Текст книги "Портрет Дженни"

Автор книги: Роберт Натан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава одиннадцатая

Узнать номер телефона не составило большого труда: под Пикскиллом был лишь один монастырский пансион. Но еще не подняв трубку, я уже знал, что мне ответят. «Простите, такой у нас нет». И я не стал просить их поискать это имя в списках прошлых лет. Допустим, они что-то раскопают – и что дальше?

Что дальше? – на этот вопрос не было ответа. Состояние мое в те дни можно выразить одним словом: пустота. От радостного ожидания, которым я еще совсем недавно жил, не осталось и следа. Да, Дженни как живая глядела на меня с портрета – лучшего из всего написанного мною, – но это только лишний раз напоминало, что ее нет. Ни здесь, в этой комнате, ни во всем огромном мире, что простерся за ее стенами. А в запредельную даль, куда она ушла, мне ходу нет. Снова и снова будет вставать по утрам солнце, распахивая нам двери в новый день, но никогда не откроются двери в день вчерашний.

Я глядел на разбросанные всюду кисти, краски, холсты, и они казались какими-то омертвелыми в своей ненужности. Наверно, вот такой же выморочностью веет от скрипки, на которой никто не играет. Один-единственный звук способен возвратить ее к жизни, вновь сделать музыкальным инструментом. Но некому извлечь этот звук, и скрипка остается просто пустым деревянным ящиком. Опустелым, как моя жизнь.

Никогда я не завидовал людям, с головой погруженным в бескрылое повседневье. Но теперь мне впервые подумалось, как, в сущности, счастливы те, кто живет просто и бесхитростно, не мудрствуя лукаво, не ломая голову над загадками Времени. Быть может, неведение и простодушие – величайший дар, который мы не умеем еще по достоинству оценить. Дар, только и делающий возможной жизнь на Земле – в железном кольце безысходности и мрака. Без этого спасительного неведения человечество давно бы сгинуло, сошло с ума от леденящего ужаса обреченности, от неразрешимости вселенских тайн. Вечных тайн, одна из которых обрушилась на меня всей своей тяжестью…

Это были трудные дни, но мало-помалу я стал выкарабкиваться. Меня спас портрет – точнее, необходимость дописать платье и еще кое-какие детали. Постепенно я втянулся в работу, обретая, нет, не душевное равновесие, но хотя бы нечто похожее.

Но ощущение пустоты не проходило. И именно потому я не мог заставить себя отнести Мэтьюсу уже окончательно завершенный портрет. Я не мог с ним расстаться, потому что это было единственное, что оставалось в этой комнате от Дженни – от ее милой болтовни, от звонкого смеха, от теплых лучиков ее глаз. Я хотел верить, что она вернется, но ох как далеко еще было до весны.

И однажды миссис Джекис застукала меня. Она неслышно вошла в комнату в тот самый момент, когда я разговаривал с портретом. Уж не помню, что именно я говорил, да это, в общем-то, и неважно. Куда важнее то, что слова мои услышала возникшая за моей спиной полная любопытства миссис Джекис.

– Ну и ну, – проговорила она, разглядывая портрет. – Так это, значит, та самая юная особа…

Вскакивая на ноги, я успел пробормотать какую-то фразу, которая должна была показать, что разговаривал я сам с собой, а отнюдь не с портретом. Но по глазам миссис Джекис я понял, что она без труда раскусила мой маневр.

– Та самая, что нанесла вам визит, – с улыбочкой констатировала она. – Ваша милочка.

И тут я сорвался.

– Дура! – вне себя заорал я, готовый ударить ее, вытолкать из комнаты.

Но миссис Джекис стояла передо мной так непоколебимо, что это меня несколько охладило.

– Дурак здесь кто-то другой, – язвительно произнесла она и с ледяным достоинством двинулась к двери, сжимая в руке тряпку, которой, видимо, перед тем вытирала пыль на лестнице. – Вы можете в любой момент покинуть этот дом, – добавила она, обернувшись на пороге. – Другие будут рады занять ваше место. – И уже выходя, заключила: – Вы не джентльмен.

Меня так и подмывало броситься вслед и крикнуть ей, что съезжаю сегодня же, прямо сейчас… Но я приказал себе заткнуться. Я знал, что не смогу уйти из этой комнаты, где все напоминает о Дженни – от лестницы, по которой она так легко и радостно взбежала, до этого кресла и чашки, из которой она пила. Да и сумеет ли она меня найти, если я сменю адрес?

И я тихонько прикрыл уже распахнутую мною дверь. Я уже готов был извиниться перед миссис Джекис за свою грубость… Все это оставило горький осадок. Чтобы хоть немного отвлечься, я убрал портрет с мольберта, поставил лицом к стене. Но это мало что изменило – все равно я не мог думать ни о чем другом.

А через несколько дней произошло неожиданное.

Мэтьюс устроил в своей галерее выставку картин Джерри Фарнсворта и Элен Сойер, и я отправился ее посмотреть. Но в небольшом зале было не протолкнуться, и, решив подождать, пока публика схлынет, я заглянул в кабинет, где сидела мисс Спинни. Она дружески приветствовала меня и тут же сообщила, что удачно продала мой натюрморт с цветами, – с чем я ее, разумеется, и поздравил.

– А кстати, Адамс, если не секрет, что вы сделали с теми тридцатью долларами? – спросила она.

– Истратил, – ответил я, порядком удивленный этим вопросом.

– Я и не думала, что вы накупите на эти деньги акций. – Мисс Спинни критически оглядела меня с ног до головы. – Но почему не новое пальто или хотя бы пару ботинок?

«Какое тебе дело?» – подумал я, бросив взгляд на свои потрепанные башмаки. А вслух проговорил как можно беззаботней:

– Если их почистить, они еще вполне ничего. Только руки не доходят.

– Вам что, нравится быть не от мира сего? – Мисс Спинни покачала головой. – Да, чем больше я вижу художников, тем меньше их понимаю. Человек готов жить впроголодь и ходить в драных штанах, лишь бы иметь возможность вволю мазать холсты красками. Спрашивается, кто же спятил – он или все остальные? Но вернемся к вашим ботинкам. Вы, по крайней мере, проверяли, сохранились ли еще подметки?

Это было уже слишком. Чего доброго, она еще захочет осмотреть мои подошвы, как это делает кузнец с лошадиными копытами, прежде чем их подковать. С нее, пожалуй, станется…

– Вот уж не думал, что я вас так интересую, – сказал я.

– Не будьте ослом, – явно уязвленная, парировала мисс Спинни.

– Ладно, – проговорил я, чтобы покончить с этим дурацким разговором, – в следующий раз можете включить в мой гонорар пару ботинок. Разрешаю вам выбрать их на ваш вкус. – С этими словами я вышел, и вслед мне полетело по-шоферски смачное ругательство.

Мэтьюс беседовал в дверях с одним из посетителей, и, кивнув ему, я вошел в зал. Он был уже полупустым, лишь несколько человек стояло перед большой картиной Фарнсворта «Отдых после работы». Но я решил начать осмотр с полотен Элен Сойер – ведь то были пейзажи Кейп-Кода – и направился в конец зала, где они висели. Неожиданно я услышал голос мисс Спинни и оглянулся. Но в зале ее не было, она разговаривала с кем-то возле кабинета. Я двинулся дальше – и вдруг увидел…

Я готов был поручиться, что десять секунд назад в зале не было ни души. Но сейчас там перед одним из пейзажей стояла девушка. Молодая девушка в темном пальто, из-под которого виднелась длинная, чуть не до пят, юбка. День был пасмурный, а свет еще не включали, но даже если б зажглись все плафоны, я не смог бы разглядеть ее лица: она закрыла его руками и, кажется, плакала.

Сердце мое учащенно забилось, а ноги будто приросли к полу. Я хотел шагнуть к ней и не мог – одеревенело стоял, не в силах сдвинуться с места.

– Дженни! – Я не услышал своего голоса. А может, и не произнес ни звука – только подумал?

Но нет, она отняла ладони от лица и повернулась ко мне, и я увидел ее глаза, влажные от слез… Но лишь на миг. В следующую секунду ее уже не было в зале.

Я так и не понял, как это произошло. Быть может, она незаметно выскользнула в дверь. Мэтьюс, как раз в этот момент входивший в зал, посторонился, словно бы пропуская кого-то. Не Дженни ли? Но я ничего не заметил – оставалось только гадать.

Мэтьюс, приветливо улыбаясь, подошел ко мне, но, вглядевшись в мое лицо, обеспокоился.

– Что с вами, Адамс? Уж не заболели ли?

Я отрицательно помотал головой и, ни слова не говоря, выбежал из зала. Представляю, как ошеломленно он смотрел мне вслед.

Я выскочил на улицу, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Но не увидел никого, кроме спешивших по своим делам прохожих. Да в общем-то, я уже знал, что только их и увижу.

Но эти слезы, что они могли значить?

Глава двенадцатая

Весна в том году выдалась ранняя. Уже в начале апреля подули теплые влажные ветры, несущие первые весенние дожди. И однажды утром, придя в парк, я увидел свежую зеленую травку и малиновок, распевающих на лужайках меж игровыми площадками – теми самыми, мимо которых мы шли с Дженни туманным зимним вечером.

Все вокруг помолодело, наливаясь новыми весенними красками. Как-то совсем по-иному голубело небо и обновленно белели плывущие по нему облака, позолоченные солнцем. Можете со мной не соглашаться, но для меня истинный цвет весны – не зеленый, а золотисто-желтый. Робкие соломинки оживающих травинок, янтарная дымка над городом, желтоватые клейкие почки, будто маленькие перышки, проклюнувшиеся на ветвях деревьев, – на все словно наброшена тонкая вуаль весенней золотистости. Зеленое – это цвет лета, а синь – осени.

Южные ветры несли запахи пробуждающейся земли, и, вдыхая их, оттаивая душой, люди неуловимо преображались. Больше стало на улицах улыбчивых лиц, засветившихся новыми надеждами глаз. И движения людей стали неторопливей – казалось, все вокруг поняли, что побыть лишние полчаса на солнышке важнее всех неотложных дел. Удлинившиеся дни, прозрачные сумерки, умиротворенно тихие вечера – все дышало предчувствием недалекого уже лета, его душистых трав и теплых морских волн.

Лето – самая тяжкая пора для одиноких и самая счастливая для тех, кто нашел друг друга. Но хуже всего тем, кто нашел – и потерял. Я глядел на парочки, прогуливающиеся вечерами по дорожкам парка, и не стыдясь своей зависти, думал о том, сколько радости обещает им близящееся лето. И чем больше влюбленных встречалось мне в моих одиноких прогулках, тем острее я чувствовал свою неприкаянность.

Влюбленные мечтали о летнем счастье, а мои мысли уносились в обратном направлении, туда, где били родники дорогих мне воспоминаний. Голоса детворы, резвящейся на площадках парка, вызывали в памяти туманные зимние сумерки и фигурку девочки, играющей в классики сама с собой. И снова мне слышался ее вопрос: «А у вас есть с кем играть?» А потом, в конце нашего короткого пути: «Вы любите загадывать желания?..»

Бродя по берегам озера, по которому неторопливо скользили лодки все с теми же неизменными парочками, я мысленно видел перед собой ледяную гладь – и вот мы уже снова мчались по ней рука в руке навстречу обжигающему ветру… И каждый раз, подходя к дому, я с колотящимся сердцем думал: «А вдруг?!» Вдруг она ждет там, наверху, как в тот первый раз? «Я подумала, может быть, вам хочется, чтобы я пришла…» Торопливо поднявшись по лестнице, я распахивал дверь своей комнаты, чтобы в очередной раз убедиться, что она пуста.

Словом, в те весенние дни я больше жил в прошлом, чем в настоящем. А о будущем старался не думать – его заволокло туманом. Я знал только одно: нити наших судеб непостижимо переплелись. Знал, верил и ждал.

Почему двое замечают друг друга в толпе? Неужели все дело просто в выражении лица, в изгибе шеи, в фигуре, цвете глаз, манере говорить? И еще в том, что мужчине и женщине выпало жить в одно время. А может, еще и неподалеку друг от друга – и значит, возрастает вероятность их случайной встречи? И все, что потом происходит, – чистая случайность, которой могло бы и не быть? Или существует нечто глубинное и вечное, независящее от игры случая и мимолетных влечений? Быть может, лишь одна-единственная женская душа из всех, прошедших по Земле в бесконечной череде поколений, – лишь она и ты созданы друг для друга. Но как найти друг друга тем, кто безнадежно разминулся во времени? Шагнуть сквозь завесу лет – неужели это не сказка?

К началу мая мои финансы окончательно иссякли. Правда, в «Альгамбре» – хотя роспись была закончена – меня раз в день еще кормили, но надо было чем-то платить за квартиру, не говоря уж о красках, холстах и прочем. В общем, оставалось лишь одно: отправиться с портретом в галерею. Все во мне восставало против этого, но иного выхода не было.

Гэс подвез меня до галереи на своем такси, и это было очень мило с его стороны, хотя, возможно, и не совсем бескорыстно. Дело в том, что хозяин «Альгамбры» собирался заказать мне красочную обложку для ресторанного меню (наверно, с тем расчетом он и продолжал меня кормить). В центре обложки, по мысли мистера Мура, должен был красоваться он сам, стоящий у входа в свое заведение. Но Гэсу очень хотелось, чтобы его такси тоже присутствовало на картинке. Он не раз говорил мне об этом, и сегодняшняя услуга молчаливо подкрепляла просьбу. Впрочем, Гэс не ограничился доставкой. Он выразил желание «присутствовать при переговорах», чтобы меня «чего доброго, не надули». Разумеется, я не нуждался в помощи, но, не желая его обидеть, не стал отказываться. Мы вместе внесли портрет в галерею и поздоровались с вышедшим навстречу Мэтьюсом, пригласившим нас в свой кабинет. Там мы поставили картину на стол, прислонив к стене, и молча отошли в сторону. Теперь слово было за Мэтьюсом.

Но прошла минута, за ней другая, а судья мой не проронил ни слова. То отходя на пару шагов, то придвигаясь чуть не вплотную, он разглядывал портрет, казалось, забыв о нашем с Гэсом существовании. И сердце мое упало: мне показалось, что Мэтьюс разочарован. Господи, неужели все мои восторги были самоослеплением? Да, этот портрет мне дороже всего, написанного до сих пор, но не оттого ли, что это – Дженни, все, что от нее осталось. Мог ли я бесстрастно взглянуть на картину, ставшую словно бы частью меня самого…

– Н-да, – произнес Мэтьюс, и по его голосу, по тому, как он потер ладони, я понял, что он взволнован.

Но я не успел обрадоваться: в комнату, суховато кивнув мне, вошла мисс Спинни, заставив меня снова замереть в напряженном ожидании. Она смотрела на портрет несколько долгих минут, и когда обернулась ко мне, глаза ее потеплели.

– Отлично, Адамс. Рада, что не обманулась в вас.

Мэтьюс словно только и ждал этого заключения.

– Да, – кашлянув, проговорил он. – Это именно то, чего мне хотелось. Я бы даже сказал… – Он помедлил, подыскивая слова, но, видимо, так и не нашел. – В каком-то смысле…

– Она прямо ягодка, – не утерпев, подал голос Гэс. – Верно? – И обратившись затем к мисс Спинни, довольно прозрачно дал понять, зачем он здесь присутствует. – Прошу учесть, мэм, Мак – мой друг.

– Я учту это, – не без юмора кивнула мисс Спинни. После чего они с Мэтьюсом вышли из комнаты, сказав, что им надо посоветоваться.

– Похоже, они возьмут, – толкнув меня локтем в бок, шепнул Гэс, когда дверь затворилась.

– Похоже, – согласился я.

– Смотри, не хлопай ушами. Проси полсотни.

– Эта штука стоит вдвое больше, – сказал я.

– Ну да? – уставился на меня Гэс. – Так я и поверил…

Тут в дверях показались Мэтьюс и мисс Спинни, и на лицах их было написано, что решение принято.

– Мистер Адамс, – торжественно обратился ко мне владелец галереи. – Я хотел бы…

– Почему так официально? – вклинилась мисс Спинни. – Разве он здесь не свой человек?

– Я хотел бы поздравить вас, Эдвин, – послушно поправился Мэтьюс. – Не буду скрывать: такое сюда приносят нечасто. Вы преподнесли нам приятный сюрприз. Я не люблю слово «шедевр», оно кажется мне слишком помпезным, но в данном случае…

– Ближе к делу, Генри, – вставила мисс Спинни.

– Да, так вот… Дело в том, Адамс, что в данный момент мы не сможем купить этот портрет. Нет-нет, – успокаивающе поднял руку Мэтьюс, видя, как вытянулось мое лицо, – вовсе не потому, что не хотим. Причина в том, что мы не знаем, сколько он может стоить.

– Ну, а хотя бы примерно? – спросил я.

– Это зависит от того, кто купит. Конъюнктура сейчас неважная, и вряд ли кто-то из владельцев частных коллекций выложит приличную сумму. Вот если бы вашим полотном заинтересовался музей…

– И что тогда?

– Пожалуй, это могло бы принести больше тысячи долларов.

Я услышал, как поперхнулся стоящий рядом Гэс, – для бедняги это было уж слишком.

– Мы хотим сделать вот что, – продолжал Мэтьюс. – Взять портрет на комиссию и показать его опытным ценителям – посмотрим, сколько за него предложат. А когда картина будет продана, можете поверить, вы получите все, что вам причитается. Пока же в качестве аванса я могу предложить вам двести долларов…

– Генри! – укоризненно произнесла мисс Спинни, в очередной раз демонстрируя свое возросшее влияние.

– Триста, – без особого энтузиазма выговорил Мэтьюс.

Услышав эту цифру, Гэс вновь обрел дар речи.

– Соглашайся, Мак, – хрипло пробормотал он, снова пихнув меня локтем, видимо для большей убедительности.

Но я уже был согласен и без его подсказки.

До дому Гэс довез меня на своей машине. Правда, по дороге я заметил, что счетчик на сей раз включен. Не скрою, меня это несколько удивило, но, разумеется, я промолчал. Я был теперь богат и мог себе позволить прокатиться на такси. Развалившись на сиденье, я смотрел на проносящиеся мимо дома и улицы, которые еще недавно видели меня поверженным, а теперь, казалось, тоже от души рады моему успеху.

Гэс всю дорогу молчал, что было совсем на него не похоже. И плату за проезд тоже принял без единого слова. А когда, выйдя из машины, я стал благодарить его за помощь, Гэс, поморщившись, прервал меня:

– Пустяки. Не о чем говорить. – Он посмотрел на свои лежавшие на руле руки так, словно видел их впервые, и во взгляде его было что-то вроде разочарования. – Какая тебе была от меня польза, Мак? Никакой.

Глава тринадцатая

А назавтра, солнечным майским утром, едва пробудившись, я услышал внизу голос Дженни.

Я успел лишь вскочить с постели и накинуть пальто и в таком непрезентабельном виде предстал перед ранней гостьей. Войдя в комнату, она поставила у двери свой маленький саквояж, радостно улыбаясь, шагнула ко мне, и мы поцеловались – и это получилось так просто и естественно, словно мы всегда именно так и встречались.

Но что-то мешало нам обнять друг друга. Мы стояли посреди комнаты, держась за руки, и не отрываясь глядели друг на друга. Наверно, целую минуту стояли так, не в силах произнести ни слова.

Но как же она повзрослела! Передо мной была юная леди в изящном дорожном костюме и белых перчатках. Она учащенно дышала – видно, очень спешила, – а карие глаза лучились таким светом, будто эта девушка принесла с собой сюда все чудесное весеннее утро, сиявшее за окном.

– Мне так не хватало тебя, Дженни, – проговорил я.

– Мне тоже. И для меня это длилось дольше. – Разом посерьезнев, она отняла руки. – Пансион уже позади, Эдвин.

– Вижу, – кивнул я.

Она медленно, с тихой улыбкой оглядела комнату, как назло такую же неухоженную, как и в первый раз. Но Дженни, казалось, не замечала этого.

– Если б ты знал, как я мечтала вновь очутиться здесь, – проговорила она. – Бывало, проснусь ночью, а перед глазами – эта комната.

– Знаю, – сказал я.

– Нет, – мягко возразила Дженни. – Нет, Эдвин, ты не знаешь…

Продолжая оглядывать мою конуру, она сняла перчатки и вертела их в руках, видимо, раздумывая, куда их положить. Я бросился заправлять постель, но Дженни остановила меня.

– Я же твоя должница, – напомнила она. – Забыл, как хотела у тебя прибраться в тот первый раз, когда пришла сюда еще маленькой? Но тогда у той дурочки ничего не получилось… Разреши мне это сделать сейчас!

– Но если у тебя так мало времени… – колебался я.

– На этот раз у нас целый день, – заверила она. – И даже еще немного сверх… Бедный Эдвин, у тебя такой невыспавшийся и взъерошенный вид. Иди приведи себя в порядок, а я пока приберусь и сготовлю завтрак. Только покажи, где у тебя кофе и все прочее.

Когда я спускался по лестнице, мне показалось, что дверь гостиной миссис Джекис приоткрылась и тут же затворилась вновь. Но мне не хотелось сейчас и думать об этой малоприятной особе. Я не желал и помнить о ее существовании в этот счастливый майский день, принадлежавший нам с Дженни. Целый день – и «еще немного сверх». Что могло означать это «сверх»? Погруженный в радужные мысли, я дважды порезался, пока брился.

Дженни не зря изучала в пансионе домоводство. Вернувшись, я едва узнал свою комнату. Все было расставлено по местам, пол подметен, а на столе, застеленном чистым полотенцем, меня ждал завтрак: поджаренные (как выяснилось, на вилке над газом) тосты и кофе. Разумеется, я придвинул Дженни лучшую из моих двух чашек, а себе взял ту, что с отбитой ручкой. Мы уселись рядом и приступили к трапезе.

Конечно же, Дженни первым делом спросила о портрете. И когда я рассказал о своем визите в галерею, восторженно сжала мою руку.

– Это же здорово! Эдвин, какой же ты молодец! Нет, это надо как-то отметить! Тем более что… – Будто споткнувшись, она вдруг замолчала.

– Что с тобой? – забеспокоился я.

– Ничего… Просто я хотела сказать… Я уезжаю за границу. Во Францию. Я не хотела, Эдвин. Но тетя убедила меня. Это тот же коллеж, где она сама училась.

Должно быть, вид у меня был довольно убитый, потому что она поспешила добавить:

– Я буду спешить, Эдвин. Вот увидишь, это не покажется слишком долгим. И мы снова встретимся…

– Опять на несколько часов?

Она промолчала, и это значило, что я не ошибся.

– Но – почему?! Почему ты не можешь остаться? Я больше не могу без тебя – разве ты не видишь?

– Ты все еще не понял… – Она снова сжала мою руку. – Я могу появляться здесь лишь урывками. До тех пор, пока не догоню тебя. И только тогда…

– Мне двадцать шесть, Дженни. – Мои губы не без труда выговорили эту не слишком веселую цифру.

– Знаю, – кивнула она. – Но я буду спешить, вот увидишь… И не надо больше об этом, ладно?

Мы молча допили кофе, и Дженни вдруг загорелась:

– Давай съездим куда-нибудь за город! Можно даже на весь день… Нет, правда, давай устроим пикник! Мы же еще ни разу этого не делали…

«А разве мы что-нибудь вообще делали?» хотелось мне спросить. Но сказал я совсем другое:

– С удовольствием! Поехали прямо сейчас!

И не прошло и пяти минут, как мы, держась за руки, вышли на улицу, и весеннее солнце, будто охапками золотых цветов, осыпало нас своими теплыми лучами.

Машина Гэса, как обычно, стояла на углу, и хозяин сидел за рулем в своей кепке, поджидая пассажиров. При нашем появлении глаза его округлились и он стянул с головы кепку – жест, красноречиво говорящий о том, насколько он ошеломлен. Еще бы, ведь он считал Дженни моим вымыслом, не верил, что она вообще может существовать.

– Гэс, – обратился я к нему, открыв дверцу машины, – не подбросишь нас куда-нибудь на природу? Мы решили устроить небольшой пикник… Сколько это будет стоить?

– Смотря куда ехать. Мак. – Гэс в замешательстве мял в руках кепку. – Как скажешь…

– Решай сам, тебе лучше знать. – Я распахнул заднюю дверцу и помог Дженни сесть. – А сколько накрутит, в общем-то, не так уж важно. – С этими словами я уселся рядом с моей гостьей, успев подумать, что имею же, черт возьми, право раз в жизни тратить деньги не считая.

– Так куда же все-таки едем? – обернулся к нам Гэс.

– Туда, – махнул я рукой вдаль. – За город. Где поют птички и нет асфальта.

И когда мы наконец тронулись, я сообразил, что Гэс оборачивался вовсе не для того, чтобы спросить. Я ведь уже сказал ему: решай сам. Нет, обернулся он, похоже, совсем с иной целью: еще раз убедиться, что Дженни действительно существует…

Мы ехали около часа куда-то на север. Не знаю, куда именно он нас привез, но место было что надо – тихое и зеленое. Мы вышли из машины, перелезли через невысокую изгородь и оказались на лугу, где паслась корова, не обратившая на нас решительно никакого внимания. Пройдя через луг, мы поднялись на пологий холм, откуда открывался вид на зеленеющие первыми всходами поля и дышащие покоем рощи. И постояв там под высоким, кудрявящимся юной листвой дубом, двинулись дальше, не выбирая дороги, – просто чтобы окунуться с головой в зеленую тишь. Мы с раскрасневшейся, запыхавшейся, но категорически отказывающейся идти чуть потише Дженни шагали впереди, а Гэс, видимо, из деликатности немного приотстал.

В полдень мы устроили привал на опушке небольшого леска, расположившись на пригретом солнцем большом плоском камне, неведомо как очутившемся в этих местах. Желтевшие в траве одуванчики приветливо кивали нам со всех сторон, будто давно нас ждали. У нас были с собой сэндвичи с ветчиной, и мы с аппетитом принялись их уписывать, запивая пивом из банок. Дженни пробовала его первый раз в жизни и сказала, что никогда больше не, будет пить эту горечь.

Честно говоря, я ждал, что Гэс сообразит, что пора бы удалиться. Но он так увлекся разговором с Дженни, что, похоже, забыл обо всем на свете. Он рассказал ей, как пытался ее искать и как устроил мне работу в «Альгамбре», и как помог мне с портретом, – естественно, изобразив себя во всех этих акциях главным действующим лицом. Дженни с интересом его слушала и горячо благодарила за заботу обо мне. А я почти не участвовал в разговоре: головка Дженни, прислонившаяся к моему плечу, заменяла мне все в мире слова, а золотистый одуванчик, который она вплела в свои темные волосы, казался прекрасней всех цветов Земли вместе взятых. Бездонно-голубое небо, пение птиц в ветвях, напоенный весенними запахами ветерок – все словно погружало в какую-то блаженную дрему. Никогда я еще не чувствовал такого полного счастья и покоя – что-то подобное было, пожалуй, лишь тогда, зимой, в тесном павильончике у катка, где мы пили с Дженни горячий шоколад…

Гэс наконец-то поднялся и сказал, что будет ждать нас в своей машине, где намерен пока что вздремнуть. Но и после его ухода мне не хотелось ни о чем говорить. И я почувствовал, что Дженни передалось мое настроение. Нам обоим в те минуты было ничего не нужно – просто сидеть на весеннем солнышке, прижавшись друг к другу в счастливом бездумном забытьи. Не знаю, сколько это длилось, – время, казалось, остановилось для нас. Но я вдруг ощутил, что что-то изменилось. Ощутил по ее дыханию, по движению руки, пригладившей волосы.

– О чем ты думаешь, Дженни? – спросил я.

– Так, обо всем и ни о чем… О том, как вечна эта весна, которая приходила и будет приходить еще бессчетное число раз, что бы с нами со всеми ни случилось. И это солнце, эти птицы, поющие для нас, как пели для тех, кто был вчера, и споют для тех, кто будет завтра…

– Завтра, – повторил я. – Но когда же оно настанет, наше завтра?

– Разве ты не понял? – Она погладила мою руку. – Наше завтра всегда с нами. И вот сейчас. И в тот самый первый вечер в парке. Помнишь?

И вместо ответа я тихо пропел:

Откуда к вам пришла я,

Никто-никто не знает.

И с песенкою этой

Иду-бреду по свету.

И с благодарным удивлением взглянув на меня, она подхватила:

Ветер задувает,

Тучки проплывают,

И лишь Бог все знает.

– Ты пела тогда иначе, – возразил я. – «И никто не знает».

– Никто, – кивнула она. – Но Он знает. – И ее теплые родные губы прижались к моим губам.

…Потом мы бродили по леску в зеленой весенней тишине, нарушаемой лишь пением птиц. Возле маленького ручья мы набрели на целую семейку прячущихся в траве фиалок, и Дженни стала их собирать.

– Это тебе на память, – сказала она, вручая мне букетик.

Солнце уже клонилось к горизонту, тени деревьев удлинились, стало прохладно. И мы двинулись к машине, к заждавшемуся нас Гэсу.