Текст книги "Портрет Дженни"

Автор книги: Роберт Натан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава третья

На радостях я решил отпраздновать свой нежданный успех и отправился ужинать в «Альгамбру», ресторанчик на Амстердам-авеню – самое большее, что я мог себе позволить. И едва вошел – увидел за одним из столиков знакомое лицо. Это был Гэс Мейер, таксист, обычно поджидавший пассажиров на углу недалеко от дома, где я жил. Собственно, знакомство наше было шапочное: встретясь, мы перекидывались какой-нибудь парой фраз. Но сейчас, увидев меня, таксист приветливо помахал рукой.

– Паркуйся сюда, Мак, – кивнул он на соседний стул.

Почему «Мак», я уже не спрашивал: успел заметить, что он так называет всех знакомых. Уж не знаю, выражал ли он этим свою симпатию или, наоборот, давал понять, что все ему, в общем-то, одинаково безразличны.

– Ну, как дела? – спросил Гэс, когда я присел рядом. Перед ним стояла кружка пива и тарелка с жареными свиными ножками, возлегающими на подушечке рисового гарнира. – Фирменное блюдо, – ткнув вилкой, похвалил он. – Советую заказать.

Однако я предпочел прежде ответить на его вопрос.

– Дела идут, – сказал я. – Только что продал две картины.

Вилка Гэса замерла на полпути ко рту, он уставился на меня, не скрывая изумления.

– Выходит, зашиб деньгу?

Я кивнул и в подтверждение своих успехов заказал подошедшему официанту пиво и уже упомянутые свиные ножки.

– Надо же… – Таксист, явно еще не совсем веря, покачал головой. – Ну, смотри, не просади денежки. Положи их в банк, как нам долдонят в рекламе.

Я сказал, что о банке, увы, нет и речи, так как добрая половина заработанного пойдет хозяйке дома.

– Да, вашему брату-художнику несладко живется, – посочувствовал Гэс. – И нам, таксистам, не лучше. Мне уж давно не удается ничего отложить на черный день.

Он подцепил вилкой фирменной еды и принялся задумчиво жевать. А проглотив, сказал:

– Однажды у меня было шестьсот долларов. Но я их все истратил. – И добавил в качестве послесловия: – Часть я отдал матери.

Мне принесли заказ, и некоторое время мы молча ели.

– Превосходное блюдо, – проговорил таксист, покончив со своей порцией. Он отодвинул пустую тарелку, вытянул зубочистку из стаканчика на столе, и, откинувшись на спинку стула, стал ковырять в зубах. – В один прекрасный день мне не подадут здесь больше ни свиных ножек, ни пива, – задумчиво сообщил он. – Не хотел бы я при этом присутствовать.

– Что до меня, то я и сейчас не жажду здесь присутствовать, – на той же философской волне откликнулся я. – Ничуть не жажду – и однако я тут.

– Да, тут уж ничего не попишешь, – согласился Гэс. – В какую щель тебя заткнули, там и будешь копошиться. Вот я и спрашиваю: какой во всем этом смысл? – Он окинул свою зубочистку долгим пристальным взглядом. – Но ответа нет. Если уж родился бедным, в бедности и помрешь. А если ухитришься что-нибудь отхватить – из тебя тут же постараются это вытрясти.

Я резонно заметил, что некоторые люди, рождаясь бедными, умирают богатыми.

– Ну и что? – сделал неожиданный разворот философ из такси. – Все равно на них валятся всякие другие напасти. Нет, я им не завидую… – Он наклонился ко мне. – Ты славный парень. Мак. Положи свои деньги в банк, и когда-нибудь, когда ты встретишь хорошую девушку, все будет у вас в порядке, вот увидишь.

– Слушай, да нет у меня никаких денег! – воскликнул я, начиная уставать от этого разговора. – Нет и никогда не было. И ничего нет, кроме веры в путь, который я избрал. В свой путь – и в Бога.

– Само собой, – согласился Гэс. – Но ведь это еще не все. Разве нам не хочется порой спросить себя: а что думает обо всем этом сам Бог?

Нет, уследить за мыслью этого человека было поистине невозможно!

– Не знаю, Гэс, – проговорил я, озадаченный этим новым поворотом. – А как по-твоему – что он думает?

Зубочистка к тому времени была вконец изжевана, и мой собеседник отбросил ее в пустую тарелку.

– Хотел бы я это знать… – Он снова откинулся на спинку стула. – Знаешь, иногда начинает казаться, что Он вообще забыл, что мы тут обретаемся. Но когда становится совсем уж хреново, вдруг в какой-то момент появляется просвет – подвертывается выгодный пассажир, которому срочно надо в Джерси-сити, или какой-нибудь пьянчуга оставляет тебе всю сдачу с пяти долларов. Не то, что это заставляет тебя поверить в Бога, но, по крайней мере, напоминает, в какой стороне лежит Земля обетованная.

– Огненный столп, – с усмешкой вставил я. – Тот, что в пустыне указал путь избранному народу.

Но Гэс не поддержал шутку, сумрачно покачав головой.

– Этот путь и завел нас сам видишь куда, – заявил он, заставив меня в очередной раз подивиться непредсказуемым виражам его размышлений. – Порой я спрашиваю себя. Мак: чем же это мы, евреи, так Ему приглянулись, за что мы были избраны? Как я понимаю, Он остановил на нас свой выбор не из любезности или благосклонности, а потому, что в нас была прочная сердцевина, мы были стойки в испытаниях. И мы были нужны Ему именно такими, чтобы рассказать о Нем миру. Но мир не желает ничего слушать – ни тогда, ни сейчас. Мир бредет себе своей дорогой, а когда мы слишком докучаем ему своими откровениями, он дает нам хорошего пинка под зад. Но Богу хоть бы что. Он требует, чтобы мы продолжали нести во все концы Его слово, чего бы это ни стоило.

– А Иисус? – спросил я.

– Он тоже был еврей, разве нет? – Гэс крутанулся на своем стуле и придвинулся ко мне. – Да, он рассказывал всем о Боге, и ты знаешь, чем это для него кончилось. Хотел бы поглядеть на чудака, который попробовал бы сегодня жить по Иисусу, – ему тут же дали бы такого пинка, что своих бы не узнал. – И глядя на меня темными глазами пророка, таксист заключил: – Вот куда она нас завела, наша «избранность».

– Давай-ка лучше еще по кружке пива, – предложил я. – За мой счет.

– О'кей, – кивнул философ. – Не возражаю…

Пиво нам собственноручно принес мистер Мур, хозяин ресторанчика, крупный, полный мужчина.

– Как дела, Гэс? – спросил он.

– В норме, – ответил таксист. – Вот познакомься с моим другом. Как тебя зовут, Мак?

Я назвался, и мы с владельцем «Альгамбры» обменялись рукопожатиями.

– Не возражаете, если я присяду с вами на минуточку? – Мур отодвинул стул и тяжело опустился на него под наши приглашающие кивки.

– Мак у нас художник, – сказал Гэс – Живописец. Только что огреб кучу денег.

– Поздравляю, – лучезарно улыбнулся мне хозяин ресторана. При этом глаза его давали понять, что он ничуть не заблуждается относительно моей подлинной кредитоспособности. – Как вам тут у нас?

Я сказал, что всем доволен и в «Альгамбре» мне очень нравится.

– Да, местечко у нас неплохое, – проговорил Мур, окидывая заведение таким внимательным взглядом, словно видел его впервые. – И мы стараемся, чтобы всем было у нас хорошо.

– Хороший у вас бизнес, мистер Мур, – сказал я. – Приятно видеть преуспевающего человека.

– Ну, это как сказать… – Улыбка исчезла с его губ. – Увы, у нас тут немало проблем. С профсоюзами и прочим. И продукты дорожают. Словом, дела идут далеко не блестяще. По вечерам пустует добрая половина столиков. Людно только в час ланча.

– А ты бы принарядил зал, – вступил в разговор Гэс. – Ресторану, как и женщине, надо уметь себя подать. Глянь в окно на мою сияющую колымагу – разве подумаешь, что ей столько лет? А все потому, что я раз в неделю навожу старушке полный марафет. И люди садятся в нее куда охотней.

– Понятное дело, – согласился хозяин «Альгамбры». – Мы тоже надраиваем все, что может блестеть, но что-то не очень помогает.

– А если задействовать нашего живописца? – Гэс потянулся за новой зубочисткой. – Пусть нарисует на стене что-нибудь этакое.

Мур перевел взгляд с таксиста на меня, зачем-то взял со стола сахарницу и снова поставил на место.

– А что, пожалуй, это идея, – проговорил он и замолчал, явно желая услышать, как отнесется к предложению Гэса сам художник.

Я сказал, что готов взяться за дело. Хотя, честно сказать, в душе у меня шевельнулось сомнение: никогда прежде я подобным не занимался.

– Правда, финансовые мои возможности весьма ограничены, – осторожно заметил Мур.

– Но ты можешь кормить его, – подал очередное предложение таксист. – Разве нет?

– Да, разумеется, – задумчиво произнес владелец ресторана. – Я могу его кормить.

– Итак, Мак, повара к твоим услугам, – повернулся ко мне Гэс.

– Согласен, – сказал я.

– Могли бы вы что-нибудь изобразить над баром? – Мур смерил меня быстрым взглядом, словно бы взвешивая мой творческий потенциал. – Что-нибудь приятное, чтобы поднимало настроение.

– Он имеет в виду женщин, – пояснил Гэс. – Какие-нибудь купальщицы или обнаженные на травке.

Толстые щеки Мура порозовели.

– Это должны быть леди, – тоном наказа проговорил он. – Мои посетители – порядочные люди.

– Ну да, что-нибудь по мотивам «Пикника в парке», – кивнул я.

– Главное, чтобы все было прилично, – еще раз подчеркнул хозяин «Альгамбры». – Чтобы не иметь потом неприятностей.

Он выглядел несколько обеспокоенным, и я поспешил уверить, что учту все его пожелания, и все будет как надо.

– Ладно, будем считать, что договорились, – сказал Мур. – Итак, пока вы работаете, можете у меня питаться, ну а потом, если все будет в порядке, сговоримся об оплате.

Наверно, с деловой точки зрения, это было весьма сомнительное соглашение, но мы пожали друг другу руки, и Мур подозвал официанта.

– Сегодняшний ужин – в счет работы, – продемонстрировал он свою щедрость, черкнув что-то на протянутой официантом бумажке.

Попрощавшись с хозяином, мы с Гэсом вышли на улицу.

– Теперь ты на коне. Мак, – хлопнул он меня по спине. – Смотри, не упусти шанс.

Я стал его благодарить, но он остановил меня протестующим жестом.

– Наоборот, это я обязан тебе бесплатным ужином – разве не так? – И, садясь в такси, добавил с усмешкой: – Только смотри у меня, Мак, – никакого неприличия!

Я шел по вечерним улицам, не уставая радоваться и удивляться двойной удаче. Впервые за много месяцев этот холодный отчужденный город проявил ко мне некоторую благосклонность.

Дома я первым делом осчастливил миссис Джекис – отдал двухнедельный долг и уплатил за неделю вперед.

– Откуда это? – допытывалась она. – Вы что – ограбили банк?

– Мне заказали стенную роспись, – ответил я.

Глава четвертая

Воскресным утром я снова увидел Дженни.

Со времени той первой встречи прошло недели три. Стояли ясные холодные дни, и озеро в парке, примыкающем к 72-й улице, замерзло, превратившись в отличный каток. Решив немного встряхнуться, я отправился туда, сунув под мышку старенькие коньки.

Это была лучшая пора нью-йоркской зимы. Голубое небо с редкими, медленно плывущими в вышине облаками распростерлось над городом. Крыши, дома, еще бесснежные улицы – все было залито негреющим, но удивительно ярким солнцем. Казалось, город помолодел, пусть ненадолго, разгладив свои хмурые морщины.

Я надел коньки, заткнув за пояс ботинки, для верности связав их шнурки, и ступил на лед. И меня будто подхватил стремительный поток катающихся. Набирая скорость, я помчался навстречу солнцу и ветру, бодрящей живительной струей ворвавшемуся в мои легкие. Частицей радостного потока летел я по ледяной глади, чувствуя, как кровь быстрее побежала по жилам, как снова распрямляется во мне моя молодость и сила.

Время от времени меня обгоняли, но обгонял и я – то разрумянившуюся парочку, скользившую, сцепив руки, отрешившись от всего на свете, то шумные стайки школьников, резвившихся в веселой суматохе катка, как рыбки в быстрой речке. Внимание мое привлек пожилой уже мужчина в коричневом конькобежном костюме с красным шарфом, выписывающий на льду замысловатые фигуры. Он катился вперед, затем круто поворачивал, подпрыгивал на коньках и ехал задом, вычерчивая плавный полукруг, – при этом руки были гордо уперты в бока, словно он хотел всем сказать: ну, каково! Я даже остановился и несколько секунд наблюдал за его движениями, а затем помчался дальше. Звон коньков, блеск льда, яркие краски одежд в лучах зимнего солнца – все создавало ощущение праздника. И вдруг в самой гуще этого праздничного потока я увидел Дженни.

Правда, в первый момент я усомнился, что это она. Девочка в черной вельветовой куртке и широкой юбке из той же материи, катавшаяся на каких-то старомодных коньках, была похожа на Дженни, но – повыше ростом и явно постарше. Однако пока я, остановившись, гадал – та или не та, – она сама меня заметила и с криком: «Привет, мистер Адамс!» подкатила ко мне.

– А я сомневался, ты ли это, – признался я. – Ты выглядишь старше, чем в тот раз.

– Может, вы просто меня толком не разглядели, – улыбнулась девочка.

Обрадованные неожиданной встречей, мы с минуту стояли, перебрасываясь какими-то малозначащими фразами.

– Ладно, давайте лучше кататься! – Она доверчиво протянула мне свою маленькую ладонь.

И, взявшись за руки, мы влились в шумный поток катающихся. Мы мчались все быстрей, и мир вокруг нас словно подернулся туманом, как в тот первый вечер в парке. Проносящиеся мимо фигуры, звонкие голоса, посверкивание взрезающих лед коньков – все это было рядом и в то же время как бы за какой-то невидимой гранью, отделившей нас от всех остальных. В этом странном чувстве отделенности было что-то нереальное, будто весь каток с его неостановимым движением мне просто приснился… Но теплая ладонь в моей руке возвращала к действительности. Снова и снова глядел я на скользившую рядом тонкую фигурку, все больше поражаясь, как же она сумела так быстро вырасти.

– Тебя прямо не узнать, – сказал я. – Тогда в парке была совсем кроха, а сейчас…

– Я спешу, – негромко и очень серьезно откликнулась девочка.

Легкая, как перышко, она будто летела над ледяной гладью, и струившиеся, трепетавшие на ветру оборки юбки, весь ее непривычный для этого катка наряд и облик невольно вызывали в памяти образы старинных гравюр. Ну, может, не таких уж старинных, но во всяком случае – вчерашних.

– А как поживают твои родители? – спросил я. – Успешно выступают?

– Да, – кивнула Дженни. – Сейчас они в Бостоне.

«И оставили тебя одну?» – чуть не задал я вопрос. Но тут же подумал: уж лучше оставлять, чем таскать дочку по своим гастролям.

– Знаешь, я нарисовал тебя тогда по памяти, – сказал я. – И рисунок купили. Он принес мне удачу.

– Я рада, – улыбнулась девочка. – Вот посмотреть бы!

– Я нарисую потом специально для тебя, – пообещал я.

Но она заинтересовалась именно тем наброском, и мне пришлось рассказать о мистере Мэтьюсе и о портрете, который он мне заказал, – а затем и о Гэсе, и о стенной росписи, за которую я взялся. Роспись ей тоже захотелось увидеть, но больше всего расспросов вызвал заказанный мне портрет.

– Чей портрет? – выспрашивала она. – С кого?

– Пока не знаю, – отвечал я. – Еще не решил.

Некоторое время мы катились молча, а затем Дженни проговорила:

– А может… – И, не давая себе передумать, выпалила: – Может, нарисуете меня? Вы же сами сказали…

Опять она будто читала мои мысли. Ну конечно же, я помнил слова Мэтьюса: «Напишите-ка мне лучше портрет этой девочки из парка». Но тогда, в галерее, я подумал, что вряд ли ее когда-нибудь еще встречу. И вот встретил… Да что тут размышлять, никого лучше мне не найти, и, главное, ведь именно ее лицо так заинтересовало владельца галереи. Если б только она была постарше…

– Для тебя-то я обязательно нарисую, – подтвердил я свое обещание. – А что касается заказанного портрета – посмотрим. Возможно.

– Ура! – сжав мою руку, крикнула Дженни навстречу холодному ветру, дувшему нам в лицо. – Ура! У меня будет свой портрет! Теперь-то Эмили прикусит язычок!

– Кто такая Эмили? – спросил я:

– Моя подружка. Ее рисовал мистер Фромкс, а я сказала, что тоже знакома с художником – мистером Адамсом, и он меня тоже нарисует. Но Эмили сказала, что не слышала ни о каком Адамсе и что я все придумала. Ну, и мы поссорились.

– А Сесили? – вспомнилось мне. – С ней ты дружишь?

Дженни бросила на меня быстрый взгляд и отвела глаза.

– Сесили умерла, – тихо проговорила она. – У нее была скарлатина… Я думала, вы знаете.

– Откуда ж мне знать?

Внезапно моя партнерша споткнулась и, наверно, упала бы, если б не моя рука.

– Ботинок развязался, – объяснила она. – Придется сделать остановку.

Мы сошли со льда, и, опустившись на колени, я стал завязывать ей шнурки. Я чувствовал: девочке немного не по себе оттого, что я это делаю. Не по себе и в то же время приятно: возможно, она воображала себя в эту минуту Золушкой или Белоснежкой, взирающей на коленопреклоненного принца.

– Готово, ваше высочество, – не поднимаясь с колен, отрапортовал я, глядя в лучистые карие глаза на разрумянившемся и смущенном детском лице – глаза такие близкие и одновременно далекие, непостижимо затерявшиеся в каком-то ином времени… – Может, немного передохнем?

Она глубоко вздохнула, наверно, возвращаясь из своей сказки, и поторопила меня подняться. Видимо, ей было неловко перед окружающими.

– Выпьем по чашке горячего шоколада? – предложил я.

Дженни одобрительно захлопала в ладоши, и мы направились к стоявшему неподалеку буфетному павильончику. Там было шумно и тесно, но мы нашли себе местечко возле стойки и, прихлебывая горячий шоколад, принялись болтать обо всем на свете. Она снова попросила рассказать, как я продал тот рисунок владельцу галереи. А я, завершив эту нескончаемую эпопею, стал расспрашивать ее о школе.

– Все нормально, – отвечала Дженни без особого энтузиазма. – Но нравится мне только французский.

– Французский? – удивился я, вспомнив, как в прошлый раз она рассказывала про «дважды два четыре». – Вы уже учите иностранный язык?

– Да, я уже знаю все цвета и умею считать до десяти. И могу сказать про войну, которая там у них началась: c'est la guerre.

– Войну? Какую войну?

– Не знаю, как она называется… Просто война. Учительница сказала: там даже ранят и убивают детей, таких, как я. Вы слышали про это?

– Да, – кивнул я. – Но сюда война не придет.

– Слава Богу, – облегченно вздохнула девочка. – Это, наверно, так больно, когда ранят…

Не помню, о чем мы еще тогда говорили, прихлебывая шоколад в приятном тепле битком набитого павильончика, в воздухе которого причудливо перемешались запахи льда, намокшей кожи, мятных лепешек, влажных свитеров и шарфов, и, конечно же, самого шоколада, дымившегося в чашках. Давно уже мне не было так хорошо и покойно, как вот сейчас, рядом с этой девочкой, принесшей мне нежданную удачу. Нет, не только удачу – нечто гораздо большее, чему я еще не находил названия… В какой-то миг наши взгляды встретились, и мы улыбнулись друг другу глазами, как два заговорщика, которым доверена тайна, неведомая всем остальным.

– Хорошо здесь, – сказала Дженни.

Как ни растягивали мы свой шоколад, в конце концов чашки наши опустели, и, поднявшись, мы двинулись к выходу.

– Сделаем еще один круг, – предложил я.

– Конечно, – охотно согласилась девочка. И когда мы уже спустились на лед, с какой-то недетской грустью добавила: – Представится ли нам еще раз…

Мы взялись за руки и понеслись, снова окунувшись в веселую суматоху катка. Но время неслось еще быстрей, и, сделав большой круг, мы остановились: мне пора было идти в «Альгамбру» – продолжить работу над своей росписью, а Дженни хотелось еще покататься. И прежде чем попрощаться, я задал ей вопрос, не дававший мне покоя:

– Скажи, а когда умерла Сесили?

Она ответила не сразу. Будто припоминая, посмотрела куда-то в сторону и негромко проговорила:

– Два года назад.

Глава пятая

– Странно, – покачал головой Мэтьюс. – Какая-то она у вас словно не сегодняшняя.

Он рассматривал принесенные мною акварели – только-только из-под кисти: я родил их накануне по свежим впечатлениям встречи на катке. Дженни, изготовившаяся к бегу. Дженни в толпе катающихся. Дженни с чашкой шоколада в руке. Возможно, вы видели эти рисунки: в прошлом году они выставлялись в галерее «Коркоран» как часть коллекции Блюменталя. Но в тот день Генри Мэтьюс и стоявшая рядом с ним мисс Спин-пи были первыми, кому я их показал.

Мисс Спинни глядела на мои акварели с неподдельным интересом, и это меня порадовало, так как увидев ее, я сразу почувствовал, что эта молодая женщина не умеет кривить душой. Я оценил ее твердый проницательный взгляд, гармонирующий с суховатым голосом, а больше всего – прямоту ее суждений. Когда речь заходила о художниках и их работах, мисс Спинни – я не раз убеждался в этом впоследствии – не признавала никаких околичностей и дежурных любезностей. Она резала правду-матку, либо принимая картину, либо не принимая ее, – привходящих соображений для этой женщины не существовало.

– Эта девочка выглядит старше, чем та, первая, – проговорил Мэтьюс, продолжая рассматривать рисунки. Он брал их один за другим и, держа в вытянутой руке, откинув голову, внимательно вглядывался, не упуская, казалось, ни малейшей детали. – Но в целом это неплохо. Вполне даже… А вы как думаете, Спинни?

– Это все, что вы можете сказать? – кольнула мисс Спинни, воздерживаясь однако от собственных оценок. – Всего лишь неплохо?

Владелец галереи, как видно, успевший уже привыкнуть к острому язычку своей помощницы, никак не реагировал на эту шпильку. По-птичьи наклонив голову, он неутомимо изучал мои акварели.

– Да, в ней есть какая-то загадка, – констатировал он, положив, наконец, рисунки на стол. – Удивительно, как вам удалось схватить эту ее – не знаю, как сказать, – какую-то вчерашность. А вернее – вечность женского типа. Понимаете, в ней ощущаешь то, что как-то утеряно сегодняшними женщинами… Ведь в женщине должно быть нечто вневременное. В отличие от мужчины, который весь живет в настоящем, неотторжимо привязан к данному отрезку времени.

– Я и не знала, что вы так разбираетесь в женщинах, – заметила мисс Спинни.

– Не совсем понимаю, что произошло с нашими современницами, – довольно невозмутимо продолжал Мэтьюс. – Но я не могу разглядеть в них то вневременное начало, то вечно женственное, что мы видим на всех великих полотнах, от Леонардо до Сарджента. Согласитесь: те давно ушедшие в небытие женщины кажутся нам сегодня куда более реальными и живыми, чем их современники-мужчины. У мужчин малый «срок годности» – лишь в пределах своей эпохи. Вряд ли вы найдете у кого-нибудь из живописцев – исключая разве что некоторые из портретов Хольбейна, – мужские лица, которые можно бы встретить в последующие времена. А с женщинами наоборот: они встречаются нам из века в век, снова и снова. Мона Лиза или Мадам Икс – вы могли их встречать опять и опять – на улице, в ложе, в магазине. И лишь в наше время что-то изменилось…

Мэтьюс сделал паузу и как-то странно, словно бы с упреком, посмотрел на меня.

– Сегодняшний портрет сиюминутен, – гоном обвинительного заключения изрек он. – Он принадлежит повседневности и только ей – как картофелина, которую съедят и тут же забудут.

«Милое дело, – подумал я. – Начал с похвал, а кончил так, будто я-то как раз и повинен в деградации портрета».

Похоже, мисс Спинни тоже засекла, что ее босс несколько сбился с курса, – и поспешила вернуть его к реальности.

– Кстати, вы видели новый портрет Тэскера? – спросила она.

– Портрет миссис Поттерли? – Мэтьюс недовольно кашлянул в ладошку, видимо, огорченный тем, что не дали пофилософствовать дальше. – Я слышал, что он получил за него три тысячи долларов.

– Полторы тысячи, – уточнила мисс Спинни. – И оплаченный отдых во Флориде.

– Тоже недурно, – заметил Мэтьюс.

Полторы тысячи! Я невольно крякнул, услышав эту цифру, и хотя постарался изобразить на лице иронию, мисс Спинни без труда разгадала мои подлинные чувства.

– Ну-ну, Адамс! – Она успокаивающе взяла меня за локоть. – Держите себя в руках. Придет время, и вы будете зарабатывать не меньше.

Я промолчал, но внутри у меня все ходило ходуном. Пятнадцать сотен за портрет – это казалось фантастикой. Одно из двух: или этот Тэскер гений, или аферист… И невероятная сумма вдруг подействовала на меня довольно неожиданным образом – я осмелел и, как теперь понимаю, повел себя весьма дерзко.

– Ну, и сколько же в таком случае я получу за свои картинки? – спросил я.

– Спинни, вы слишком много болтаете, – наконец-то прорезались у Мэтьюса начальственные нотки. – Ближе к делу.

И мисс Спинни почти мгновенно выдала ответ:

– Они вряд ли чего-то стоят.

Это был нокдаун, хотя я его, наверно, заслужил своим развязным вопросом. Но осадили меня слишком уж круто – такого я не мог снести. Ни слова не говоря, я сгреб свои картинки, сунул их в папку и направился к двери.

– Молодой человек, погодите… – попытался остановить меня Мэтьюс.

Но я даже не взглянул на него, продолжая шагать к выходу. Обернулся я лишь у самой двери.

– Счастливо оставаться, мисс Спинни, – отчеканил я. – Рад был с вами познакомиться.

Она смерила меня ледяным взглядом, казалось, предлагавшим наглецу побыстрее убираться. Но в следующее мгновение глаза ее неожиданно потеплели, и она громко рассмеялись.

– Вы нравитесь мне, Адамс! – С этими словами она подошла и по-свойски хлопнула меня по спине. – У вас есть гордость, не так ли? Ну-ка, давайте сюда свои шедевры, мы еще раз на них глянем.

Акварели были снова разложены на столе, и мисс Спинни стала их рассматривать – надо сказать, куда более скрупулезно, чем ее босс. Мне показалось, что ее интересует даже не столько сама Дженни, сколько техника письма, проработка деталей рисунка. Мэтьюс стоял рядом и, барабаня пальцами по столу и выжидающе покашливая, смотрел то на мои картинки, то на свою помощницу. Я видел: ему очень хочется, чтобы рисунки ей понравились, это укрепило бы его в сознании собственной правоты.

– Это, видимо, черный вельвет делает ее старше, – проговорил он. – Одежда может и молодить, и – наоборот.

Я знал, что дело совсем не в том, но, разумеется, не стал его разубеждать. И все поглядывал на мисс Спинни, с нетерпением ожидая, что она скажет. Наконец она завершила свою ревизию и обнародовала решение:

– Ладно, Адамс, мы заплатим вам за ваши картинки двадцать пять долларов.

Наверно, я без разговоров согласился бы на эту цену, если б не обида. Эта женщина только что посмела заявить, что «они вряд ли что-нибудь стоят», и оскорбленное самолюбие не позволяло мне быть покладистым. К тому же я был молод и имел весьма туманное представление о том, что почем в этих галереях и салонах.

– Мало, – упрямо сказал я, всем своим видом давая понять, что не пойду на попятный. При этом я убеждал себя, что на данной галерее свет клином не сошелся и я смогу продать акварели где-нибудь в другом месте. Но честно говоря, в глубине души я крепко сомневался, что на них еще кто-то позарится, и, как я понимаю, сомнения мои не укрылись от проницательной мисс Спинни.

– Послушайте, Адамс, – сказала она. – Вы славный парень и неплохо владеете кистью, но вы не знаете нашего нелегкого бизнеса. Мы не собиратели, мы приобретаем картины не для того, чтобы сидеть и любоваться ими до конца своих дней. Мы покупаем – чтобы продавать. Но, увы, у нас нет уверенности, что ваши рисунки будут пользоваться бешеным спросом. Мы можем дать вам тридцать долларов. Что вы на это скажете?

– Да, – нетерпеливо подключился Мэтьюс, – что вы на это скажете, молодой человек?

– Пятьдесят, – поглубже вдохнув, выпалил я.

Мисс Спинни негодующе отвернулась. Я стоял, мысленно кроя себя последними словами. Было уже ясно, что мое дурацкое упрямство выйдет мне боком. Моей последней надеждой был мистер Мэтьюс, но он, словно не замечая меня, глядел на свою помощницу и выжидательно барабанил по столу пальцами.

– Ладно, берите их… – начал было я, но меня опередила мисс Спинни.

– Черт с ним, – процедила она, повернувшись к Мэтьюсу. – Дайте ему пятьдесят.

– Вы правы, Спинни, – владелец галереи явно испытал облегчение. – Я рад, что наши оценки совпали.

Мисс Спинни раздраженно передернула плечами.

– Я всего лишь сиюминутная картофелина, Генри, во мне нет ничего вечного… Но учтите, вам придется самому продавать эти акварели.

– Да, конечно, – с готовностью согласился Мэтьюс. Он взял со стола один из рисунков – тот, где Дженни сидит с чашкой шоколада, – посмотрел на него и положил на место. – Да, конечно, – повторил он. – Я продам их, не сомневайтесь. Я найду покупателя. Пусть и не сразу…

Они дали мне полсотни. Сейчас это выглядело бы довольно скромным заработком, но тогда… Я почувствовал себя богачом. Полсотни, очутившиеся в моем кармане, значили для меня не меньше, чем для Тэскера его полторы тысячи. И вдобавок у меня еще была «Альгамбра», где моя кисть кормила меня в самом прямом смысле слова. Так что я мог почти не тратить деньги на такую прозаическую вещь, как еда.

Когда я уже собирался уходить, Мэтьюс снова завел речь о портрете, настоятельно подчеркнув, что это должен быть портрет Дженни.

– Понимаете, Адамс, – признался он в заключение, – в облике этой девочки, в ее глазах есть что-то навевающее воспоминания… О чем – я и сам не могу толком сказать, мне трудно подобрать слова. Но, знаете, когда я смотрю на нее, у меня такое чувство, будто я возвращаюсь в юность. Сознаю, что все это звучит довольно невнятно, и вряд ли вы меня поймете…

Но я-то как раз понимал!

– Наверно, вы видите в ней девочку из своего детства, – сказал я. – Вы же сами подметили ее «вчерашность».

– Да, – согласился Мэтьюс. – Но есть еще нечто неуловимое… В общем, жду портрет.

Мисс Спинни, как ни в чем не бывало, проводила меня до дверей.

– Заходите, будем рады вас видеть. – Это было сказано совершенно искренне, без притворства. – Кстати, Адамс, как вы относитесь к цветам?

– В смысле натюрмортов?

– Именно. – Она обернулась и, увидев, что Мэтьюс стоит у окна к нам спиной, доверительно понизила голос: – Я очень люблю цветы. И если у вас найдется что-нибудь симпатичное, размером два или два с половиной фута на четыре – приносите.

Прежде чем отправиться домой, я решил прогуляться по 5-й Авеню. Дул студеный пронизывающий ветер, но, черт побери, теперь-то он дул в мои паруса! И сияющие витрины магазинов, яркие броские наряды женщин, вздымающиеся над головой утесы небоскребов уже не казались мне олицетворением чужого, недоступного мне мира. Нет, теперь это был мой мир, мой город, который – дайте только время – еще услышит обо мне и пожалеет, что так долго пренебрегал мною… Мне вспомнилась песенка Дженни: «Ветер задувает, тучки проплывают, и никто не знает…» Да, пока никто не знает – но дайте время… Надо ковать железо, пока горячо, поскорей приниматься за портрет.

И вдруг до меня дошло, что я не знаю, где она живет и вообще, где ее искать. Господи, как же я мог, почему подумал об этом только сейчас!.. И улыбавшийся мне только что мир разом нахмурился и поблек.