Текст книги "Портрет Дженни"

Автор книги: Роберт Натан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава четырнадцатая

У меня был день, до краев налитый счастьем, и какие бы беды ни обрушивались потом, мне хватит его до конца жизни. Чистого, ничем не замутненного счастья, какое выпадает на долю лишь немногих мужчин и женщин. Ибо дали даже самой светлой любви рано или поздно начинает застилать туман житейских мелочей и взаимных обид. А наше щемяще короткое счастье, радость наших встреч не омрачило ни единое облачко. До тех пор, пока не разразилось…

Дженни должна была отплыть утром на борту «Мавритании» (так странно было услышать, что она будет пассажиркой ныне уже не существующего судна). И по молчаливому уговору мы ни разу не заговорили о том, где она проведет эту ночь. Само собой разумелось, что она останется у меня.

Мы поужинали в «Альгамбре», выбрав столик, откуда лучше всего была видна моя роспись (и надо ли добавлять, что она ей понравилась). А потом мы вышли на вечернюю улицу и не спеша направились домой. Солнце давно зашло, но сумерки были еще полупрозрачны, и небо на западе изумрудно светилось. Первая звезда затеплилась над затихающим городом.

И я задал Дженни вопрос, не дававший мне покоя: она ли стояла тогда в галерее, перед картиной Элен Сойер, закрыв лицо руками?

– Да, это была я, – подтвердила Дженни. – Тебе не померещилось.

– Но почему же ты плакала?

– Сама не знаю… Понимаешь, там, на картине была река. Я даже запомнила ее название: Пэмит. Просто река и крутой берег. И вдруг мне показалось, что я откуда-то знаю это место и с ним связано что-то зловещее. И стало так тяжко на душе, что навернулись слезы… Да, я хотела подойти к тебе, но не могла: уже надо было возвращаться. И понимаешь, каждый раз, когда мне вспоминалась потом та река на картине, – сжимало сердце. Даже вот сейчас… – Она зябко передернула плечами. – Лучше б ты не спрашивал меня об этом.

– Наоборот, – сказал я и взял ее за руку. – Сейчас расскажу тебе про эту речку, которую, знаю как свои пять пальцев, и вот увидишь, глупышка, все твои страхи рассеются. Пэмит – самая спокойная и безобидная речка из всех впадающих в залив там, на Кейп-Коде. И такая неглубокая, что утонуть в ней почти невозможно. Даже маленькие ребятишки безбоязненно бултыхаются в ней и бродят в камышах. А в отлив вода так сильно отходит от берегов, что вблизи от устья все кому не лень собирают на обнажившемся дне венерок и других съедобных моллюсков.

Дженни внимательно слушала меня, но я чувствовал по ее напряженной ладони, что непонятный страх до сих пор не исчез.

– Ладно, не надо больше об этом, – попросила она. – Наверно, я и правда, глупая трусиха… Расскажи лучше о Париже – куда мне в первую очередь пойти и что увидеть. Тетя сказала, что мой коллеж находится в Пасси, – это далеко от того места, где ты жил?

Я начал рассказывать, и так незаметно мы дошли до дому. Миссис Джекис, слава Богу, было не видать. Поднявшись наверх, мы не стали зажигать огня: в сумерках казалось даже как-то уютней, комната не выглядела такой голой. Мы уселись рядышком на кровати, и я продолжил свой рассказ о Париже.

Я рассказал об Арне и о нашем мэтре Дюфуа, о Clos des Lilas, куда мы отправлялись в те нечастые дни, когда у нас водились деньжата, и о маленьком бистро на Boule Miche, где жил один из моих друзей – в комнате, похожей на корабельную каюту, и вечная река текла прямо под его окнами…

– И все это ты скоро увидишь, – подытожил я. – Даже завидно.

– Но когда-нибудь потом мы все равно побываем там вместе, правда? – Ее голова легла на мое плечо, и я ощутил волнующий запах ее волос. – Ты веришь?

И, обнявшись, мы стали обсуждать маршруты наших будущих прогулок по Парижу. Как мы непременно побываем в Люксембургском саду и обязательно станцуем на Place Pigalle в день взятия Бастилии, а потом поедем в St. Cloud и выпьем там под каштанами молодого вина…

И тут раздался стук в дверь. До конца дней буду я помнить это звук, отдавшийся, казалось, в каждой моей клетке. И когда на исходе жизни ко мне постучится смерть, я знаю: то будет точно такой же мертвенно костяной звук.

Дверь распахнулась. На пороге воздвиглась миссис Джекис – ледяное лицо, скрещенные на груди руки.

– О нет, только не здесь, не в моем доме! – Ее голос дрожал от праведного негодования. – Всему есть предел, друзья мои. Этот дом всегда был пристойным местом, и я намерена сохранить его таковым! – И, нацелив на Дженни свой гневный перст, он выкрикнула: – Вон отсюда!

На какой-то миг я словно окаменел, и это спасло и меня и миссис Джекис – не знаю, что мог бы я натворить под горячую руку и чем бы все это кончилось. Но когда я обрел дар речи, было уже поздно: Дженни встала и, отвернувшись, чтобы я не видел ее стыда, неверными шагами двинулась к креслу, где лежали ее пальто и шляпа.

– Не слушай! – вскочив на ноги, крикнул я. – Не слушай ее! Пусть убирается сама!

– Я в своем доме, – с ледяной мягкостью напомнила миссис Джекис. – Может быть, вызвать полицию?

– Прости, Эдвин. – Дженни уже надевала пальто. – Я не знала…

– Постой! – Я схватил ее за руку.

– Я сказала – вон! – снова раздалось с порога.

– Пусти! – Дженни вырвала руку с силой, которой я от нее не ожидал. – Слишком поздно, Эдвин. Уже не вернешь… – Нагнувшись, она взяла стоявший у двери саквояж.

– Тогда я с тобой… Не пущу тебя одну!

– Не надо… – Дженни покачала головой. – Мне есть куда пойти. Но тебе – нельзя.

Не было силы, которая удержала бы меня в ту секунду, но ее «нельзя» – пригвоздило к месту. В этом слове была бездна, вновь разверзшаяся между нами.

Миссис Джекис посторонилась, давая Дженни пройти. Но в дверях Дженни обернулась.

– До встречи, Эдвин! – Казалось, голос ее донесся не с порога комнаты, а откуда-то из дальнего далека. И глаза, родные и любящие, грустно глядели оттуда же, с неведомого мне берега. – Я вернусь. Но не так… Вернусь, чтоб всегда быть вместе. Жди меня, ладно?

И она ушла. Замерли быстрые шаги на лестнице. И глухо стукнула дверь, выпуская ее в ночь.

Глава пятнадцатая

Назавтра же я расстался с миссис Джекис. И вообще решил на время уехать из города, тем более что приближалось лето. И мне в моем одиночестве хотелось встретить его с Арне, на Кейп-Коде.

Мэтьюс и мисс Спинни дружески попрощалась со мной. Он подарил мне складной мольберт, принадлежавший ранее не кому иному, как Фромксу, а мисс Спинни вручила бутылку бренди, чтобы, как она выразилась, «пальцы крепче держали кисть».

– И жду от вас еще один натюрморт с цветами, – сказала она. – Два с половиной на четыре или чуть больше. А еще хорошо бы какую-нибудь старую церковь – я их очень люблю. Особенно небольшие сельские, с высокими колокольнями… Ну, до свидания, Эдвин, Господь вас благослови. И смотрите, не утопитесь в море.

– С чего бы это мне захотелось топиться? – удивился я.

– Мало ли, – не без лукавства пожала плечами мисс Спинни. – Мужчины непредсказуемы, особенно если они художники и к тому же молодые… Что до меня, то я не доверяю морю. И на корабль меня не заманишь.

– Ну и зря, – сказал я. – А вдруг в вас влюбился бы капитан?

Она как-то странно посмотрела на меня, и неожиданно я увидел, что она краснеет. Боже, я и не воспринимал ее в этом плане…

– Предпочитаю сухопутные варианты, – проговорила мисс Спинни и вернулась к своим бумагам.

Мэтьюс проводил меня до дверей.

– Я уверен, что портрет удастся продать в один из музеев, – сказал он. – И возможно, скоро. Рад, что мы повстречались с вами, Эдвин. Не сомневаюсь: этот город еще услышит ваше имя. Вы хорошо потрудились зимой, мой мальчик, и заработали себе отдых. Отличной вам погоды! Только помните: никаких пейзажей. Оставьте дюны Иствуду.

– Мне гораздо интересней рыбаки, – сказал я.

– Рыбаки? – В голосе Мэтьюса слышалось сомнение. – Н-да…

– Написать так, чтобы все дышало противоборством, – не отступал я. – Один на один с морем. Ранним утром. С рыбой, бьющейся в сетях там, под водой.

– Послушайте, Эдвин, – Мэтьюс положил мне руку на плечо, – в мире слишком много рыбы. И слишком мало женщин, на которых хочется долго-долго смотреть. – Он вздохнул. – Не забывайте этого, друг мой.

Поезд отходил в полночь, и я попросил Гэса подвезти меня до вокзала. Мы ехали по ночному городу, мимо темных глазниц опустевших до утра небоскребов, и уже не верилось, что только вчера вот здесь, рядом со мной сидела Дженни. Теперь на этом месте лежали мои вещи: в одном узле краски, кисти, холсты и складной мольберт, в другом – одежда. Букетик фиалок, уложенный в бумажный пакет, покоился в моем кармане. Цветы привяли, но еще сохранили свой тонкий аромат. И к нему примешивался еще один еле уловимый запах – запах ее волос… Или только казалось?

– Просто ты думаешь о ней, оттого и мерещится, – проговорил Гэс, когда я сказал ему об этом. – Но не теряй надежды, Мак. Кто знает, может, вы встретитесь куда раньше, чем думается. В этом мире порой случаются самые неожиданные вещи. Возьми хотя бы мой народ… – Он, конечно, не мог упустить случая сесть на своего философского конька. – Они думали, им не выбраться из Египта. Но прекрасно выбрались. А зачем? Чтобы суметь потом написать Библию. О чем тогда не могли и догадываться.

– Они и не должны были догадываться, – сказал я.

– Ты имеешь в виду: Он возвестил им. Да, но что Он возвестил? Вот что хотелось бы мне знать.

– Мне кажется. Он сказал это достаточно ясно, – заметил я.

– Но не для меня, – упрямо мотнул головой сидящий за рулем философ. – Я все еще пытаюсь это разгадать. Мне ясно одно: то была благая весть. Но хотелось бы знать больше…

В таком духе мы беседовали до самого вокзала.

Когда машина остановилась, я протянул Гэсу деньги за проезд, но он отвел мою руку.

– Не о чем говорить, Мак. Я не включал счетчика. Достаточно заработал на тебе вчера.

Мы стали прощаться.

– Осенью увидимся, – сказал я.

– Обязательно, – кивнул он. – Может, черкнешь мне открытку, а?

Перед тем как взять свои вещи, я, поколебавшись, спросил:

– Как думаешь, Гэс, Бог хочет сказать мне что-то? – Спросил как бы полушутя, но там, в глубине, мне было не до шуток.

– Я не исключил бы этого, – ответил Гэс.

– Но что?

– Откуда мне знать. Мак…

Назавтра в полдень я подъезжал к Провинстауну. Когда позади остался мост в Баурни и в окно ворвался теплый ветерок, напоенный запахами хвои и молодой листвы, я почувствовал, как в меня живительной струей вливается умиротворяющий покой лета. В Ярмуте во дворах и вдоль улиц уже распустилась сирень, а в садах Брюстера груши и сливы стояли все в цвету, будто осыпанные снежком. И наконец за холмами Труро открылся залив – сверкающий на солнце простор, синей, чем крылья синей птицы, и там вдали, на горизонте еле различимые домики Плимута.

Арне встретил меня на вокзале. У него была комната в западной части города, недалеко от верфи Фуртадо, и он повел меня туда помыться и привести себя в порядок.

Когда мы поднялись по лестнице и Арне отворил свою увешанную неистовыми картинами келью, я подошел к окну – и словно окунулся в прошлое. Все было как прежде. Так же кружились и кричали чайки над волнами, так же пахло рыбой и водорослями, а внизу, на песчаном берегу какой-то малый постукивал молотком, ремонтируя шлюпку. В гавани собралось множество рыбацких судов, и среди них красовалась шхуна «Мэри П. Гуларт». Сразу узнал я и «Бокаж», тунцелов Джона Уотингтона – взрезая волны, он шел на всех парах со стороны Труро, и пена вскипала у его носа.

Мы с Арне вышли из дому, когда солнце уже скрывалось за холмами на том берегу залива, и зажглись маяки – рубиновый свет на Вуд-Энде и белый на Пойнте. Мы двинулись к рыбацкой пристани – мимо скобяной лавки Дайера и гаража Пэйджа, мимо почты, что стоит под старыми вязами на углу маленькой площади. Туристы и отпускники еще не появлялись, видимо, ожидая устойчивого тепла, и город жил своей обычной неспешной жизнью – Провинстаун собственной персоной. Бронзоволицые рыбаки сидели, развалясь на скамейках, или прохаживались по тротуарам, переговариваясь на своем невообразимом жаргоне, где едва ли не каждое второе слово было португальским. Проплывали в ранних сумерках стайки смешливых девушек – то там, то здесь, перебрасываясь шутками с морской братией.

Мы зашли поужинать к Тэйлору, и я заказал «чаудер» – густую похлебку из рыбы, моллюсков, свинины и овощей, которую здесь готовили, как нигде. И пока мы ждали заказ, Арне выкладывал мне местные новости. Разумеется, прежде всего о художниках. Про Джерри Фарнсворта, который все еще обитает в своей старой студии, про Тома Блэкмена, который снова ведет в колледже класс гравюры, и прочее в том же духе. Ну, а я, естественно, рассказал Арне о портрете. Услышав, что Мэтьюс надеется продать картину в один из музеев, приятель мой пришел в ужас.

– Неужели ты позволишь, Эд? – загрохотал он. – В музей?! Это же смерть для художника!

– А что ты скажешь об Инессе или Чейзе? – пробовал возразить я.

– Они мертвы! – Тон Арне был непререкаем. – Их время прошло, и со всем этим покончено.

– Я так не думаю.

– Да что с тобой, Эд? – Во взгляде Арне читалось что-то вроде сочувствия. – Прошлое осталось позади, оно больше не существует! Или тебе это не ясно?

– И однако существует Рембрандт, – сказал я. – И Ван Гог. И с ними отнюдь не покончено… Прошлое не позади нас, Арне, – оно вокруг нас. Не знаю, как ты, но я особенно остро чувствую это здесь, на Кейп-Коде. Вглядись в эти приливы и отливы – разве они не те же, что годы и столетия назад? А рыба – разве она не так же бьется в сетях, как билась при Вашингтоне или Линкольне? – И принимаясь за еду, которую нам в этот момент принесли, я добавил, чтобы смягчить остроту дискуссии: – Честно говоря, Арне, я и сам только сейчас стал об этом задумываться.

– Художнику вредно слишком много думать, – было сказано мне в ответ. – Это мешает чувствовать цвет.

И пока не опустели наши тарелки, не утихал наш спор о тонах и контурах, линиях и символах, формах и массах. Спор такой жаркий, что старый Тэйлор даже выглянул в зал, обеспокоенный шумом.

– Говорю тебе еще раз, – кричал Арне, нервно комкая бороду, – мы должны вернуться в детство! Мы должны вернуть этому поблекшему худосочному миру первозданную яркость красок! Цвет нужен лишь для одной-единственной цели: смотреть на него! К черту умников! Не мудрствовать, а – рисовать! Как дети!

– Стало быть, ты считаешь, что детям будет понятна твоя живопись? – спросил я.

Боже, с каким презрением взглянул на меня мой приятель!

– Художника может понять только художник! – прогремел он, с такой силой потянув себя за бороду, что я стал всерьез опасаться за ее сохранность. – Вернее, попытаться понять! Ждать понимания от масс по меньшей мере наивно. – И добавил: – К тому же музеи всегда заполнены детворой.

Я с трудом сдержал улыбку. В этой восхитительной непоследовательности был весь Арне. И возражать что-либо, конечно, уже не имело смысла.

Но когда мы, поужинав, вышли на улицу и направились домой, Арне удивил меня еще больше.

– А эта девушка, с которой ты писал портрет, приедет сюда летом? – неожиданно спросил он.

– Да, – как-то бездумно вырвалось у меня. – Только не знаю, когда.

– Пожалуй, я тоже напишу ее портрет, – сделал Творческую заявку мой приятель.

Я тихо рассмеялся в темноте, представив, что это был бы за портрет. Но тут же мне стало не до смеха. Я вдруг по-новому остро ощутил, как неизмеримы пространства, простершиеся между нами. Этот воздух, которым я сейчас дышу, быть может, он ветерком гладил ее волосы – но когда, сколько лет назад? Над Провинстауном ночь, но над Гавайями сияет полдень, а где-то над Уралом уже встает завтрашнее солнце. А позавчерашнее светило – что если лучи его все так же прогревают большой плоский камень на опушке того леска? Вчера… позавчера… завтра… – что мы знаем обо всем этом?

«Я вернусь. Но не так… Вернусь, чтобы всегда быть вместе». Нет, ее последние слова не обещали скорой встречи. И наверно, зря я утвердительно ответил на вопрос Арне. Вряд ли ей успеть до конца лета, как бы она ни спешила. Но не мог же я объяснить ему это. Не мог и не хотел.

Мы молча шагали по опустевшей улице, как-то по-домашнему уютно освещенной невысокими фонарями. Не спеша шагали, полной грудью вдыхая живительно чистый влажный воздух, в котором смешались запахи моря и ароматы цветущих садов. Чуть покачивались во тьме мачтовые огни «Мэри П. Гуларт», и бессменно несли свою световую вахту прожектора маяков, а над всем этим тихо мерцали далекие звезды, чьи лучи века и века летели к нам через бездны пространств. Наверно, для них тоже не существует границ между «вчера» и «сегодня»…

Город засыпал. И люди, и чайки, дремлющие на пустынных палубах рыбацких судов, а то и прямо на воде. И единственными звуками, которые мы слышали, шагая к дому, были звуки наших шагов.

Глава шестнадцатая

Я был рад встрече с Провинстауном, но не хотел оставаться в нем на все лето. От денег, полученных за портрет, у меня еще оставалось больше двухсот долларов, и я решил снять домик в Труро, старом рыбацком гнезде, что лежит к югу от города – там, где впадает в залив река Пэмит. Я выбрал Труро потому, что бывал там раньше и успел полюбить те места.

Поиски мои быстро увенчались успехом, хотя снятый мною домишко, пожалуй, вернее было бы назвать хижиной. Зато стоял он на высоком берегу, окруженный соснами, сквозь ветви которых виднелась текущая внизу река. Воздух здесь был родниковой свежести, а шум ветра в ветвях сливался с мерным шумом недалекого прибоя в единую мелодию нерушимого земного покоя.

В часы отлива Пэмит – всего лишь узенькая ленточка воды, струящаяся среди тростников. Но в полнолуние, когда прилив достигает апогея, река разливается, затопляя болотистую низину, и можно себе вообразить, каковы были разливы в те времена, когда еще не наросли песчаные наносы в устье, – тогда, говорят, Пэмит была в низовьях так глубока, что в нее десятками заходили вельботы, укрывавшиеся тут от непогоды.

Но то было давно. Сегодня Пэмит – маленькая речка. Она берет начало от родников всего в нескольких сотнях ярдов от океанского берега. Невысокие прибрежные дюны не дают родившемуся потоку влиться в океан, и ему приходится течь в другую сторону – на запад. (Хотя я слыхал от здешних стариков, что однажды, еще в том веке, в самый неистовый шторм океанские валы прорвались сквозь дюны прямо в русло Пэмит.)

Полуостров Кейп-Код, отделяющий одноименный залив от океана, выглядит на карте узким бивнем, вытянувшимся на запад, а затем заостренным своим концом изогнувшимся к северу. В этих-то местах, где перешеек совсем узок – менее трех миль, и протекает Пэмит. Собственно, тут и протекать-то негде. Но Пэмит так долго и извилисто блуждает по перешейку, принимая в себя все встречные ручейки, что в конце концов превращается в речку, впадающую в залив, на берегу которого и лежит Труро.

Снятый мною домик стоял недалеко от устья Пэмит на высоком берегу, и, наверное, потому в нем никто постоянно не жил. Дома свои жители предпочитали строить в лощинах меж холмов – чтобы заслониться от свирепых северо-западных ветров, дующих зимой. Лишь две церкви – обе старые – и дом собраний высились на холмах. Улиц в Труро, можно сказать, не было, зато росло много деревьев: сосны, низкорослые дубы, вязы, осины, белая акация. Возле домов цвели вишни и сливы.

Здесь все друг друга знали, потому что издавна жили на этом берегу. Этвуды, Аткинсы, Уотингтоны, Гоббсы, Пэйны, Дайеры, Сноу – старые рыбацкие династии, корнями вросшие в эту землю, из рода в род единоборствующие с морем. Крепкие, спокойные, немногословные работяги.

Я тоже приехал сюда работать. Но сначала надо было погрузиться в эту жизнь и эту природу, надышаться ею, ощутить себя ее частицей.

Я бродил по морскому берегу, впитывая краски воды и неба, их блеклую синь, густевшую и сливавшуюся на горизонте в лиловые тона. Потом шел в травянистые низины, звеневшие птичьими трелями. Птиц было великое множество – и тех, что делали здесь остановку в своем пути на Север, и тех, что обосновывались на все лето, как та пара иволг, что свила гнездо в ветвях вяза, росшего за моим домом.

Когда вода в речке прогрелась, я стал ходить туда купаться. Мне нравилось плескаться на мелководье вместе с ребятишками, наблюдая за их играми и за зеленоватыми крабами, бросавшимися наутек при нашем появлении. В заливе вода была куда холодней, но это ничуть не останавливало дочерна загоревших мальчишек постарше, резвившихся в волнах, как дельфины. А малыши, даже в ветреную погоду игравшие на песке, собиравшие раковины и отшлифованные прибоем камешки, с веселым визгом убегали от накатывающихся валов, а когда те с пеной откатывались назад, – бежали за ними, преследуя с видом победителей. То были начальные классы будущих рыбаков, занятия в которых не прерывались все лето напролет.

Здесь, в Труро, время словно остановилось. Дни были похожи друг на друга, как близнецы, и неделя катилась за неделей, как волны в заливе. Изменения вносила лишь погода. В середине июня задули северо-восточные ветры, несущие проливные дожди. Двери в доме разбухли и не закрывались, ящики стола невозможно было выдвинуть, на некоторых из холстов появилась зеленая плесень. Весь день приходилось топить камин, но сколько бы поленьев в нем ни сгорало, в насквозь продуваемом доме не становилось ни теплей, ни суше. Однако в конце недели ветер переменился, подул с запада. Тучи рассеялись, засияло солнце, и лето продолжало свой путь, облаченное все в те же одежды: синь неба и моря, зелень листвы и трав, песчаная золотистость берегов.

Я много писал в те дни и два из своих полотен послал Мэтьюсу. На одном была церковь, одиноко состарившаяся на холме над заливом, – именно такая, какую просила мисс Спинни. На втором холсте было море – вид из долины Лонг Нук. Я писал его в пасмурный ветреный день, залив лежал передо мной потемневший и взъерошенный, «темно-винное море», – как подметил еще Гомер в «Одиссее», – волны отливали зеленоватой хмурью, краски неба лишь угадывались в мутной вышине, как угадывается цвет голубой фарфоровой чашки, если смотреть изнутри сквозь тонкую стенку, – и от всего этого веяло какой-то невнятной неотвратимостью.

Но дороже всего мне была картина, которую я не стал посылать, хотя перед отъездом говорил Мэтьюсу о своем замысле. Я назвал ее «Рассвет» и писал в основном по памяти: рыбаки выходили в море еще затемно. И я не раз выходил вместе с ними, прежде чем взяться за кисть.

…Едва начавший розоветь восток… Чуть поблекшие звезды на предутреннем небе. Качающаяся палуба суденышка. Напрягшиеся люди в робах, выбирающие сети. Бесконечность этих сетей, и исступление людского упорства, и капли пота, падающие в темную воду, где мечется в глубине обреченная рыба…

Когда я начинал, я думал: это о рыбаках. Но потом понял: нет, это обо всех нас. И почему-то я знал, что должен показать «Рассвет» Дженни. Сначала ей, а потом всем остальным. Как только она появится. Верилось: она увидит в этом полотне что-то еще не ясное мне самому. А может, скажет, что все это надумано? Я был готов ко всему – лишь бы скорее ее увидеть. Но когда это будет, когда?

Уезжая в мае из Провинстауна, я звал с собой Арне, но он заявил, что природа Труро «слишком малокровна» для его кисти. И кроме того, он был занят важной работой: делал эскизы к большой картине, на которой намеревался запечатлеть городскую электростанцию.

– Электростанция олицетворяет индустрию, – объяснял он мне. – А индустрия – это подлинное лицо современности, и именно там художник должен искать достойные его таланта сюжеты.

Мои робкие возражения Арне не стал и выслушивать.

– Не стоит себя обманывать, Эд, – подытожил он. – По-настоящему прекрасно лишь то, что полезно. А что может быть полезней электростанции? И если она кажется нам уродливой, то лишь потому, что мы на нее не так смотрим. Этому и надо учиться!

Словом, в мае Арне отказался. Но в один из жарких июльских уик-эндов он приехал ко мне в Труро с целой компанией приятелей и знакомых. И мы чудесно провели день, купаясь в море, загорая и развлекая друг друга разными историями. Где-то там, за горизонтом лежала взвинченная, раздираемая страхом и ненавистью Европа, готовая вот-вот погрузиться в пучину войны, – а здесь царил покой, щедро светило солнце и легкий бриз чуть шевелил траву на дюнах. И хотелось просто бездумно радоваться отпущенной нам жизни.

Вечером, когда солнце опустилось в залив и на востоке над холмами поднялась луна, мы разожгли на берегу большой костер. Наверно, он был виден издалека, может, даже из Провинстауна, чьи огни мерцали в синей вечерней дымке далеко на севере. Мы расстелили на песке пледы и устроили настоящий пир, где были и поджаренные на костре бифштексы, и мидии, и свежая зелень, и крепкий кофе. Было у нас и вино, но пили мы мало: этот вечер кружил головы и без него. А потом мы сидели вокруг догорающего костра и пели под аккомпанемент набегающих на берег волн. И – было ли это случайным совпадением? – одна из песен начиналась словами: «Я тоскую по далекой Дженни…»

Но моя Дженни была не просто далеко – и следа ее не было во всем сегодняшнем мире. Там, где она жила, дули другие ветры и другие, давно прошедшие дожди кропили ее спешащую куда-то – в каком городе? в каком году? – фигурку. Но как ни запредельны были те дали, я знал, что какая-то частица меня существует и там, живет в ее мыслях, – как она, Дженни, незримо живет во мне. «Наше завтра всегда с нами» – я помнил эти слова, и они были для меня нитью надежды.