Текст книги "Часовщик"

Автор книги: Родриго Кортес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Сам Томазо вполне оценил исходившую от африканских донатистов опасность, лишь когда обошел развалины Александрийской библиотеки. Только увидев сложенные из мозаики огромные монограммы Иисуса, он осознал, какой духовный подвиг совершил уничтоживший еретическую библиотеку епископ Теофил.

Удачно закончилось и противостояние с Византией. Собственно, после падения Константинополя Папы и начали дружить с османскими султанами. И именно тогда вывезенным в Италию архивам Византийской империи аккуратно повыдергивали их ядовитые зубы.

Теперь, покончив с внешней угрозой – из Африки и Азии, – Церкви предстояло навести порядок в Европе. Люди постепенно привыкали называть италийский Урбс 2727
  Урбс —Urbs – оригинальное название Рима. Отсюда выражение «Urbi et orbi» (Риму и миру)


[Закрыть] – Римом, и последним народом, сохранившим неотредактированные тексты Писаний, были евреи.

Когда Амир очнулся, с гор уже спускался слоистый вечерний туман. Он сползал на долину большими плотными кусками, обтекая стволы сгнивших деревьев и камни и укрывая от его взгляда все, что было далее нескольких шагов.

Амир приподнял голову. Вокруг сновало множество людей, но Амир видел их лишь от ног до пояса – все остальное плавало в тумане. И лишь одного человека – в пяти-шести шагах – он видел целиком.

Он сидел на корточках, оседлав тело одного из табунщиков, – голый по пояс, волосатый, с кривым мясницким ножом в руке и огромным золотым крестом на груди.

– Сердце еретика – собакам… – пробормотал человек и сделал режущее движение.

Амир с усилием приподнялся на локтях и увидел в его руке капающий кровью кусок мяса.

– Печень еретика – зверям лесным…

Амир попытался отползти от убитой под ним лошади и обнаружил, что его нога зацепилась за стремя.

– Падре Габриэль! – крикнули откуда-то из тумана. – Святой отец!

– Иду… – нехотя отозвался человек, посмотрел вокруг себя и вдруг уткнулся взглядом в Амира: – А ты почему живой?

Амир обмер.

Человек поднялся и враскачку двинулся к Амиру. Встал над ним, затем по-хозяйски сел Амиру на живот и запустил окровавленный нож ему под рубаху.

– Нет… – выдавил Амир и ухватил скользнувшее под рубахой лезвие рукой.

– Ты – еретик, – словно сквозь него посмотрел человек и сделал режущее движение.

Но Амир нож удержал.

– Я не еретик! – выдохнул он. – Я – мусульманин!

– Падре Габриэль! – снова позвали откуда-то сбоку. – Идите к нам!

Глаза волосатого человека с крестом на груди засветились сомнением.

– Как мусульманин? Разве ты не вез через границу еретическую Библию?

– Вез, – признал Амир, – но я не почитаю Христа. Я контрабандист, а не еретик.

Лицо человека с крестом на секунду наполнились болью.

– Как жаль…

Все с тем же искаженным болью лицом он огляделся по сторонам.

– И они тоже не еретики?

– У нас не было ни одного христианина, – мотнул головой Амир, изо всех сил удерживая направленный в его живот нож, – только мусульмане.

По щекам волосатого человека скатились две крупных слезы.

– А кого же я тогда скормлю моим собакам?

Сзади него появились темные силуэты двоих человек в черных рясах.

– Вот вы где, падре Габриэль, – с усилием приподняли они плачущего сумасшедшего и поставили его на ноги. – Хватит, падре Габриэль…

Амир выдохнул и стремительно выдернул застрявшую в стремени ногу, но в его горло тут же уперся ствол мушкета.

– А ты, магометанин, тихо. Руки – перед собой…

Амир покорно протянул руки вверх, и кисти быстро и умело перетянули грубой веревкой.

– А теперь встал и пошел!

За день до аутодафе к Исааку прорвался Мади аль-Мехмед.

– Я передал протест королю, кортесу и Верховному судье, – поглядывая на замерших с двух сторон молодых доминиканцев, торопливо произнес друг. – Но ответа все нет. Я надеюсь, может быть, завтра…

– Не надо, – улыбнулся Исаак, – ничего уже не надо, Мади. Ты и так для меня много сделал.

– Но конституции фуэрос…

– Брось, Мади, – тихо рассмеялся Исаак. – Нет больше конституций фуэрос, прошло наше время, старик. Теперь их время наступило.

Мади проследил взглядом за широким жестом старого менялы и уперся взглядом в исполненных чувства своей правоты молодых монахов. И, было видно, понял.

А за два часа до аутодафе Исааку разрешили свидание с давшим на него показания сыном. Рядом с ним не стояли монахи, но Исаак чувствовал: каждое сказанное слово внимательно слушают.

– Прости, отец. Я признал, что ездил к сеньору Франсиско, я не подумал, что он связан с гугенотом доном Хуаном Хосе.

Исаак отмахнулся. Инквизиторы просто обманули его сына.

– Ты же сделал все, что должен? – спросил он, имея в виду доставку письма сеньору Франсиско.

– Да, – кивнул Иосиф.

– Он знает о том, что происходит?

– Конечно, – кивнул сын. – Такое сейчас по всей стране.

– И что он сказал?

Иосиф опустил голову, а Исаак замер. Покровитель города был обязан старому еврею многим, очень многим. Более того, он уже с прошлого урожая должен был вернуть все деньги по военному займу. Чтобы подкупить охранников и бежать, хватало и десятой части этого долга, а чтобы выйти из Трибунала чистым, достаточно было заплатить Комиссару пятую долю. Но для этого недоставало одного – возврата долга.

– Грандам нравится, что евреев убивают, – неожиданно прямо ответил Иосиф. – Они не хотят возвращать свои долги по займам – по всему Арагону. И наш сеньор Франсиско не исключение.

Исаак обомлел. Он бы не удивился, если бы гранд струсил. Он бы не стал его винить, если бы сеньор Франсиско не нашел времени – война есть война. Но пожадничать?! Этого можно было ожидать от подмастерья, и старик никогда бы не подумал, что Сиснерос окажется настолько глуп.

– Боже… какой дурак!

И тут же вынес вердикт:

– Уезжай отсюда, Иосиф. Не жди конца.

– Но куда… – начал сын.

– В Амстердам, в Лондон, в Беарн – куда угодно! Главное, подальше отсюда. И немедленно.

Никогда ранее Бруно не делал столько бесполезной работы. Квалификаторы Инквизиции относили в разряд еретических книг все, что он описывал – до последнего тома, и это лишило их в глазах Бруно остатков уважения. Так что всего через месяц работы приемщиком он охотно уступил еврею-медику и за четыреста старых мараведи согласился не вносить в реестр несколько особенно ценных справочников на арабском и греческом. А еще через неделю – уже за две тысячи мараведи – «не заметил» нескольких учеников еврейской школы, спешно спасающих уже упакованную в ящики библиотеку от внезапного налета приемщика и писаря Инквизиции.

– Держи, – словно богатый сеньор, сунул он тяжеленный кошель с пятьюстами мараведи писарю.

– Спасибо, сеньор Баена… – выдохнул потрясенный такой щедростью писарь, – вы во всем Трибунале один – человек…

Бруно улыбнулся; он все лучше и лучше понимал суть Инквизиции, а в какой-то момент осознал, что и Трибунал, и Церковь, да и сама жизнь напоминает его клепсидру, построенную для сеньора Сиснероса.

Олаф и представления не имел, как это все строить, а потому расчеты взял на себя Бруно. Однако вся горькая правда была в том, что, когда он выбил затвор и подумал, что только что превзошел отца, ничего не произошло – вообще ничего! Клепсидра не работала.

Бруно поморщился. Их спасло тогда только то, что сеньор Франсиско был в отъезде; он как раз объезжал свою «римскую колесницу», в которую запряг восьмерку «римских рабов».

– Он с нас кожу с живых снимет… – словно заклинившая шестерня, все повторял и повторял Олаф.

– Знаю, – через раз отзывался Бруно, а потом сгреб все чертежи и расчеты и принялся за работу.

С бумагами в руках он обошел каждый узел титанического сооружения, но ошибки не обнаружил. Вода послушно выкачивалась из реки, поднималась и шла по акведукам, набиралась в огромную цистерну на самом верху башни, лилась на главное колесо, но вот колесо не вращалось. Оно явно было слишком тяжелым.

И тогда Бруно подумал об обычных курантах. Сила опускающегося в башню груза давила только на крайнюю шестерню, а уже затем – от шестерни к шестерне – добиралась до стрелки.

Бруно прорисовал новый чертеж, и в считанные часы плотники соорудили целый каскад колес, а эта махина тронулась и пошла.

«Каскад… – думал Бруно, исподволь наблюдая, как ученики еврейской школы бегом грузят ящики с фолиантами на телегу. – Жизнь – это каскад…»

Он хорошо представлял себе, насколько тяжелой конструкцией является такая огромная страна, как Арагон. Даже чтобы чуть-чуть ускорить ее неслышное тиканье, требовались невероятные усилия, но невидимый Часовщик знал, что такое каскад… и начал сдвигать Арагон поэтапно – с самой обычной монеты. Той самой, из-за которой Бруно чуть не залили в глотку свинец.

Лишь теперь Бруно осознал, сколько движущей силы скопил Часовщик, облегчив все мараведи по всей стране всего на треть. Лишь теперь стало ясно, сколь грамотно он поступил, убрав главный регулятор размеренного движения монеты – еврейские обменные конторы и вставив свой – орденский. Потому что лишь тогда Часовщик сумел собрать все золото страны в одних руках.

Да, кое у кого возникли сомнения, туда ли их ведут, и люди кинулись проверять церковные «чертежи». Но Часовщик и здесь не оплошал, и все первоначальные книги – греческие, арабские и еврейские – пошли в костер. Вместе с теми, кто слишком хорошо запомнил их содержание.

А потом он заменил золото медью, и невидимые куранты Арагона встали, и это было правильно, потому что, прежде чем что-то менять в механизме, часы просто необходимо остановить.

Это было похоже… Бруно на секунду задумался и вдруг вспомнил увиденный им в Сарагосе механический кукольный театр внутри курантов. Теперь этот «театр», по сути, паразит на теле часов, претендовал на то, чтобы заменить собой даже сами куранты. Уже теперь монастыри почти поглотили производство самых важных вещей, а некогда самоуверенные мастера вымаливали заказы у Церкви.

А люди только и делали, что смотрели на броские «куклы» суровых, но справедливых комиссаров и приемщиков, плохих евреев и морисков, мудрых короля и королевы, почти божественного Папы Римского, и никто не понимал, что это все – лишенный всякой практической пользы театр. Что его блеск и мишура служат лишь одному – отвлечь от созерцания всегда правдивых часов самой жизни.

– Если так пойдет, однажды вместо точного времени люди будут видеть один лишь театр, – вслух подумал он.

– Что вы говорите? – заискивающе переспросил писарь.

– Нет, ничего, – покачал головой Бруно.

Было и еще одно сходство Инквизиции с механизмом часов – потери. Что в построенной им клепсидре, что в сарагосском кукольном театре часть энергии тратилась на обслуживание самого движения, а попросту говоря, воровалась шестеренками – как сейчас.

Вот только Бруно не был шестеренкой. Его не устраивало это примитивное, до самых мелочей понятное вращение в одних и тех же пазах. И он не верил, что в мире нет чего-то несравненно более сложного и высокого.

А потом Бруно попал в кабинет одного из еретиков и обомлел. На стене прямо перед ним висела огромная, в человеческий рост, схема. Более всего эта схема напоминала огромный часовой механизм. Но это не был часовой механизм.

– Что писать? – напомнил о себе писарь.

– Подожди, – остановил его Бруно и посмотрел на прижавшегося к стене, белого от ужаса еретика. – Это что?

– Небо, – выдавил тот.

– Как так – небо? – не поверил Бруно. – Я же вижу, что это из механики.

– А это и есть механика, – глотнул еретик, – только небесная.

Бруно подошел к схеме и жадно обшарил ее взглядом. Он чувствовал, видел эту красоту… и не понимал.

– Научишь? – повернулся он к еретику.

– Вы что, сеньор Баена! – дернул его за рукав писарь. – Это же астрология!

– Помолчи, – выдернул рукав Бруно и снова обшарил схему взглядом.

Он слышал про астрологов от Олафа. У них в городе их не было, но приемный отец говорил, что на астрологии основано все: и календарь, и часы – все!

– Сначала я тебя должен алгебре научить, – внезапно подал голос еретик, – затем геометрии… а меня, я так вижу, сегодня заберут.

– Не бойся, брат, – не отрывая взгляда от немыслимо красивых парабол, тихо проговорил Бруно астрологу, – я тебя никому не отдам. Все в моих руках. Только научи.

С какого-то момента Генерал начал прислушиваться к мнению Томазо особенно тщательно. Но даже он изнемогал от нетерпения.

– Может, пора? Сколько можно ждать?!

– Рано, – качал головой Томазо.

По его данным, только две трети значимых для Арагона крещеных евреев были арестованы Трибуналом, и лишь половина из них была приговорена. А Томазо хотел, чтобы петля на шеях высокомерных грандов затянулась потуже.

– Гранды и так уже вошли в Каталонию! – едва сдерживаясь, чтобы не заорать по привычке, сообщал Генерал. – Или ты хочешь, чтобы они добрались до Арагона, а всех нас перевешали на деревьях?! Так ты дождешься! Немного осталось.

Томазо был непреклонен. К тому времени, когда мятежные, поддерживающие Австрийца гранды вошли в Каталонию, нужных Трибуналу евреев арестовали почти всех, но опять-таки большей части из них приговоры еще не были вынесены.

И только когда поддерживающие Австрийца мятежные гранды заняли соседнюю Каталонию целиком, Генерал не выдержал.

– Все, Томас, хватит! – отрезал он, услышав очередной отказ. – Ты заигрался.

Беда была в том, что ни Генерал, ни тем более Папа не проходили той школы, какую прошел Томазо. Да, они понимали, что в игре «кто кого переглядит» выигрывает лишь тот, кто сумеет не отвести глаз, но никто из них никогда не играл в эту игру в запертом темном зале, с опытными, циничными монахами на той стороне. Томазо играл, и ставка в этой игре был он сам, а в память об этом все его тело было покрыто шрамами.

Вот только теперь его противниками могли стать и теряющие терпение люди Ордена, включая Генерала.

– Хорошо, – согласился Томазо. – Начинаем.

Все кончилось, когда в Сарагосе одновременно сожгли около восьмисот евреев – от двенадцати до девяноста двух лет. Преследования, как по команде, прекратились, а все свободные силы Инквизиция бросила на сортировку конфискованных еврейских архивов.

Бруно это не расстраивало; к тому времени он стал владельцем доброй полусотни домов, огромной библиотеки по астрологии, алгебре и геометрии, приличной суммы денег и небольшого пригородного поместья. Туда он, кстати, перевез и отца, и астролога.

Олаф давно уже ходил сам, постепенно отважился поглядывать на окружающий мир, и наступил миг, когда он попросил дать ему инструменты. Понятно, что Бруно мгновенно привез в поместье целую часовую мастерскую, но Олафа заинтересовали только самые маленькие инструменты.

– Я маленький человек, – опустив голову, произнес он, – и я хочу сделать маленькие куранты… вот такие.

Бруно опешил: Олаф показывал пальцами размер перепелиного яйца.

– Зачем тебе куранты как яйцо? – кое-как, жестами, спросил он глухого отца.

Олаф опустил голову еще ниже.

– Я долго сидел в камере. Очень долго. Я очень скучал по часам. Но камера маленькая, а куранты большие. Если бы у меня были маленькие куранты, я мог бы спрятать их в задницу, и охрана бы их не нашла. А я бы их вытаскивал и смотрел, сколько времени уже сижу.

Бруно прикусил губу.

– Я привезу тебе самые маленькие инструменты, какие найду. Надеюсь, что ювелирные подойдут…

А к ночи, когда дворецкий укладывал Олафа спать, Бруно отправлялся в библиотеку, садился рядом с астрологом и начинал изучать то, что оказалось прекраснее всего, – небо. Из толстых, витиевато написанных книг следовало, что небо походит на обычные часы.

– Это Великий Индиктион, – разложил последнюю, самую главную таблицу астролог.

– А что это?

– Звезды постоянно перемещаются, – серьезно произнес астролог, – но еще египтяне выяснили, что, когда проходит 532 года, звезды становятся в то же самое положение. И все повторяется. Как на циферблате.

– Но кто же тогда Часовщик? – потрясенно выдохнул Бруно. – Кто заводит эти куранты? Неужели Бог?

– Я не знаю, – честно признал астролог. – Я знаю одно: человеческая судьба, да и судьбы стран и провинций тесно связаны с движением звезд.

Бруно впился глазами в таблицу. Получалось так, что и разрушение невидимых часов Арагона, и создание новых невидимых часов – с пока еще неясной целью – прямо зависят от перемещения небесных светил. И это было совершенно логично, ибо каждая шестеренка курантов неизбежно зависит от механизма в целом; лишь благодаря ему она и вращается!

«Как я мог этого не понимать раньше?!»

А на следующий день Бруно вызвал к себе Главный инквизитор.

– Руис Баена?

– Да, святой отец, – кивнул Бруно.

– Это ведь ты описывал и сортировал еврейские архивы…

Бруно насторожился. Слишком уж многое из архивов он позволил выкупить самим евреям.

– Да, святой отец, – стараясь не делать паузы между его вопросом и своим ответом, признал он.

– И конфискованные долговые расписки описывал и отправлял в Сан-Дени ты…

– Да, святой отец.

– Значит, тебе и оставшиеся архивы в Сан-Дени везти, – удовлетворенно чмокнул губами Главный инквизитор. – Кстати, это ведь именно они тебя к нам направили…

Бруно напрягся. В Сан-Дени, главный монастырь Ордена и крайне опасное для чужака место, можно было попасть или случайно – как он сам когда-то, – или по их собственному запросу.

«Неужели по мне был запрос?»

Ему было очень не по себе. Но отказаться было немыслимо.

– Как прикажете, святой отец.

Томазо лично просмотрел свезенные изо всех провинций Арагона архивы ссудных лавок и обменных контор и лично отложил в сторону первоочередные. А потом он выехал в Каталонию и в качестве пробы попросил о личной встрече одного из провинциальных грандов – сеньора Франсиско Сиснероса.

Как ему чуть позже рассказали агенты, Сиснерос долго колебался, надо ли ему принимать приглашение столь низкого происхождением человека, но Томазо понимал, на какие клавиши следует нажимать, чтобы заинтриговать человека. И не ошибся: услышав, что сеньор Хирон прибыл с поручением от Короны и Ордена, гранд не утерпел и довольно быстро нашел его в маленьком гостином доме маленького каталонского городка.

– Вы, как я понимаю, сеньор Томазо Хирон? – спросил высокородный гранд, как только вошел.

– Совершенно верно, – изящно поклонился Томазо.

– И что у вас за дело?

Томазо жестом пригласил гранда присаживаться и присел сам.

– Речь идет о ваших долгах.

– Моих долгах? – опешил гранд и тут же начал наливаться гневом: – Ну-ка, объяснитесь… и вообще… вам-то какое дело до моих долгов!

– Вы должны королю, – пожал плечами Томазо, – и, разумеется, Ордену.

– К-королю? – выпучил глаза гранд и огромным кулаком застучал себя в широкую грудь. – Я? Должен?! Королю?!! Да еще и Ордену! Да как ты смеешь?!

Томазо пожал плечами, сунул руку в тубу хорошей кожи и вытащил свиток. Протянул Сиснеросу и, не дождавшись встречного движения руки, положил свиток на стол.

– Здесь нотариальные копии ваших долговых расписок.

Гранд – все еще не в силах успокоиться – гневно пыхнул и небрежно взял свиток со стола. Развернул, вчитался и в совершенном изумлении поднял брови:

– Откуда это у вас?

Томазо усмехнулся – теперь он мог себе это позволить.

– Это ведь ваши долговые расписки?

Он совершенно намеренно не ответил на вопрос – просто чтобы гранд понял, что их позиции, по меньшей мере, равны. Но и гранд не собирался уступать.

– Я спросил, откуда это у вас, – уже с угрозой повторил он.

– Вы и сами прекрасно знаете, откуда, – решил немного сдать назад Томазо. – Из архива Исаака Ха-Кохена. И это – ваш заем. Ведь так?

– Да, это мой заем, – мрачно признал гранд и швырнул свиток обратно, почти в лицо. – Но ни короля, ни Орден, ни тем более тебя это дело не касается.

– Ошибаетесь, – покачал головой Томазо. – Дело в том, что Исаак Ха-Кохен был крещен, а около полутора месяцев назад его арестовал Трибунал…

Сеньор Франсиско мрачно жевал ус и явно не собирался это никак комментировать.

– А три недели назад Исаак Ха-Кохен был признан виновным в жидовской ереси и приговорен к конфискации всего имущества и последующей релаксации 2828
  Релаксация (relaxatio) – акт, которым инквизиторы передают преступника светскому судье для присуждения к уголовной каре


[Закрыть].

Гранд непроизвольно напрягся, и Томазо понимал почему. Из переданного братом Агостино секретного реестра следовало, что Ха-Кохены неоднократно помогали гранду, и старый меняла оправданно ожидал того же.

«Но ты не помог…» – промелькнула у Томазо ненужная в общем-то мысль, и прошлое снова заявило о себе – тянущей болью в сердце.

Там, в монастыре, много лет назад, они с Гаспаром кидались на помощь каждому, – едва отбрасывали противника назад, а потом им самим стало туго, и вот здесь и стало ясно, кто есть кто. Да, из тех, кто струсил, в орденскую школу не прошел никто, но почему-то легче на сердце от этого не становилось – ни тогда, ни сейчас.

– Это личное дело Исаака Ха-Кохена, – насупился гранд, – я к его жидовской ереси никакого отношения, слава Всевышнему, не имею.

– Верно, – легко согласился Томазо, – но по закону, кстати, утвержденному кортесом, конфискованное имущество еретика переходит Церкви и Короне. В число этого имущества входят и ваши долговые обязательства – все до единого.

Сеньор Сиснерос побледнел, а на его висках выступили крупные капли пота.

– Таким образом, – завершил Томазо, – вы теперь должны не терпеливому Исааку Ха-Кохену, а Его Высочеству и Церкви.

Гранд шумно глотнул. Он явно был в растерянности и не мог решить, как на это реагировать.

– И сколько?..

Томазо развернул так и валяющийся на столе перед ним свиток, разгладил и, прижав ладонью, ткнул в цифры пальцем.

– Здесь указано, что вы обязались вернуть заем той же монетой, какой брали, – напомнил он, – и по нынешнему курсу это означает, что вашего родового поместья уже не хватает.

– Да я тебя!.. – рванулся через стол сеньор Сиснерос, пытаясь ухватить Томазо за грудки.

Томазо отскочил.

– Мерзавец! – перекатился через хрустнувший стол гранд и выхватил шпагу. – Иди сюда!

Томазо тоже вытащил шпагу, легко пропустил кинувшегося гранда мимо себя и уже на излете ткнул его острием под колено. Гранд взревел, попытался развернуться и, не понимая, что с ним происходит, рухнул на пол. А Томазо подошел к столу, взял нотариальную копию и уже с полным правом швырнул ее поверженному гранду в лицо.

– Если вы не признаете долга, я поставлю об этом в известность всех рыцарей королевства, – внятно произнес он. – Вы понимаете, что это будет означать для вас.

Лицо силящегося встать гранда приобрело густой свекольный цвет. Он понимал.

– А если признаете, король… может быть… пожалует вам ваше поместье обратно.

В считанные недели в аналогичном положении оказались практически все мятежные гранды Кастилии, Каталонии, Валенсии, Арагона и Наварры. Каждый из них десятки раз закладывал земли и поместья, чтобы построить океанский корабль или выступить на войну. Почти никто из них не собирался защищать евреев, полагая, что с гибелью заимодавца исчезнет и сам заем. И никто и представить не мог, что наследниками их долгов по закону станут Церковь и Корона – те, с кем они и сцепились.

Но главное – все они были заложниками своей фамильной чести. Не отдать долг было для грандов так же естественно, как плюнуть, но вот допустить огласку… это было так же немыслимо, как при множестве свидетелей бежать с поля боя.

Бруно в числе множества других присланных в Сан-Дени приемщиков завели в огромный, до потолка набитый связками документов зал, а затем дверь скрипнула, и на пороге появились два здоровенных монаха – с третьим на руках.

– Вон туда, – распорядился едущий на своих собратьях монах, – за стол.

Монахи пронесли его за стол, усадили, пододвинули стул, бережно поправили под столом безжизненные ноги, разложили на столе бумаги и, почтительно поклонившись, вышли. Бруно пригляделся, и внутри него похолодело – за столом сидел тот самый монах – с вилкой в пояснице.

– Ну что, детки, – наклонился над столом монах, – будем знакомиться. Меня зовут Гаспар.

Бруно опустил глаза вниз и тут же заставил себя поднять подбородок повыше. Даже отец признал его не сразу, а уж этот…

– Работа у вас будет нудная – смерть, – с усмешкой предупредил Гаспар. – Но вернуться назад до того, как она будет закончена, даже не надейтесь.

– А что мы будем делать? – подал голос кто-то.

Гаспар улыбнулся и обвел руками вокруг себя.

– Сортировать еврейские архивы – все, до последней бумажки.

Монахи охнули.

– Я не могу задерживаться надолго, брат Гаспар, – вышел вперед один из них, – у меня работы в Уэске – невпроворот.

– Имя, – коротко распорядился Гаспар.

– Кристобаль, – сделал еще один шаг вперед монах, – брат Кристобаль де ла Крус.

Гаспар кивнул, достал из стопки лежащих на столе бумаг одну и некоторое время что-то в ней высматривал.

– А… вот, нашел. Кристобаль де ла Крус. Присвоил из имущества Церкви и Короны два публичных дома, три питейных заведения, цирюльню и шестнадцать харчевен… Ого, какой размах!

Монахи замерли. Здесь по запросу Ордена были собраны одни приемщики, и без греха не был никто.

– Я могу тебя вернуть назад, Кристобаль, – с выражением крайней симпатии на лице кивнул Гаспар. – Даже карету дам… вместе с почетным караулом. До самой камеры под руки доведут…

В зале мгновенно воцарилась тишина.

– Но если вдруг передумаешь и захочешь остаться с нами… чтобы работать, как маленький послушный ослик… несколько месяцев подряд… за тарелку похлебки, я тебя пойму и отговаривать не стану.

По залу пронеслась волна вздохов.

– А что потом? – набрался отваги кто-то сзади. Гаспар улыбнулся.

– Поймите, деточки мои, ваше будущее делается здесь, в этом зале. Не в Уэске. Не в Сарагосе. И даже не в Мадриде. Только здесь. Так что мой вам совет: постарайтесь мне понравиться.

Монахи потрясенно молчали.

Гаспар отдал первые распоряжения по сортировке и откинулся на спинку стула. Когда стало ясно, каких размеров достигло в Трибуналах воровство, кое-кто в Риме потребовал чистки – по всем правилам – со следствием, приговором и релаксацией в конце. Чтоб неповадно было…

Лишь с огромным трудом Генерал уговорил Папу этого не делать и оставить все, как есть. К тому времени следователи Ордена уже прижали нотариусов и знали схемы присвоения как свои пять пальцев. Следующим звеном были приемщики.

В силу своего положения приемщики знали больше, чем нотариусы. Многое похищалось, минуя юридическое оформление – прямо из домов еретиков и евреев. Теперь следовало постепенно привести приемщиков к мысли, что сотрудничество с Орденом для них – единственный выход, а значит, нужно рассказать, а затем и собственноручно записать все и обо всех – вплоть до комиссаров и епископских племянников.

Гаспар усмехнулся. В такой ситуации только полный дурак стал бы судить проворовавшихся инквизиторов, ибо страх разоблачения держит человека в повиновении не хуже стального крючка и куда как сильнее, чем само разоблачение. А значит, не пройдет и года, и агентами Ордена будет наполнена вся Святая Инквизиция – сверху донизу. И будут они работать на Орден всю их жалкую жизнь. И чем выше поднимется каждый из них по лестнице славы и заслуг, тем сильнее будет его страх потерять достигнутое и тем больше пользы принесет он делу Ордена.

«Главное – не передавить и дать понять, что обо всем можно договориться, – оглядел Гаспар бывших приемщиков. – А то побегут…»

Бруно поймал на себе взгляд Гаспара уже в конце дня, перед ужином. Обезножевший монах какую-то долю секунды явно силился вспомнить, откуда он знает этого приемщика Трибунала, но затем его отвлекли, и кто такой Руис Баена на самом деле, он так и не вспомнил.

«Руис Баена?!» – охнул Бруно.

Только теперь до него дошло, что как только Гаспар начнет просматривать огромный список прибывших в Сан-Дени приемщиков детально, он сразу поймет, кто перед ним. Ибо документ на имя Руиса Баены, каллиграфа монастыря Блаженного Августина, был взят с его обездвиженного тела – там, на кухне епископа Арагонского.

«Бежать, – понял Бруно, – немедленно!»

Похоже, об этом думала чуть ли не четверть бывших приемщиков. По крайней мере, они уже теперь разбились на группы и жарким шепотом обсуждали услышанное.

– Слышь, брат, – внезапно тронул его за рукав так некстати заявивший о себе Кристобаль де ла Крус, – бежать отсюда надо. Ты не думаешь?

– Не думаю, – мотнул головой Бруно. – Они не станут нас отдавать под суд. Скорее попытаются использовать.

Он знал, что экономный мастер, прежде чем переплавить шестерню, проверит, а не пригодится ли она в другом месте.

– У меня там, в Уэске, не только эти шестнадцать харчевен… – с сомнением покачал головой Кристобаль. – Есть за что железные сапожки с угольками надеть…

Бруно понимающе закивал. Он был в еще худшем положении, но обсуждать это не собирался. Неторопливо оглядел монастырский двор: высокие стены, четверо охранников у ворот… медленным шагом прогулялся до монастырской тюрьмы и замер. У стены в зажимающих голову и руки колодках сидел Амир – черный от загара, обветренный, заросший – и рядом еще четверо морисков.

– Ты?!

Амир поднял на него мутный взгляд.

– Ты что здесь делаешь?! – не мог поверить увиденному Бруно.

– Арестован… – облизнул потрескавшиеся губы соседский сын, – за контрабанду…

Бруно сосредоточился. Бежать из монастыря в одиночку было непросто, но во всем Сан-Дени Амир был единственным, кому он доверял. Бруно окинул взглядом замки колодок – примитивные, как часы на трех шестернях, – он видал и такие.

– Сегодня ночью уходим, – одними губами произнес Бруно. – Ты пойдешь?

– Да… – так же беззвучно и решительно сложились губы Амира.

Мади аль-Мехмеду предлагали подать в отставку несколько раз, в основном второстепенные чиновники магистрата. Но судья знал, откуда ветер дует, и уперся.

– Меня люди избирали. Ждите следующих выборов.

– Зачем тебе ненужные хлопоты? – мягко уговаривали его. – Ты ведь все равно ничего сделать не можешь…

Это было так. Уже когда Олафа сдали Трибуналу, городу словно сломали хребет, и на казнь Исаака люди смотрели уже как на неизбежность. Даже те, кому покойный Исаак остался должен деньги по вкладам, не смели просить ни о чем. Церковь и Корона охотно отбирали у приговоренных евреев и еретиков чужую собственность и чужие долговые обязательства, легко рушили чужие сделки, но никому и ничего возмещать не собирались.

– Грех быть такими корыстными, – как-то пристыдил за неуместный вопрос прихожанина падре Ансельмо. – Инквизиция – это дело Веры, а потому конфискация – не грабеж, не налог, не наследование, а часть справедливого возмездия за грех.

– Но ведь пострадал не только Исаак, но и я, – возразил прихожанин, – а я-то ни в чем не виноват.

– Ты имел дело с еретиком, – сухо парировал падре Ансельмо, – и ты считаешь себя чистым перед Церковью?

После этого охота задавать вопросы отпала, тем более что к моменту казни Исаака через Трибунал прошла едва ли не четверть горожан. Как правило, никого даже не приходилось пытать: едва осознав, что на них пришел донос, горожане мгновенно принимались каяться.

В этом был свой смысл. То, что брат Агостино не выносит оправдательных вердиктов, люди усвоили крепко. А потому на каждой службе в Церкви Пресвятой Девы Арагонской стояли по два-три десятка человек в позорящих балахонах с желтыми косыми крестами на спине и груди – иногда целыми семьями. И каждый понимал, что это значит: если придет второй донос, они получат статус рецидивистов, а таких, при желании брата Агостино, можно запросто ставить на костер.