Текст книги "Портрет Дженни"

Автор книги: Роберт Натан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава девятая

Арне пробыл у меня неделю. Перед отъездом он – то ли в подарок, то ли в качестве платы за гостеприимство – преподнес мне картину, на которой, по его словам, был изображен закат. Если б он мне этого не сказал, я ни за что бы не догадался, ибо таких закатов на нашей планете никогда не бывало и быть не могло – разве что во времена динозавров. Созерцать это творение было невмоготу, и, едва за Арне закрылась дверь, я, не теряя времени, сунул картину под кровать.

Последующие две недели я не разгибаясь трудился – и дома, и в «Альгамбре». Закончив наконец нелегко давшийся мне натюрморт с цветами, я отправился с ним в галерею.

Как я и опасался, реакция мистера Мэтьюса была весьма бурной.

– Цветы… да еще и гладиолусы! – прямо-таки вознегодовал он. – Что это вам взбрело, молодой человек? И что же вы прикажете с ними делать?!

Я объяснил, что цветы – заказ мисс Спинни, а ничего, кроме гладиолусов, в магазине не оказалось.

– Спинни, – едва ли не простонал Мэтьюс, – вы что, хотите моей смерти?

– Успокойтесь, Генри, – выйдя из кабинета, проговорила мисс Спинни. И, внимательно рассмотрев мой натюрморт, вынесла решение: – Мне это нравится. Пожалуйста. Генри, дайте Адамсу тридцать долларов, и можете мне поверить, – я продам эту картину еще до конца недели.

Но Мэтьюс на сей раз решил проявить характер.

– Двадцать пять, – заявил он, всем своим видом давая понять, что не отступит ни при каких обстоятельствах. – Двадцать пять и ни цента больше.

– Ладно, – согласилась мисс Спинни. Хорошо изучившая своего патрона, она, как видно, безошибочно знала, когда есть смысл настаивать, а когда благоразумнее уступить. – Пусть будет двадцать пять. Вам этого достаточно, Адамс?

Если уж честно, я был не слишком высокого мнения о своем натюрморте и отдал бы его за куда меньшую сумму, а то и вообще даром. Но не признаваться же было в этом.

– Ну, не совсем достаточно, – сказал я. – Но уж ладно.

– Вы прямо кремень. – Мисс Спинни улыбнулась мне своей холодноватой улыбкой. – Как, впрочем, и я. Потому, наверно, вы мне и нравитесь. Но учтите, – довольно жестко добавила она, – мы потеряли деньги на ваших акварелях. Так что особенно не зазнавайтесь.

Однако тут врожденное чувство справедливости не позволило Мэтьюсу промолчать.

– Ну, это не совсем так, мистер Адамс, – счел нужным уточнить он. – Один из ваших рисунков мы продали. Правда, на остальные покупателей пока не нашлось.

– Вот именно, – кивнула мисс Спинни. – Надеюсь, вы меня правильно поняли, Адамс.

Получив двадцать пять долларов, я распрощался с обоими и, признаться, меньше всего ожидал, что мисс Спинни догонит меня в дверях.

– Если я говорю тридцать, это значит, тридцать. – С этими словами она вложила мне в руку пятидолларовую бумажку.

Я пробовал отказываться, но мисс Спинни была непреклонна.

– Никаких разговоров, Адамс. – Она подтолкнула меня к выходу. – Не раздражайте меня.

Дома я занялся подготовкой холста. Я натянул его на подрамник, смочил водой и нанес мастихином тонкий слой свинцовых белил. Затем я поставил холст сушиться.

После этого оставалось только ждать.

Дженни явилась через два дня. Я услышал на лестнице ее легкие шаги и бросился открывать дверь. И, увидев ее, сразу понял: что-то случилось. Она остановилась на пороге, бледная, подавленная, и несколько секунд молча смотрела на меня, будто не узнавая.

– У нас беда, – произнесла она наконец. – Мама и папа… – И заморгала, пытаясь сдержать слезы. – Их больше нет…

– Знаю, – сочувственно кивнул я и тут же прикусил язык. Я взял ее за руку и ввел в комнату. И стоял, не зная, что сказать. Вдруг подумалось, что надо объяснить ей, откуда я знаю. – Читал об этом, – проговорил я. – В газете.

– Да… – рассеянно отозвалась она. Но я видел: она вряд ли улавливает смысл моих слов.

Я усадил ее в кресло, помог снять пальто и шляпку и уложил их на кровать.

– Прими мое сочувствие, Дженни, – сказал я. И опять мне показалось, что она меня не слышит.

– Они любили меня… – Ее голос дрогнул. – Они мало бывали дома, но… Если б вы знали, что с ними случилось!

– Я знаю.

– Если б знали… – повторила она и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Я стоял над ней, мучительно ища слова утешения. И не находил… И подумалось: пусть выплачется, все равно мне нечем ее утешить. Я подошел к окну, за которым голубело стылое зимнее небо. И когда рыдания ее стали понемногу утихать, спросил, обернувшись:

– А как с портретом? Понимаю, тебе сегодня не до этого… Но раз уж ты пришла – может, попробуем?

Она ответила не сразу. Достала платок, вытерла слезы и нос и лишь тогда проговорила:

– Мне просто хотелось вас увидеть. Просто, чтоб не быть одной… – Она выпрямилась в кресле и прерывисто вздохнула. – Но если вы хотите, я могу… Только стоит ли рисовать такую зареванную? Может, лучше в другой раз?

Но я-то видел: эта вытянувшаяся девочка-подросток, которую, наверно, уже скоро можно будет назвать девушкой, именно сейчас так и просится на холст. Слезы не оставили следов на ее лице, но омытые ими грустные глаза стали, казалось, еще больше и прекрасней.

– Давай попробуем, – сказал я.

У меня был отрез золотистого китайского шелка, купленный еще в Париже. Попросив Дженни привстать, я задрапировал им кресло и убедился, что это именно тот фон, на котором она лучше всего будет смотреться в своем строгом черном платье. Затем я усадил ее, установил мольберт и стал ждать, когда солнце сместится немного вправо, чтобы свет падал так, как хотелось бы. Дженни молчала, погруженная в свои думы, и я тоже помалкивал, боясь разбередить ее неосторожным словом. Наконец я дождался нужной освещенности и приступил к работе.

Думаю, вряд ли нужно описывать начатый мною в тот день портрет – вы можете увидеть его сегодня в нью-йоркском «Метрополитен» и на многочисленных репродукциях. «Девушка в черном» – так назвали в музее это полотно, но для меня это всегда была и будет просто Дженни.

Первые минуты я чувствовал некоторую скованность, наверно, потому, что слишком волновался. Но потом дело пошло. Я работал в каком-то трансе, не видя ничего вокруг, не замечая времени, – писал, будто слившись со своей кистью. Прошло, наверно, часа два с лишним, и за все это время ни один из нас не произнес ни слова.

Вдруг я увидел, что Дженни как-то странно поникла и стала сползать с кресла. Испуганный, я бросился к ней, успев подхватить, когда она уже валилась на пол. Я осторожно перенес ее, удивительно легкую, на кровать и уложил, прикрыв пальто. И только тут она открыла глаза.

– Я просто устала, Эдвин, – прошептала она и улыбнулась мне застенчивой, извиняющейся улыбкой.

Вскипятив на газе чайник, я заставил ее выпить чашку крепко заваренного чая и с облегчением увидел, что щеки ее чуть порозовели.

– Мне получше, – сказала Дженни минут через десять. – Слабость вроде бы прошла. Если хотите, могу еще немного попозировать.

Разумеется, я ответил, что не хочу, что сам я тоже устал.

– А тебе надо еще отдохнуть, – продолжал я. – Мы с тобой хорошо начали, ты лучшая из всех моделей, какие мне встречались. И не будем спешить. Впереди у нас достаточно времени.

– В том-то и дело, что не очень… – Она тихонько вздохнула. – Ладно, я еще немного полежу, раз уж вы настаиваете.

Прикрыв глаза, она лежала, изредка вздрагивая под пальто, и непонятно было, то ли она дремлет, то ли просто ушла в себя. Темные волосы разметались по подушке, длинные ресницы, казалось, тоже отдыхали, прикорнув на нежной коже щек. Я взял ее руку и поразился, какая она холодная. Не дай Бог, еще заболеет… Я смотрел в ее лицо и мысленно спрашивал: кто ты? Какой ветер вырвал и принес сюда эту страничку из книги прошлого? Страничку, без которой опустела бы моя жизнь…

И, словно услышав мои мысли, Дженни открыла глаза. Очень серьезно посмотрела на меня и вдруг сказала:

– Вы у меня теперь только и остались.

Вероятно, она уловила в моих глазах некоторое замешательство. Потому что, сев на постели и обхватив руками колени, поспешила меня успокоить:

– Ну, конечно, еще моя тетя. Правда, я и видела-то ее всего пару раз. Но теперь она хочет взять меня к себе.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Прежнего не воротишь, но надеюсь, ты постепенно к ней привыкнешь.

Уж не знаю, что ей послышалось в моем голосе, может, показалось, я обрадовался, что забота о ней не ляжет на мои плечи. И она неожиданно спросила:

– А вы правда хотите, чтобы я приходила? Или только для портрета?

– Дженни, неужели ты… – начал было я, но увидел по ее глазам, что можно не продолжать: она прочла на моем лице ответ на свои сомнения. Прочла и просветленно улыбнулась, откинув упавшую на лицо темную прядь тем же движением, каким это делала – сколько лет назад? – маленькая девочка в пустынном вечернем парке.

– Я приду, как только смогу, – сказала она.

– А где живет твоя тетя? – Да, я понимал, что вряд ли узнаю это, и все равно не мог не спросить.

– Зачем вам? – Она покачала головой. – Все равно вы не сможете ко мне прийти. Только я смогу. – Это было сказано мягко, вполголоса, но глаза ее грустно и твердо просили не задавать больше таких вопросов.

Она была рядом, на расстоянии вытянутой руки, но я чувствовал, как незримое течение уже относит нас друг от друга. Незримый поток, который никому не дано перешагнуть. Никому, кроме этой девочки.

С минуту она сидела, уйдя в себя, в какие-то неведомые мне дали. Потом встала, оправила платье и надела пальто и шляпку. Задержалась на пару секунд перед моим убогим зеркалом и улыбнулась мне прощальной улыбкой.

– Гуд-бай, Эдвин. Я вернусь, как только смогу. Вот увидите, я буду спешить…

Она шагнула к двери, но на пороге снова обернулась.

– Постарайтесь дождаться, – прошептали ее губы. – Постарайтесь дождаться меня.

Глава десятая

Иногда человеку остается лишь верить в то, что невозможно понять. Это одинаково справедливо и для мистика, убежденного в реальности чуда, и для ученого, исповедующего бесконечность Вселенной, хотя он и не может ее зримо представить. Ибо мозг наш не в состоянии вместить в себя бесконечность. Пытаясь охватить мыслью безбрежность мироздания, мы все равно подсознательно стараемся нащупать какой-то предел, какую-то опору, без которой дух наш словно повисает в пустоте. И однако – что если ни конца, ни предела действительно нет? Или если, достигнув конца, мы тем самым лишь вернемся к исходной точке?

Моим концом и началом была Дженни. И чем меньше я понимал, как все это может происходить, тем тверже была моя вера.

Она появилась спустя две недели. Всего две – но как же она изменилась с той нашей последней встречи! Когда легко взбежав по лестнице, он вошла в комнату, я буквально замер от изумления. Эта стройная девушка в распахнутом пальто, под которым виднелась строгая серая блузка и длинная, чуть не до пят, юбка, – неужели это правда Дженни?!

Она по-своему поняла мое замешательство.

– У меня в этом одеянии ужасно тоскливый вид, да, Эдвин? Ненавижу их дурацкую форму. Но ничего не поделаешь, они заставляют нас ее носить… Ой, я же не сказала самого главного! – Она хлопнула себя по лбу. – Я же теперь в пансионе. Тут недалеко, под Пикскиллом. Вместе с Эмили. Меня определила туда моя тетя.

– Я уже догадался, – кивнул я. – Но как ты выросла, Дженни! Прямо не узнать…

Действительно, в облике ее уже ничто не напоминало о встретившемся мне так недавно – или так давно – ребенке. Теперь это была уже девушка, пожалуй, еще чуть угловатая, но в движениях ее, в лице, во всей фигуре сквозила пробуждающаяся женственность. И я подумал, что с портретом надо поторопиться, а то будет поздно…

– Наконец-то дождался тебя, – радовался я, помогая ей раздеться. – Ну что, может, не теряя времени, начнем?

Она заняла свое место в кресле. Но меня смущала ее серая блузка, выламывающаяся из моего замысла. В конце концов мы решили, что она прикроет ее собственным пальто.

– А черное платье допишу потом, – пообещал я. – Это можно сделать и без тебя.

– Вы даже не сказали, рады ли меня видеть, – полушутливо надув губки, упрекнула Дженни.

– Будто ты сама не видишь, – отвечал я, усмехнувшись про себя этому первому невинному кокетству.

И мы начали наш сеанс, который, должен признаться, дался мне куда труднее, чем предыдущий.

Дженни была на сей раз непоседлива и говорлива. Ее переполняли новые впечатления, и ей не терпелось ими поделиться. То и дело она просила «на минутку прерваться», но минутки эти получались безразмерными, потому что, начав рассказывать, Дженни никак не могла кончить. И в конце концов я перестал прерываться, позволив ей болтать сколько влезет.

Каждая деталь ее жизни в монастырском пансионе казалась Дженни важной и интересной. Один рассказ сменялся другим. И про их девичий хор. И про монастырскую оранжерею, где им разрешается покупать у монахинь фрукты. И про придирки классной наставницы, чье прозвище даже не совсем прилично произнести. А вот в сестру Терезу, всегда такую спокойную и приветливую, все девочки просто влюблены, и ее уроки – самые желанные… И конечно, в центре всех этих рассказов была Эмили, с которой они жили в одной комнате и делились всем на свете – от чулок и тетрадок до самых заветных тайн. Под страшным секретом Дженни поведала мне, что на туалетном столике Эмили стоит – разумеется, когда они остаются в спальне одни, – фотография молодого человека с задумчивыми глазами и волнистой шевелюрой, в студенческой куртке со стоячим воротником, а внизу печатными буквами выведено имя: м-р Джон Гилберт.

И много еще чего рассказывала мне моя повзрослевшая гостья, но, каюсь, я многое пропустил мимо ушей, поглощенный работой. Работой, которая оказалась неизмеримо сложней, чем думалось вначале. В тот первый раз мне позировала одна Дженни, а сегодня – совсем другая… Да, можно было, наверно, как ни жалко, отбросить прежнее и начать все сначала. Но я понимал, что тогда мне уж точно не закончить сегодня портрет. А кто знает, когда я увижу ее вновь, и – какой она будет…

Никогда я еще не работал так напряженно и сосредоточенно. Дженни беззаботно болтала, а взгляд мой впитывал каждое ее движение, каждый вздох, каждый лучик ее глаз, и кисть, словно напрямую соединенная с моими зрачками, спешила перенести все это на полотно. В какие-то минуты мне начинало казаться, что я вижу даже больше, чем можно разглядеть, – озаренно вижу, каким было это лицо вчера и каким станет завтра. Поистине я чувствовал себя пловцом, одолевающим поток времени, дерзнувшим запечатлеть то, что не лицезрел еще ни один художник. И это ощущение неповторимости происходящего, казалось, передавалось моей руке. Время от времени я отходил от мольберта, чтобы взглянуть на рождающийся портрет со стороны, и каждый раз все больше убеждался, что подобного из-под моей кисти еще не выходило. Убеждался с радостью и словно бы даже с каким-то тайным испугом.

В полдень мы сделали перерыв, чтобы перекусить. Собственно, я охотно обошелся бы безо всякого ланча, но выяснилось, что Дженни прямо-таки жаждет что-нибудь сготовить, чтобы применить на практике полученные в пансионе кулинарные познания. Однако готовить-то, увы, было как раз не из чего.

– Сардины и сыр тебя не устроят? – виновато спрашивал я, перебирая свои немногочисленные припасы. – Есть еще крекеры и немного молока… Прости меня, ради Бога. Я же не знал, что ты придешь именно сегодня.

– Если бы были яйца, я могла бы сделать омлет, – сказала Дженни. – Ну ладно, я сделаю крекеры с сыром.

И она приступила к делу. Поставила на газ сковородку, расплавила на ней ломтики сыра (которые тут же стали подгорать, и я не на шутку испугался, как бы запах не достиг ноздрей миссис Джекис) и намазала полученный продукт на крекеры. Остывая, эта масса становилась все более резинообразной и все менее съедобной. Так что пришлось нам переключиться на сардины, запивая их молоком. Но Дженни ничуть не огорчилась.

– В следующий раз сготовлю что-нибудь повкуснее, – смеясь, пообещала она.

Мы немного поболтали о том о сем, и неожиданно Дженни призналась:

– А девчонки спрашивают о вас…

Это была новость. «Ну да, – подумал я, – если у Эмили есть м-р Гилберт, чем Дженни хуже? Каждой девочке в этом возрасте хочется иметь тайну, о которой можно пошептаться с подружками».

– Но я им ничего не рассказываю, – поспешила успокоить она. – Только то, что вы симпатичный и…

– Дженни нам пора за работу, – напомнил я. – Кончай глупости!

– И что вы прекрасный художник. И что вы едва не умерли с голоду. Это произвело на них самое большое впечатление – Она улыбнулась кокетливо и немного смущенно. – Они говорят, что это очень романтично. Прямо как в книгах.

– Господи! – вырвалось у меня.

– И по-моему, они завидуют, что я у вас вот так неожиданно появляюсь. Наверно, это тоже кажется романтичным… – Она посмеивалась и словно бы поддразнивала меня, но голос и порозовевшие щеки выдавали ее стеснение.

– Давай-ка лучше допивай молоко и – за дело. – Я постарался сказать это построже.

– Вы не сердитесь на меня, Эдвин? – Похоже, мой тон ее несколько встревожил. – Я же пошутила.

– И не думал сердиться, – сказал я – Но слушай, ты будешь наконец позировать?

Дженни послушно уселась в кресло, и мы продолжили наш сеанс. Но молчала она каких-то две-три минуты – на большее ее не хватило.

– Нет, я правда пошутила. Я не говорила им, что вы симпатичный.

Не скажу, чтобы меня слишком утешило это сообщение, и я предпочел на него не отвечать. Тогда Дженни сменила тему:

– Не думайте, что мы всегда носим эту тоскливую форму. У нас есть еще воскресные платья – голубые, с вышивкой. А в церковь обязательно надо идти в длинной белой вуали. Прошлый раз Эмили в спешке не сумела ее толком приколоть, и вуаль свалилась. И ее наказали молчанием. На целый день.

Потом безо всякой связи она заговорила об уроках.

– Мне нравится математика. А историю я не люблю. Она наводит на меня тоску. Все эти короли и полководцы, которые воевали, воевали, старались друг друга перехитрить – а потом все равно исчезли. А вот Эмили история нравится. Наверно, я как-то не так устроена, да, Эдвин?

Одной кистью я работал, а другую держал в зубах, поэтому не мог ей ответить и лишь промычал что-то нечленораздельное.

– Вы тоже как-то не так устроены, – сказала она. – Не так, как другие. Я это сразу заметила.

– Может, и так, – вынув кисть изо рта, рассеянно согласился я. – Поверни-ка лучше голову чуть правей.

С минуту Дженни молчала. И вдруг спросила тихим, странно изменившимся голосом:

– А как вы думаете, Эдвин, люди могут иногда знать, что впереди? Ну, то есть что с ними произойдет.

Не будь я так поглощен работой, я бы, наверно, всерьез задумался, с чего это она задает такие вопросы, откуда они у нее. Задумался, а может, и встревожился бы. Но все мои мысли были прикованы к ее лицу, к ее портрету, слушал я ее вполуха и потому ответил почти бездумно:

– Нонсенс!

– А я вот не уверена… – Она покачала головой. – Почему тогда вдруг начинаешь размышлять о том, чего с тобой никогда не было? И становится тоскливо-тоскливо… С вами бывает такое?

Я неопределенно пожал плечами.

– А что если это предчувствие? И в глубине души ты уже знаешь, что это произойдет, только боишься себе в этом признаться. И тебе заранее больно. Только ты называешь это смутной тревогой или еще как-нибудь…

Да, я отчетливо слышал эти слова, такие неожиданные в ее устах, но не в состоянии был в них вдуматься.

– Ты прямо как Белая Королева, – усмехнулся я. – Помнишь, в «Алисе в Зазеркалье»?

– Я не читала.

– Ну, там была такая Белая Королева, которая сперва громко вскрикивала, а потом уже укалывалась булавкой.

Последовала долгая пауза.

– Ладно, не буду вам больше мешать, – проговорила Дженни, и я понял, что она обижена. Понял, но что я мог сделать в своей горячке, подхлестываемый страхом, что день вот-вот начнет угасать, и я не успею кончить…

Больше мы не произнесли ни слова. Дженни сидела не шелохнувшись, какая-то отдалившаяся, погрузившаяся в себя. Я чувствовал свою вину, но, признаюсь, в глубине души был даже доволен: молчание ее пошло портрету на пользу. За этот последний час я сделал, пожалуй, больше, чем за два предыдущих. И наконец, когда окно уже наливалось предвечерней синью, я нанес завершающий мазок и опустил кисть.

– Кажется, кончил, – облегченно вздохнув, проговорил я. – Хочешь взглянуть?

Но Дженни не ответила, казалось, она дремлет. Тихонько ступая, я вышел на лестницу и спустился вниз – помыть руки и освежиться. Я отсутствовал не больше пары минут. Но когда вернулся, комната была пуста. Никаких следов, лишь коротенькая записка на постели:

«Эдвин, дорогой! Я вернусь. Но не скоро. Наверно, весной.

Дженни».