Текст книги "Слушатель (ЛП)"

Автор книги: Роберт Маккаммон,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

А вот у Джинджер ЛаФранс потенциал был. Она знала, что делать и как использовать свое тело, чтобы привлечь внимание. Пожалуй, за последнее время она была самым успешным приобретением Ханикатта – настолько успешным, что сама понимала это. А еще… видимо, она пробыла с ним достаточно долго, чтобы всерьез устать от него.

Тем временем Ханикатт вытянулся на сцене в полный рост. Надо думать, он стремился продемонстрировать гордую осанку и твердую стойку, но производил такое впечатление, будто ноги его вот-вот подломятся. Его полностью поседевшие волосы яростно требовали расчески, а разросшиеся кусты бровей молили о том, чтобы их постригли. Заняв свое место за трибуной, док кивнул Джинджер, она приблизилась, отдала ему указку и плавно скользнула к доске, а Ханикатт обратился к зрителям невнятным голосом, пропитанным чертовым виски, но все еще достаточно сильным, чтобы разноситься среди стропил:

– Господа! Вы умные и храбрые жители… – здесь возникла небольшая заминка. Видимо, он запамятовал, в каком именно городе они находились. – Стоунфилда! – продолжил он. – Я говорю «умные», потому что вы пришли сюда, чтобы узнать правду жизни, и «смелые», потому что, уверен, вы явились сюда вопреки любым попыткам вас удержать! Но с теми знаниями, что вы обретете здесь, вы сможете смело вернуться в свои дома и – позвольте мне это утверждать – заработать вечную благодарность своих жен за то, что пришли сюда сегодня вечером! Потому что теперь вы будете волновать своих жен с обновленной энергией и мастерством. И если двадцать пять центов оказались огромными расходами для некоторых из вас сегодня вечером, то, будьте уверены, вы приобретете здесь чувство, что вы обогатились как короли, которыми вы, безусловно, станете для своих жен в ваших спальнях отныне и впредь! А теперь, в первую очередь, давайте… – казалось, на несколько секунд он снова растерялся: его губы шевелились, но с них не срывалось ни звука, а в его глазах блеснула паника. Затем он снова пришел в себя, и момент замешательства миновал. – Давайте продемонстрируем нашу признательность моей милой ассистентке мисс Джинджер ЛаФранс, и я уверен, что вы, ребята, хотели бы порадовать ее продолжительными аплодисментами!

Джон Партлоу присоединился к аплодисментам, но большая их часть предназначалась выступлению Ханикатта. Даже находясь в такой степени под кайфом, старый док придерживался своей речи. Скорее всего, он настолько часто произносил ее со сцены, что мог вещать хоть при полной потере сознания.

После аплодисментов началось настоящее шоу, и Джон Партлоу с интересом наблюдал за тем, как двое аферистов приступили к работе. Шоу состояло из болтовни Ханикатта о «семейных практиках» на высокопарном жаргоне, в то время как Джинджер, используя желтый мел, рисовала на доске для наглядности грязные картинки. В выступлении Ханикатта настолько часто требовалось изображение полового члена, грудей и влагалища, что женщина набрасывала их, стирала, а затем снова рисовала, сопровождая это все довольно дразнящими движениями бедер. Джон Партлоу отметил, что каждый ее новый рисунок делал пенис и женские буфера все более крупными, а влагалище более вместительным. Красноречивое молчание мужланов на зрительских местах давало понять, что ее сообщения бьют точно в цель – ниже поясов. Это продолжалось около двадцати увлекательных минут. Выступление дока несколько раз прерывалось, и он, казалось, терял нить, но женщина слегка ему подыгрывала, и через несколько секунд он продолжал с того места, на котором остановился. Затем Ханикатт переключил передачу, и началась настоящая вульгарность, включавшая в себя словесное описание картин того, что творится в мексиканской Тихуане из-за Шпанской мушки[10]10
  Шпанская мушка – вид жесткокрылых из семейства жуков-нарывников, с почти сердцевидной головой и выпуклыми гибкими длинными золотисто-зелёными надкрыльями. Препараты на основе этих жуков до XX века широко использовались для повышения потенции и в качестве афродизиаков, хотя даже в малых дозах оказывают отрицательное воздействие на почки, печень, желудочно-кишечный тракт и на центральную нервную систему. Запах препаратов своеобразный, мышиный, вкус неприятный, остро-жгучий.


[Закрыть], которую можно купить в том печально известном городке у любого секс-врача, а Джинджер тем временем рисовала на доске все более и более крупные эрегированные члены.

К концу всего этого действа Джон Партлоу едва мог скрестить ноги, и если бы он не знал наверняка настоящей правды жизни, то подумал бы, что Шпанская мушка была величайшим изобретением для мужчин со времен Евы. Для него не стало сюрпризом, что Джинджер открыла картонную коробку и с сексуальным обаянием и похотливой улыбкой стала демонстрировать мужланам флаконы эликсира «Удовольствие Тихуаны», продающиеся по доллару за пузырек.

Джон Партлоу сидел и смотрел, как мужчины рвутся на сцену с деньгами в руках. Они стремились не только заполучить препарат, вызывающий сомнительный результат – коричневая жидкость в пузырьках, вероятно, была всего лишь испорченной колой с добавлением небольшого количества кокаина – но и хотели заставить женщину посмотреть им в глаза с той же тлеющей лихорадочной страстью, которую она источала на сцене. А еще они хотели вдохнуть ее запах и прикоснуться к ее Имбирной плоти[11]11
  Игра слов. «Джинджер» в переводе с английского означает «имбирь».


[Закрыть]. Пусть далеко не все зрители могли позволить себе потратить доллар за флакон, большинство все же пошло на этот шаг – возможно, потратив последние деньги. Джон Партлоу понял, что Джинджер и Док собирались срубить еще тридцать баксов за вечер, что в целом выходило уже неплохо.

Затем для подельников настала самая сложная часть: замести следы в аудитории, после чего они могли собрать вещички и уносить ноги из города. Джинджер так хорошо выполняла свою работу, что все одетые в комбинезоны фермеры, стоящие в очереди с флаконами эликсира «Удовольствие Тихуаны» в лапах, думали, что они были в одном плевке табака от того, чтобы заполучить разодетую в красное платье распутницу в качестве легкой добычи. Они улыбались, как маленькие мальчики, и причмокивали леденцами их грязных фантазий. Некоторые из них продолжали заигрывать с Джинджер, в то время как она запаковывала картонную коробку для переезда, а Док пытался сосредоточиться на подсчете наличных денег. Тут-то Джон Партлоу и увидел для себя возможность. Он быстро поднялся на сцену и громко сказал:

– Джинджер, дорогая? Тебе нужна помощь? Мне кажется, муж должен протянуть руку помощи, а не просто сидеть на месте и наблюдать, как работает его жена.

Она и бровью не повела.

– Да, детка, – ответила она, окинув его быстрым оценивающим взглядом. – Если сможешь отнести это в машину, и все будет в ажуре.

Джон Партлоу кивнул.

В ажуре, – повторил он про себя. Жаргон в аферах, обозначающий момент, когда пора рвать когти от облапошенных неудачников.

– Будет сделано, – сказал он, протягивая руки и забирая коробку.

С его приходом толпа деревенщин сразу же поредела, отправившись восвояси: было очевидно, что весь их деревенский лоск и все флаконы эликсира «Удовольствие Тихуаны» не могут конкурировать с городским пижоном в белом костюме, который выглядел, словно ангел… и, очевидно, именно им и являлся.

– Машина за углом, – сказала она ему, когда спустилась с Доком со сцены.

Ханикатт схватил ее за руку, чтобы удержать равновесие, посмотрел на Джона Партлоу налитыми кровью глазами и хмыкнул:

– А ты кто такой?

– Это мой новый муж. Его зовут Золотко, – сказала Джинджер. – Разве ты не знал, что я вышла замуж в Ноксвилле?

– Что? – док отшатнулся от нее.

– Да шучу я! Он просто выручил нас. Настоящий лапочка, вот и все. Ну, давай же, смотри, куда идешь.

Они прошли мимо негра, который пришел убрать аудиторию. На улице уже стемнело, единственными огнями был блеск нескольких уличных фонарей и зарево от мельницы на юго-западе. Джон Партлоу следовал за Джинджер и Ханикаттом, обходя Элкс-Лодж и неся коробку с непроданными флаконами эликсира удовольствия. На маленькой грязной парковке стоял синий перламутровый седан «Паккард» с несколькими вмятинами и царапинами, но в остальном он выглядел вполне презентабельным автомобилем, тем более по сравнению со старым сломанным «Оклендом».

– Ты остановился у Невинсов? – спросила Джинджер.

– Да.

– Ключи, – потребовала она у доктора.

– Я поведу, – буркнул Ханикатт, вызывающе вздернув свой провисший подбородок. – Чувствую себя достаточно хорошо, чтобы…

– Ключи, – снова потребовала она, на этот раз более твердо, и помахала рукой перед его лицом. – Ключи и от машины, и от комнаты, – секундная пауза. – Помнишь, что случилось в Литтл-Роке?

Он начал протестовать, но ключи быстро перекочевали из его кармана в ее руку. Она отперла багажник, положила в него сложенный белый больничный халат и взяла оттуда свою простую черную сумочку. Она махнула, чтобы Джон Партлоу положил коробку в багажник, что, собственно, он и сделал, попутно заметив, что внутри него находится вторая картонная коробка, сложенное коричневое одеяло и канистра бензина. Когда Джинджер закрывала крышку багажника, ее бедро и плечо прижались к боку Джона Партлоу, и он не мог не почувствовать, как горячий разряд электричества прошел сквозь его тело и, казалось, затрещал между его зубами.

– Садись назад, – сказала она ему, а Ханикатт посмотрел на него с ошеломленным выражением и спросил:

– А ты кто?

Партлоу не ответил, а, отчего-то решив последовать указанию Джинджер, первым скользнул в салон двухдверного «Паккарда» и дождался, пока док устроится спереди.

Когда все они сели в машину, Ханикатт пошарил под сиденьем и достал серебряную фляжку, которую сразу же открыл и начал жадно пить из нее. Запах крепкого виски ударил в ноздри Джона Партлоу, и он заметил:

– А у тебя хороший разгон, док.

– Хм, – только и буркнул доктор и продолжил пить.

– Что ты продаешь? – спросила Джинджер, запуская двигатель «Паккарда».

– Самого себя, – хмыкнул Джон Партлоу. – И время от времени несколько Библий.

– Охотник за легкой наживой? – понимающе хмыкнула она.

Он не торопился с ответом, но затем, передернув плечами, сказал:

– Может быть.

– Угадала, ты точно «охотник за наживой», – утвердилась она в своей мысли и негромко рассмеялась.

Они проехали мимо пансионата, но Джинджер даже не подумала сбросить скорость.

– Эй! – воскликнул Джон Партлоу. – Нам же…

– Успокойся, Золотко. Мы всего лишь немного прокатимся.

Его сердце забилось сильнее, а во рту внезапно пересохло, но он сохранил спокойствие – по крайней мере, внешне.

– Слушай, Джинджер… Мне не нужны неприятности. Если ты хочешь ограбить меня, то знай, что…

– Ты слишком много болтаешь, – отрезала она, и одной рукой оторвала фляжку от губ Ханикатта, тут же сунув ее Джону Партлоу. – Выпей и расслабься, Золотко. Это не ограбление.

– Золотко? – Ханикатт нахмурился и попытался найти свою фляжку, как будто она просто исчезла по волшебству Гудини[12]12
  Гарри Гудини – американский иллюзионист (австро-венгр по происхождению, настоящее имя Эрик Вайс), филантроп и актер. Прославился разоблачением шарлатанов и сложными трюками с побегами и освобождениями.


[Закрыть]. – Кто такой, черт возьми, этот Золотко?

– Человек, который тебя убьет, – сказала Джинджер ЛаФранс, в то время как «Паккард» продолжал мчаться вперед и пронзать своими фарами темноту Луизианской ночи.

3

Сделав это заявление, Джинджер издала резкий короткий смешок, и пьяный доктор начал вторить ей, не удержавшись от смеха, но мужчина на заднем сидении – носивший имя Джон Партлоу в качестве одной из своих многочисленных масок – лишь неуверенно поежился, потому что услышал в голосе женщины твердую решимость.

Они миновали гараж Генри Балларда, где стоял потрепанный «Окленд», и затем выехали за пределы Стоунфилда, очутившись на извилистой проселочной дороге, уходящей на запад. Вокруг было темно: мрак разбавлял лишь редкий проблеск фонарей, видневшихся в окнах фермерских домов, и свет летних звезд, пробивавшийся сквозь кроны деревьев.

– Можешь остановиться и высадить меня здесь, – сказал «охотник за наживой», которому внезапно перехотелось иметь хоть что-то общее и с охотой, и с наживой, – я вернусь назад пешком.

– Вот еще! – отозвалась женщина. – Жена, которая бросает своего холеного муженька на обочине дороги? Нет уж, не дождешься.

– Что за игру ты затеяла?

– Просто веду машину, – ответила она. – Веду машину и все.

– Где моя выпивка? – спросил Ханикатт, наклонившись, чтобы поискать фляжку под сидением. – Выпивка, мать ее! Где моя выпивка?

Джон Партлоу наклонился и постучал ему фляжкой по плечу. Доктору потребовалось несколько секунд, чтобы отреагировать на прикосновение, а затем еще пара мгновений, чтобы сообразить, что следует делать с фляжкой. Наконец, он вцепился в нее жадной хваткой и сделал большой смачный глоток. Джон Партлоу решил, что этот человек годится теперь только для одного: стоять на сцене и рассказывать пикантные истории о сексе, которые он так хорошо помнил наизусть, и не более. Та часть мозга, что отвечала за все остальное, по-видимому, была просто-напросто выжжена огромными порциями виски, старостью и тяжелой жизнью.

– Стелла? – позвал Ханикатт после очередного затяжного глотка, вытерев рот тыльной стороной ладони. – Где мы?

– Я не Стелла. Я – Джинджер.

– Кто?

– Видишь, с чем мне приходится мириться, Золотко? Днем я должна кормить его, как младенца, а ночью подсовывать ему бутылку вместо соски, пока он до беспамятства не напьется. Ты сказал, у него хороший разгон? Ну да, был когда-то. Но сейчас – взгляни на него – он же буквально на ходу разваливается.

– Ах-ха! – неопределенно отозвался Партлоу. – Сочувствую. Ну, так ты высадишь меня где-нибудь?

– А продавать Библии, как ты, – продолжала она, в то время как «Паккард» прокладывал себе извилистую дорогу меж деревьев, – разве это помогает заработать на жизнь?

– Это тяжелый труд, и всегда есть риск, что что-то пойдет не так. Тогда все коту под хвост. Но… слушай, Джинджер… куда бы ты ни направлялась и что бы ни хотела сделать, я не собираюсь в этом участвовать. Слышишь?

– Мне просто нравится твоя компания. Нам обоим нравится. Разве нет, Вилли?

– Что? Я понятия не имею, о чем ты, мать твою, толкуешь, Стелла! – буркнул док.

– Вот видишь, – снова обратилась Джинджер ЛаФранс к Джону Партлоу, как будто это все объясняло. – Я просто ищу дорогу, мимо которой мы проехали по пути сюда: она появится слева с минуты на минуту.

– Мне надо отлить, – капризно протянул док. – Мы, что, еще не прибыли на место, ч-черт бы его побрал?

– Скоро, – терпеливо ответила она. – Уже совсем скоро.

Джон Партлоу сидел, не двигаясь. Ему не нравилось то, куда клонился этот разговор, однако пока он совершенно не знал, как перевести его в другое русло. Что бы ни ждало впереди, он понимал, что сейчас контроль над ситуацией сосредоточен не в его руках, и это будило в его душе старые страхи.

– Вот и дорога, – сказала Джинджер, тут же сбросив скорость и свернув налево, на узкую грунтовую дорожку, по обеим сторонам которой росли густые деревья, образовавшие сейчас, в темноте, стену, казавшуюся непроницаемой, как гранит. Она продолжала вести машину, поднимая шинами облака пыли. – Давайте просто посмотрим, куда она нас заведет, – выразительно произнесла она.

– Тебе тут только колеса спустит. Эта дорога – глаза змеи[13]13
  «Глаза змеи» – термин из игры в кости, который означает две единицы. Часто воспринимается как несчастливая комбинация.


[Закрыть], – сказал Джон Партлоу, со стыдом осознав, что слышит в собственном голосе дрожь.

– О, я люблю играть. Я хороший игрок. Ты согласен, Вилли?

Тот лишь шумно присосался к своей фляжке.

Примерно через минуту фары «Паккарда» осветили остатки того, что когда-то было фермерским домом, а теперь превратилось в заросшие сорняками обгорелые руины с рухнувшей крышей в обрамлении леса. Джинджер сбавила скорость, и колеса медленно поползли по дороге. Проехав мимо сгоревшего остова дряхлого амбара, она, наконец, остановила машину – у самых деревьев дорога заканчивалась.

Джинджер выключила двигатель, и некоторое время все они сидели в салоне, не произнося ни слова, пока раздавалось тихое тиканье остывавшего мотора.

– Похоже, – сказала женщина, – вот, куда нас привела дорога.

– Выпусти меня, я вернусь назад пешком, – нервно произнес Джон Партлоу.

– Допивай, Вилли, – обратилась женщина. – И потом мы немного погуляем.

Док опустил свою флягу и с недоумением спросил:

– А где наш дом?

– Нет у нас дома, – ответила Джинджер. – Ты говорил, тебе надо отлить. Так выйди и сделай свое дело. И мы сможем отправиться в путь.

– Послушай, – обратился к ней Джон Партлоу, но так и не решил, что хочет к этому добавить. – Послушай… – снова сказал он.

– Выходи и мочись, давай, – со строгостью обратилась Джинджер к Ханикатту. – Вон там деревья. Давай, дорогуша.

– Там ужасно темно, – пожаловался тот. – И где мы, черт побери?

– Господи, помилуй, – закатила глаза женщина, словно ей приходилось иметь дело с перепуганным ребенком, на страхи которого у нее уже не осталось никакого терпения. – Ладно, я пойду с тобой и подержу тебя за руку, но член свой будешь держать сам, понял?

Она вытащила ключи из зажигания, но фары оставила включенными. Выйдя из машины, она забрала с собой свою сумочку, и Джон Партлоу заметил, что она положила ее на капот. Затем она обошла машину, подошла к двери Ханикатта, с которой он не мог справиться, открыла ее для него и сказала:

– Ну, все, выходи и давай покончим с этим. Золотко, мне нужна будет твоя помощь.

– Нет уж, – отозвался он и выдвинул вперед сиденье, которое Ханикатт только что освободил, чтобы самому выйти с пассажирской стороны. Джон Партлоу встал рядом с машиной и огляделся по сторонам. Сердце его бешено колотилось. Здесь было тихо и жутковато, даже жизнерадостное ночное жужжание и стрекот насекомых совсем не скрашивали ситуацию.

– Ну давай, – поторопила Джинджер Ханикатта, держа его за правую руку. Джон Партлоу заметил, что сумочку она снова прихватила с собой и теперь держала ее левой рукой, а оттуда выглядывала маленькая рукоять уродливого револьвера .38 калибра. – Идем, Вилли, – настаивала она, – давай найдем нам укромное местечко.

– Я могу помочиться прямо тут, – сказал он. Голос его казался приглушенным и каким-то далеким. Он начал возиться со своей ширинкой, но Джинджер придержала его руку и заставила отойти к лесу справа от машины.

– Что за… – начал Джон Партлоу, но слова буквально застряли у него в горле. – Что ты, черт тебя дери, делаешь?

У него возникло безумное предчувствие, что это некий обманный маневр, нацеленный именно на него, и ему нужно было отреагировать каким-то определенным образом, чтобы дурацкая ловушка захлопнулась. Если слушать здравый смысл, ему следовало прямо сейчас развернуться и броситься бежать по грунтовой дороге, добраться до шоссе и попытаться поймать попутку, чтобы убраться отсюда как можно дальше – если, конечно, чертова пуля .38 калибра не настигнет его раньше…

– Я в порядке, Стелла, – сказал Ханикатт, покачнувшись и схватившись за ствол дерева, чтобы не упасть. Затем он вдруг болезненно застонал. – Что-то оцарапало меня! И я не вижу, куда иду.

– Просто вытащи своего дружка и помочись, тогда мы сможем заняться делом, – сказала ему Джинджер, после чего отпустила его руку и отступила.

– Чтоб я еще раз поехал в Джорджию, – буркнул он в ответ, расстегивая ширинку. Он ошеломленно огляделся, и в свете фар Джону Партлоу показалось, что профиль Ханикатта напоминает того актера, что играл Бэрримора[14]14
  Имеется в виду актёр Фрэд Рэйнем, сыгравший Бэрримора в экранизации «Собаки Баскервилей» в 1921 году.


[Закрыть]. Вероятно, в молодости он был довольно привлекательным мужчиной. – Где мы? – растерянно спросил док, глядя вверх и словно адресуя этот вопрос звездам.

Джинджер не ответила.

Когда громкий выстрел револьвера прорезал ночь, все насекомые резко замолчали, а Джон Партлоу и сам едва не обмочил штаны. Но когда Ханикатт закричал, схватившись за бок, и упал в подлесок, Джон Партлоу решил, что это какая-то подстава, чтобы втянуть его некую игру, правил которой он пока не понимал.

Когда упавший доктор попытался ползком скрыться в подлеске, Джинджер неспешно вернулась к машине с дымящимся револьвером в руке. Она подошла к багажнику, открыла его и начала шарить внутри, пока не нашла то, что ей было нужно. Она взяла фонарик, повернула его и протянула Джону Партлоу.

– Бери, – скомандовала она. – Пойдем со мной, посветишь мне.

– Я не хочу в этом участвовать, – ответил он дрожащим голосом.

– Серьезно? – ее глаза цвета шампанского оценивающе окинули его взглядом. – Что ж, я собиралась отдать тебе машину, если захочешь, но раз ты вне игры, думаю, она не залежится.

– Машина? Зачем мне машина?

– Затем, что она новая… почти новая, и бумаги на нее лежат в бардачке, – она замолчала, оглянувшись на Ханикатта. Тот мучительно стонал, пытаясь уползти подальше, Джинджер же оставалась совершенно холодна к его страданиям. Убедившись, что жертва не убежит далеко, она вновь перевела взгляд на «охотника за наживой». – Я считала тебя умным человеком, обладающим всеми нужными качествами для того, чтобы вписать свое имя в эти бумаги. Кстати, как тебя на самом деле зовут?

– Джон Партлоу.

– Брось, от этого имени за версту воняет псевдонимом. Попробуй еще раз.

– Джон Партнер.

– Ха, – тихо усмехнулась она. – Уже ближе, чем первое. И все же давай-ка еще одну попытку?

– Джон Парр.

Некоторое время она молчала, изучающе глядя на него.

– Думаю, что у тебя гораздо больше имен, чем у меня. Я просто буду звать тебя Золотко. Имя на бумагах можешь поставить, какое хочешь. А теперь давай, подержи-ка мне фонарь. И бумажник у него лучше будет забрать, пока он его полностью кровью не перепачкал.

– Ты с ума сошла? Выжила из своего гребаного ума?! Ты просто так застрелила человека! Да он вот-вот просто ляжет и умрет!

Она кивнула.

– Ну да. Так и задумывалось.

– Полиция схватит тебя быстрее, чем ты думаешь, и ты закончишь свои дни на проклятом электрическом стуле! Ты, должно быть, совсем сдурела, не иначе!

Она задумчиво коснулась подбородком ствола своего револьвера .38 калибра.

– Слушай, Золотко, вот, в чем дело: я была с доком последние два года, путешествовала от шоу к шоу. Я заменила его последнюю пассию Стеллу. Она рассказала мне, как он плохо себя чувствует – сказала, что он уже на последнем издыхании. И я решила остаться с ним, хотя и не подозревала, что мне придется быть нянькой шестидесятивосьмилетнего мужлана. О, да, у него был неплохой разгон, тут я согласна. Но при этом в его башке уже поселилось столько глюков – больше, чем летучих мышей на колокольне у Дракулы! Поэтому мне его не жалко, он уже не стоит внимания. А вот ты… ты – настоящий мужик и, я подозреваю, что настоящий игрок. Но вот вопрос: хочешь ли ты закончить влачить жалкое существование? Или ты хочешь просто раствориться, как соль в супе? Лечь, лежать и ждать, пока кто-то не укажет тебе высшую цель? Если так, то в какой-то момент ты обнаружишь, что прожил глупую никчемную жизнь. Неужели ты хочешь, чтобы стрелки твоих часов остановились? Или же ты хочешь вспыхнуть ярко и быстро, как… – она подумала, подбирая верный образ, – Бонни и Клайд? Оставить после себя огненный след. Запечатлеть себя в истории, – она кивнула и махнула пистолетом в сторону раненого мужчины, уползавшего в лес. – У него нет семьи. Ну ладно, есть у него дочурка в Калифорнии, но она давно замужем и сама по себе. Ему даже весточки от нее не приходит. Поэтому, думаю, если б у него осталась хоть крупица здравого смысла, он и сам сказал бы, что хочет покинуть этот грешный мир. Так сказать, освободиться, если верить в то, что говорят проповедники. Будучи продавцом Библий и нося этот зажим в виде молящихся рук, ты, наверняка, видел в глазах людей, которым ты толкал свои речи, что они верят во что-то лучшее, чем… – она вновь оглянулась на лес. Ханикатт начал тихо всхлипывать от боли, теряя силы, – чем это.

Джинджер говорила без тени горечи – в ее голосе даже слышалась злая ирония.

– Ну, конечно, – закатил глаза Партлоу, возвращая ей усмешку. – Расскажи копам эту душещипательную историю об убийстве из милости, и они упадут перед тобой на колени и назовут тебя святой.

К его удивлению, она одарила его небольшой улыбкой, а глаза ее словно засияли.

– А как копы вообще об этом узнают? – спросила она.

Стояла теплая ночь. Пот стекал по телу Джона Партлоу. Мужчина чувствовал, что бисеринки влаги выступили на лбу под полами его соломенной федоры. Насекомые вновь начали стрекотать в лесу, и ему казалось, будто они спрашивают его всем своим многочисленным хором: что ты собираешься делать… делать… делать… делать…?

– Помоги мне, – сказала Джинджер, прижав фонарь к его правой руке.

Запомнил ли он, как взял его? Или он просто запомнил то, как выглядело в тот момент ее лицо – как будто она уже знала о нем все, что он пытался скрыть, все его секреты? Когда она посмотрела на него своими глазами цвета шампанского – игривыми, как у кошки – ему показалось, что он стал младенцем, о котором все слышали, но которого никто не знает. Младенцем, брошенным на ступеньках церкви за пару часов до воскресной службы. Младенцем, которого чуть позже утянет в водоворот приемных семей – одна будет сменять другую – и никому из этих людей, в сущности, не будет дела до этого мальчишки с ангельской внешностью: одни будут хотеть использовать его, другие будут к нему жестоки. Эта мысль помогла осознать: в этом гребаном мире на твоей стороне нет никого, никто не станет помогать тебе просто так, не поможет прокормиться в голодные годы, не подаст милостыню на паперти. Всем будет плевать на других, всех будет волновать лишь, чтобы мама не дала этому человеку ни цента, потому что все думали, думают и будут думать только о себе. Джон Партлоу встречал много таких людей, и чтобы выжить среди них ему пришлось научиться использовать свою единственную ценность – имя – в качестве маскировки. Так, за свою жизнь, он сменил целую череду имен, перемерил много личин и много масок, но глубоко в душе – в том месте, где от этой его души остался лишь тлеющий прах, в сгоревшем темном подвале его грудной клетки – он радовался, что отличается от таких людей своим умом, деловой хваткой, быстротой реакции и ощущением, что он живой до мозга костей.

Когда он принял фонарик из рук Джинджер ЛаФранс и последовал за ней туда, где умирал док, это было естественным проявлением инстинкта выживания, который с каждым шагом лишь усиливался. Джон Партлоу был достаточно циничным, чтобы продавать фальшивые библии детям и вдовам, оставшимся без кормильцев, за двойную плату. Его главной целью было заработать деньги, чтобы выбраться из своего дома в Уэйкроссе, штат Джорджия, где белобородый старик и старуха с непрекращающимся кашлем имели обыкновение одевать его как калеку и выставлять перед воротами деревенской церкви, чтобы он просил милостыню на их несуществующий сиротский приют.

Однажды ночью эта старуха накинулась на него – спящего. Ее беззубый рот издавал страшный вой, а глаза были безумны. А от дыхания старика щедро разило виски. Они сказали, что если он не будет играть свою роль, то две по-настоящему сломанные ноги станут наименьшей из его проблем. И эти двое сумасшедших действительно намеревались исполнить сказанное, поэтому в ту ночь мальчик – которого тогда звали просто Сонни – ударил старика по голове железным утюгом, пока тот спал. Когда проснулась старуха и начала визжать, он бросил ей в глаза горсть соли, а затем ударил ее по лбу тем же утюгом и вылез в окно, даже не убедившись, умерли они или нет – на это у него не оставалось времени…

– Шестьдесят два доллара, два четвертака, три десятицентовика, три пятицентовика и шестнадцать центов, – подсчитала Джинджер после того, как обыскала бумажник и карманы Ханикатта. – Неплохо.

Док все еще пытался ползти, но его движения были такими же слабыми, как если бы он пытался проплыть целую милю в вязкой грязи.

Мужчина, согласившийся на прозвище «Золотко», услышал собственный голос.

– Я хочу половину этой добычи. И машину.

– Скажешь тоже! Он задолжал мне за последние четыре шоу – по десять баксов за каждое.

– Меня это не волнует. Я сказал, что хочу половину и машину.

Она подняла голову и взглянула на него, облизнув кончиком языка нижнюю губу, как будто только что попробовала нечто удивительно вкусное.

– Ты ведь знаешь, что у меня револьвер, не так ли?

– Не осмелился бы об этом забыть. Но это же воздаяние после акта милосердия по отношению к одному из истинных святых в глазах Бога, ведь так? Так что делись своей манной с язычником. Пополам.

Она улыбнулась, свет фонаря сверкнул на ее передних зубах.

– Сначала заработай, – ответила она и протянула ему пистолет рукоятью вперед.

– Госпожа Невинс сказала, что они запирают дверь в десять тридцать, – сказала Джинджер. – И я ей верю. У нас нет времени тянуть с делом. Мы ведь не хотим никого будить, чтобы попасть в дом, верно? И, ясное дело, вместе мы туда войти не можем.

– Ты спятила! Я не собираюсь ни в кого стрелять!

– Мы не можем просто оставить его здесь живым, Золотко. И ты это знаешь.

– Почему ты не застрелила его в голову? Христос Всемогущий, у него же могло появиться второе дыхание, он мог уйти!

– Маловероятно, но возможно. Но я не стреляла в голову, – повела плечами она, – потому что я сказала ему, что это ты его убьешь. И ты это сделаешь, Золотко. Ты закончишь работу и сделаешь это быстро, чтобы заработать свою долю. После чего мы вернемся в тот дом в течение часа, и там еще не будет закрыто.

– Но… зачем нам туда возвращаться?

– Потому что я хочу увидеть Невинсов прежде, чем они решат нас сдать. Хочу сказать им, что доктор Ханикатт напился, ему стало очень плохо, и сегодня ему лучше будет поспать на заднем сидении своей машины, потому что он уже там уснул. Они не станут задавать лишних вопросов и проверять не пойдут, – она взглянула на свою жертву. – Разумеется, его кто-нибудь найдет. В свое время. Но я просто хочу, чтобы это случилось позже, а не раньше. Это понятно?

Партлоу не ответил. Он не понял ее мысль, но осознал, что только что сделал шаг в трясину, которая могла очень быстро засосать его на самое дно… хотя, как ни странно, он наслаждался весом оружия в своей руке и видом беспомощного мужчины на земле… как и видом соблазнительной женщины в красном платье, которая стояла рядом с ним и пахла опаленными розами.

– Я хочу взять кое-что из машины. Погоди всего минуту, – сказала она и отошла.

Когда Джинджер вернулась, у нее в руках оказалось одеяло и бак с топливом. Она поставила бак на землю, сложила одеяло и накрыла им голову Ханикатта.

– Вот так. Один выстрел через одеяло. Ты же не хочешь запачкать свой белый костюмчик?

– Ты делала это раньше?

– Я читала «Полицейскую газету». Нужен один выстрел. Давай быстрее, нас может застать здесь какой-нибудь фермер.

– Это… это безумие…

– Это необходимость. Машина и половина его денег. На самом деле, ты окажешь Вилли услугу. Его душа давно мертва.

– Безумие… – повторил Партлоу, и у него возникла мысль, что его попросту шантажируют. Она блефует, это лишь вариация старого доброго шантажа – когда человеку внушается мысль совершить действие, с помощью которого его можно будет контролировать всю оставшуюся жизнь, и, в конце концов, он решается это действие исполнить. В этом случае пули в револьвере были холостыми, а Ханикатт сейчас прижимал к боку капсулу с красной краской. Следующий выстрел тоже будет холостым. Даже если Партлоу об этом не узнает, Ханикатт и Джинджер потом встретятся и вдоволь посмеются над доверчивым простофилей, которого подцепят на крючок так, что он никогда с него не сорвется…