Текст книги "Уловка «Прометея»"

Автор книги: Роберт Ладлэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Глава 11

Секретарша проработала в Центральном разведывательном управлении семнадцать лет, но случаи, когда кто-либо пытался обойти ее и прорваться в кабинет ее босса, Гарри Данне, она могла сосчитать по пальцам – причем пальцев одной руки вполне хватило бы. Даже в те немногочисленные разы, когда директор ЦРУ без предупреждения являлся к своему заместителю (обычно все-таки Данне сам ходил к начальнику) и дело было неотложным, директор хотя бы ждал, пока она позвонит Гарри.

Но этот человек полностью проигнорировал попытки секретарши отвлечь его, ее возмущенные протесты и предупреждения, слова о том, что мистер Данне сейчас в отъезде, и просто совершил немыслимое. Он прорвался мимо секретарши и направился прямиком в кабинет к ее боссу. Марджори хорошо знала, как следует действовать в чрезвычайных ситуациях. Она сперва нажала кнопку, вмонтированную снизу в крышку письменного стола, вызвав тем самым сотрудников безопасности, и лишь после этого лихорадочно предупредила по интеркому Данне, что этот сумасшедший все-таки проскочил, невзирая на все ее старания.

Брайсон знал, что теперь у него остаются лишь два пути: отступление и очная ставка. И он избрал очную ставку – единственный вариант, дающий ему возможность добиться откровенности, вытянуть за счет неожиданности ту часть правды, которую ему не хотели открывать. Лейла настойчиво советовала Нику держаться подальше от ЦРУ, утверждая, что жизнь важнее любой информации, которую он может получить. Но у Брайсона действительно не было другого выхода. Чтобы пробиться сквозь завесу лжи, узнать в конце концов правду о Елене и о всей своей жизни, Ник должен был лично встретиться с Данне.

Лейла осталась во Франции, пытаясь по своим каналам выяснить все, что только удастся, о Жаке Арно и о том, чем он занимался в последнее время. Брайсон не стал рассказывать о Директорате – решил, что лучше ей пока этого не знать. Они попрощались в аэропорту Шарля де Голля. Лейла обняла тогда Брайсона, поцеловала – пылко, не по-дружески – и тут же, вспыхнув от смущения, отвернулась.

Гарри Данне стоял у стены из поляризованного стекла, сняв пиджак, и курил сигарету, вставленную в очень длинный мундштук из слоновой кости. Насколько было известно Брайсону, в здании штаб-квартиры ЦРУ курение было запрещено, но вряд ли кто-нибудь рискнул бы поставить это на вид Данне, заместителю директора. Когда Брайсон вошел в кабинет, Данне повернулся в его сторону. Следом за Брайсоном влетела Марджори.

– Простите, пожалуйста, мистер Данне! Я пыталась остановить этого человека, но не смогла! – выпалила секретарша. – Охранники сейчас подойдут.

Данне несколько мгновений молча разглядывал посетителя. На узком морщинистом лице застыло мрачное выражение, а воспалившиеся глаза опасно поблескивали. Брайсону пришлось хорошенько замаскироваться – изменить свою внешность до такой степени, чтобы ввести в заблуждение следящую видеоаппаратуру. Потом Данне покачал головой и с громким кашляющим звуком выпустил струйку дыма.

– Все в порядке, Марджи. Можешь отозвать охрану. С этим приятелем я разберусь сам.

Секретарша растерянно посмотрела на босса, потом на пришельца, а затем, выпрямившись, вышла из комнаты и закрыла за собою дверь.

Седовласый Данне ступил навстречу Брайсону. Заместитель директора ЦРУ явно был взбешен.

– Все, что тут сможет сделать охрана, – это помешать мне убить вас собственными руками! – рявкнул он. – И я не уверен, что мне этого хочется! Что за игру вы затеяли, Брайсон? Вы нас за идиотов держите, что ли? Вы думаете, что мы не получаем донесения от своих агентов и информацию со спутников? Похоже, правду говорят, что не стоит верить предателю – кто предал хоть раз, будет предавать и дальше!

Данне швырнул окурок в напольную стеклянную пепельницу, стоящую у стола.

– Я понятия не имею, как вам удалось пробраться сюда, наплевав на все наши хваленые меры безопасности. Но думаю, что записи скрытых камер мне это расскажут.

Данне просто-таки распирало от ярости, и неподдельность его чувств заставила Брайсона заколебаться. Он ожидал от Гарри Данне чего угодно, но не ярости. Страх, попытка оправдаться, угрозы – но не гнев.

– Вы послали своего человека убить меня, – произнес Брайсон сквозь зубы. – Какую-то пешку из парижского отделения.

Данне насмешливо фыркнул и извлек из кармана помятого серого пиджака новую сигарету. Он всунул сигарету в мундштук, закурил, потушил спичку и выбросил ее в пепельницу.

– Вы могли бы действовать и получше, профессор, – произнес Данне, покачав головой, и снова повернулся к окну, за которым открывался прекрасный вид на зеленые просторы Виргинии. – Факты говорят сами за себя. Мы отправили вас, чтобы вы проторили тропку обратно в Директорат. А вместо этого вы, похоже, просто разнесли в клочья самую многообещающую ниточку, связывавшую нас с Директоратом. После этого вы исчезли, залегли на дно. Если называть вещи своими именами, больше всего это походило на заметание следов.

Данне обернулся к Брайсону и выпустил дым ему в лицо.

– Мы считали вас бывшим работником Директората. Полагаю, это и было самой большой нашей ошибкой, а?

– Что вы хотите этим сказать, черт подери?

– Я с удовольствием проверил бы вас на детекторе лжи, но ведь один из первых фокусов, которым вас учат, – обманывать этот ящик. Разве не так?

Выйдя из себя, Брайсон вытащил синюю карточку, закатанную в пластик, и хлопнул ею по столу – точнее говоря, по тому весьма небольшому свободному пространству, которое можно было отыскать на письменном столе Данне. Это была та самая карточка сотрудника ЦРУ, которую он извлек из бумажника убитого мотоциклиста, преследовавшего их от самого замка Жака Арно.

– Вы не хотите узнать, как ко мне попала эта вещь?

Данне взял карточку и тут же принялся изучать голограмму – посмотрел ее на свет, повертел, проверяя, на месте ли голографическая печать ЦРУ и полоска фольги, вклеенная между слоями пластика. Это была совершенно обычная для ЦРУ вещичка, но только для ЦРУ – личное удостоверение, для изготовления которого использовались последние достижения техники и которое практически невозможно было подделать. Данне вставил карточку в устройство для чтения. На экране компьютера появилось лицо, а рядом с ним высветились строчки – основная информация из досье. Это лицо не принадлежало Брайсону, но в настоящий момент загримированный, преображенный Брайсон был чертовски похож на хозяина карточки.

– Парижское отделение. Черт подери, где вы это взяли?

– Вы наконец-то готовы меня выслушать?

На лице Данне возникло настороженное выражение. Он выпустил две струйки дыма через нос и уселся в стоящее за столом кресло. Недокуренная сигарета полетела в пепельницу.

– Подождите по крайней мере, пока я вызову Финнерана.

– Финнерана?

– Вы встречались с ним в Блу-Ридже. Это мой адьютант.

– Нет.

– Он работает у меня памятью!

– Нет! Только вы, я и подслушивающие устройства.

Данне пожал плечами. Он вытащил новую сигарету, но вместо того, чтобы вставить ее в мундштук, принялся вертеть сигарету в пальцах, покрытых никотиновыми пятнами. Через истончившуюся от носки хлопчатобумажную ткань рубашки было видно, что такие же пятна проступают и на плечах, и на бицепсах Данне.

По мере того как Брайсон пересказывал события последних дней, Данне делался все мрачнее и мрачнее. Когда же он в конце концов заговорил, голос его звучал приглушенно и хрипло:

– За вашу голову объявлена награда в два миллиона долларов. Два миллиона. Причем объявлена она была еще до того, как вы засветились на корабле Калаканиса. Кто-то очень не хочет, чтобы вы возвращались в игру.

– Вы, кажется, забыли, что они уже пытались устранить меня – тогда, в Вашингтоне. Такое впечатление, будто они знали, что я вернулся в игру и пытался присмотреться к прежнему местонахождению штаб-квартиры Директората. А значит, утечка информации берет начало здесь, вот в этом самом здании.

И Брайсон нарисовал в воздухе маленький кружок.

– О господи! – не выдержал заместитель директора ЦРУ. Сигарета сломалась пополам, и Данне швырнул обломки в пепельницу. – Вся эта чертова операция не регистрировалась ни в каких документах! Единственное, что было сделано, – ваше имя занесли в базу данных службы безопасности, чтобы вы могли войти в это здание.

– Если Директорат внедрил своих людей в ЦРУ, этого более чем достаточно.

– Парень, это ведь даже не было настоящее имя! Вы звались Джонасом Барретом – псевдоним, использовавшийся в документах безопасности, что, кстати, противоречит всем гребаным правилам. Безопасности не лгут. Никогда не лги маме.

– Значительные расходы, заказы на специфическое оборудование…

– Все шито-крыто, все сообщения должным образом зашифрованы, все проходило под грифом «совершенно секретно». Вы что думаете, я тут занимаюсь тем, что спасаю собственную задницу? Так я вот вам что скажу – связавшись с вами, Брайсон, я здорово рисковал. Я не знал, под каким нажимом вы можете оказаться, как вас могут распотрошить. Если вы засунете чье-нибудь досье под микроскоп, это еще не значит, что вы начнете понимать, что творится у человека в голове. Я, собственно, что хочу сказать: они отправили вас на выпас в этот захолустный колледж…

– О господи! – не выдержав, сорвался Брайсон. – Я что, по-вашему, добровольно за все это взялся? Ваши головорезы явились и выдернули меня из отставки. Я только было начал исцеляться, а вы снова разбередили рану! Я здесь не затем, чтобы защищаться, – я предполагаю, что ваши парни делали то, что им было приказано. И я желаю знать, какого черта ЦРУ гонялось за мной по окрестностям Парижа, пытаясь меня убить. Я очень надеюсь, что у вас найдется достойное объяснение или по крайней мере убедительная ложь.

Данне сердито сверкнул глазами.

– Я намерен проигнорировать ваш последний выпад, Брайсон, – спокойно произнес он. – Надеюсь, с этим мы покончили? Из ваших слов получается, что вас опознал этот самый оперативник из Директората, с которым вы вместе работали в Коулуне, Ванс Гиффорд…

– Да, и если верить братьям Джиованни, меня еще узнал находившийся на корабле человек Арно. Это очевидно и обсуждению не подлежит. А отсюда уже нетрудно сделать шаг назад и рассмотреть события в Сантьяго-де-Компостелла с этой точки зрения. Но я веду речь о Шантийи и Париже! О том сотруднике ЦРУ, которого мне пришлось застрелить и у которого хватало неосторожности носить личную карточку при себе. А где один, там и другие – это вы знаете не хуже моего. Ну, так что же вы мне скажете – что ЦРУ вышло из-под контроля? Либо это так, либо вы ведете со мной двойную игру, и я желаю знать, что происходит!

– Нет! – хрипло воскликнул Данне и подавился кашлем. – Возможны и другие объяснения!

– И что же вы мне пытаетесь всучить в качестве объяснения?

Теперь уже Данне, повторив жест Брайсона, нарисовал в воздухе кружок, давая понять, что здесь чересчур много «жучков». Он нахмурился.

– Я бы сказал, что мне нужно кое-что проверить. Думаю, нам стоит продолжить эту дискуссию в другое время и в другом месте.

Лицо Данне теперь казалось еще более морщинистым и осунувшимся, а взгляд внезапно сделался загнанным.

Заведение по всестороннему уходу «Розамунд» являлось, если выражаться нормальным человеческим языком, домом для престарелых. Это было красивое здание из красного кирпича, расположившееся среди лесов округа Дачис, на севере штата Нью-Йорк. Как бы ни называлось это учреждение, название не мешало ему быть прекрасно ухоженным местом, последним приютом материально обеспеченных людей, нуждающихся в медицинском уходе, который семья и близкие люди не могли им обеспечить. Последние двенадцать лет оно служило домом для Фелисии Мунро, которая вместе со своим мужем, Питером, взяла к себе юного Николаса Брайсона после того, как родители подростка погибли в автомобильной катастрофе.

Брайсон относился к этой женщине с любовью и всегда поддерживал с ней тесные отношения, но никогда не думал о ней как о своей матери. Такое отношение просто не могло сформироваться – ведь когда с его родителями произошло несчастье, Ник был уже довольно большим. Она была для него просто тетей Фелисией, любящей женой дяди Пита, одного из лучших друзей отца. Они заботились о Нике, взяли его в свой дом и даже оплатили его учебу в колледже, за что он был им бесконечно признателен.

Питер Мунро и Джордж Брайсон повстречались в офицерском клубе в Бахрейне. Полковник Брайсон – именно в таком чине он тогда находился – отвечал за постройку новых казарм, а Мунро, человек штатский, инженер из межнациональной строительной фирмы, был заказчиком проекта. Брайсон и Мунро быстро подружились, сойдясь на почве любви к пиву, – в этой безалкогольной стране только в клубе и можно было отыскать выпивку, – а затем, рассмотрев все поступившие предложения, Брайсон высказался не в пользу фирмы, которую представлял Мунро. На самом деле у него не было другого выхода: другая строительная фирма предложила более выгодные расценки. Мунро принял плохие вести стоически, поставил Брайсону выпивку и сказал, что не намерен принимать всю эту фигню близко к сердцу. Он, дескать, и так приобрел в этой гребаной стране куда больше, чем ожидал, – нашел друга. И лишь значительно позже – когда поздно уже было что-либо менять – Брайсон узнал, почему выигравшая компания предлагала такие низкие цены. Взамен она пыталась нагреть армию на несколько миллионов долларов. Когда Джордж Брайсон попробовал извиниться, Мунро просто отмахнулся от извинений.

– В этом бизнесе коррупция превратилась в образ жизни, – сказал он. – Если бы я хотел действительно получить этот заказ, мне бы тоже пришлось лгать. Я был тогда чересчур наивен.

Таким образом, возникшая дружба окрепла и продлилась долгие годы.

Хотя – так ли все это было? Не стояло ли за этим еще что-то? Действительно ли Гарри Данне сказал ему правду? Теперь, когда Брайсон точно знал, что человек, пытавшийся убить его во Франции, был служащим ЦРУ, он начал сомневаться во всем. Если Данне мог пойти на такое, можно ли доверять ему хоть в чем-то? Брайсон даже пожалел, что не приехал сюда, в «Розамунд», раньше, до того, как отправился на «Испанскую армаду». Нужно было найти тетю Фелисию и поговорить с ней, прежде чем соглашаться выполнять грязную работу для Данне. Брайсон дважды навещал ее здесь, один раз – с Еленой, но в последние годы он сюда не заглядывал.

У него до сих пор звучали в ушах слова Данне, сказанные тогда в горах Блу-Ридж, в тот день, изменивший его жизнь. Ник знал, что не скоро сумеет забыть их.

«– Если не возражаете, Брайсон, я хотел бы вас кое о чем спросить. Вы верите, что это был несчастный случай? Вам тогда сравнялось пятнадцать лет – вы уже были блестящим студентом, прекрасным спортсменом, великолепным образчиком американской молодежи, и все такое прочее. И вдруг ваши родители в одночасье погибли. Ваши крестные забрали вас…

– Дядя Пит… Питер Мунро.

– Да, именно так его звали, но это не было его настоящее имя. Он позаботился о том, чтобы вы поступили именно в тот колледж, который нужно, и принял много других решений у вас за спиной. Все это значительно повышало вероятность того, что в конечном итоге вы окажетесь у них в руках. Я имею в виду Директорат».

Брайсон отыскал тетю Фелисию в просторной общей гостиной, со вкусом обставленной массивной антикварной мебелью из красного дерева и устеленной персидскими коврами. Пожилая женщина смотрела телевизор. Еще несколько здешних обитателей коротали время за беседой; некоторые читали или вязали; кто-то просто дремал. Фелисия Мунро, похоже, была полностью поглощена гольфом.

– Тетя Фелисия! – сердечно окликнул ее Брайсон.

Пожилая женщина повернулась, взглянула на него, и на ее лице на миг словно бы проступило узнавание. Но оно тут же сменилось смутным замешательством.

– Да? – резким тоном отозвалась она.

– Тетя Фелисия, это я, Ник. Вы меня помните?

Фелисия смотрела на него с явственным недоумением. Брайсон понял, что признаки старости, которые он замечал много лет назад, переросли теперь в нечто более глубокое и куда более серьезное. После долгой паузы – такой долгой, что Брайсон почувствовал себя неудобно, – на лице пожилой женщины проступила улыбка.

– Это ты! – выдохнула она.

– Вы вспомнили? Я жил с вами – вы заботились обо мне…

– Ты вернулся, – прошептала Фелисия. Кажется, она наконец-то начала понимать, что происходит. – О небо, я так скучала по тебе!

У Брайсона отлегло от сердца.

– Милый мой Джордж, – прощебетала Фелисия. – Милый, дорогой Джордж. Как давно все это было…

Эта реплика на мгновение сбила Брайсона с толку, но потом до него дошло, в чем дело. Нику исполнилось сейчас почти столько же лет, сколько было его отцу, когда тот погиб. И для смятенного разума тети Фелисии – разума человека, который, возможно, способен был в точности восстановить подробности полувековой давности, но при этом забывал собственное имя, – он был Джорджем Брайсоном. И действительно, сходство было велико. Ник и сам не раз замечал, что с возрастом становится все больше похож на отца.

А потом Фелисия снова отвернулась к телевизору, словно посетитель внезапно ей наскучил. Брайсон стоял, переминаясь с ноги на ногу, и никак не мог понять, что же ему делать дальше. Где-то через минуту Фелисия как будто осознала его присутствие и опять повернулась к нему.

– Ну, здравствуй, – нерешительно произнесла она. На лице ее проступило беспокойство, тут же сменившееся испугом. – Но ты… ты же умер! Я думала, что ты мертв!

Брайсон молча смотрел на женщину, не желая развеивать ее иллюзии. «Пусть верит в то, во что ей хочется верить. Возможно, тогда она что-нибудь скажет…»

– Ты умер во время той ужасной аварии, – сказала Фелисия. Ее лицо исказилось от напряжения. – Да-да, умер. Эта ужасная, ужасная авария. И ты, и Марта. Просто кошмар. И бедный маленький Ник остался сиротой. Я плакала, не переставая, целых три дня. Пит всегда был сильным – он помог мне пройти через это.

Ее глаза наполнились слезами, и капли покатились по щекам.

– Но сколько было всего, что он не мог сказать мне, не имел права сказать, – монотонно продолжала Фелисия. – Вина жгла его изнутри. Он много лет не говорил со мной о той ночи, о том, что он сделал.

Брайсона пробрал озноб.

– Знаешь, он так никогда и не рассказал об этом твоему маленькому Никки. О том, что с тобой произошло, обо всем этом ужасе.

Пожилая женщина покачала головой, вытирая глаза кружевным манжетом своей белой блузки. Потом она отвернулась к телевизору.

Брайсон подошел к телевизору, выключил его и встал перед Фелисией. Хотя несчастная женщина явно почти ничего не помнила из последних событий – то ли из-за старости, то ли из-за болезни Альцгеймера, – похоже было, что в ее памяти сохранилось множество событий давних лет.

– Фелисия, – мягко произнес он, – я хочу поговорить с вами о Пите. О Пите Мунро, вашем муже.

Казалось, что взгляд Брайсона заставляет ее нервничать. Фелисия принялась внимательно разглядывать узор ковра.

– Знаешь, он всегда делал мне слинг[9]9
  Американский напиток из воды, лимонного сока, сахара и чего-нибудь спиртного. (Прим. пер.)


[Закрыть] с виски, когда я болела, – сказала она. Казалось, что она погрузилась в воспоминания и несколько расслабилась. – Мед, лимонный сок и капелька бурбона, самая капелька. Нет, чуть побольше капельки. Простуду как рукой снимало.

– Фелисия, а он когда-нибудь упоминал о Директорате?

Женщина подняла на него пустой, ничего не выражающий взгляд.

– Если насморк не лечить, он может затянуться на неделю. А если лечить, пройдет через семь дней! – Она захихикала и погрозила Нику пальцем. – Питер всегда говорил, что насморк, который не лечат, может затянуться на неделю…

– Он говорил что-нибудь о моем отце?

– О, он был замечательным рассказчиком. Всегда рассказывал такие занятные истории.

С одним из пациентов, сидевшим в другом углу гостиной, случилась неприятность. Тут же откуда-то вынырнули две уборщицы с тряпками. Двое обитателей заведения болтали друг с другом по-русски. Одна из фраз прозвучала четко и громко.

– Я не знаю! – резко произнес один из собеседников с явственным московским выговором.

Фелисия Мунро тоже услышала эту фразу и тут же передразнила:

– «Я не знаю!» – и захихикала. – Опять всякая тарабарщина!

– Это не тарабарщина, тетя Фелисия, – поправил ее Брайсон.

– Нет, тарабарщина! – с вызовом заявила она. – Точно такая же бессмыслица, которую Пит нес во сне. «Я не знаю». Чистейшее безумие. Во сне он всегда говорил на этом смешном языке и просто терпеть не мог, когда я дразнила его этим.

– Он говорил во сне что-то похожее? – глухо спросил Брайсон, чувствуя, как отчаянно заколотилось его сердце.

– Ой, он ужасно беспокойно спал. – Казалось, будто к Фелисии на мгновение вернулась ясность рассудка. – И вечно разговаривал во сне.

Дядя Пит говорил по-русски во сне, когда человек не в силах себя контролировать. Неужели Гарри Данне был прав и Питер Мунро действительно являлся коллегой Геннадия Розовского, известного также под именем Теда Уоллера? Может ли это быть правдой? Можно ли найти этому другое объяснение? У Брайсона голова шла кругом.

А Фелисия тем временем продолжала:

– Особенно после твоей смерти, Джордж. Он так переживал! Вертелся во сне, плакал, кричал и вечно нес эту тарабарщину!

Район вашингтонского парка Рок-Крик, к северу от Бич-Драйв, прекрасно подходил для встречи с Гарри Данне, назначенной на следующий день, на раннее утро. Место встречи выбрал Брайсон. Данне предложил выбирать ему – не столько из уважения к его навыкам оперативника (в конце концов, стаж оперативной работы Данне вдвое превышал подобный стаж Брайсона), сколько из любезности, какую мог бы оказать хозяин дома почетному гостю.

Когда заместитель директора ЦРУ попросил устроить встречу где-нибудь за пределами собственной штаб-квартиры, Брайсон встревожился. Трудно было поверить, чтобы Данне, второе по значимости лицо в своей конторе, боялся прослушивания; уже основываясь на одном этом факте, можно было понять, что бывшие работодатели Брайсона действительно сумели запустить свои щупальца даже в высшие эшелоны ЦРУ. Какие бы сведения ни собрал Данне, уже одно то, что он настойчиво пожелал продолжить беседу где-нибудь на нейтральной территории, в безопасном месте, доказывало, что дела шли весьма и весьма неладно.

Ник прибыл на условленное место за час, в четыре часа утра. Небо было темным, а воздух – холодным и сырым. Машин на улицах было мало; лишь изредка проезжала какая-нибудь. Люди, работавшие в ночную смену, разъезжались по домам, а их сменщики спешили на рабочее место. Правительственные дела вершились круглосуточно.

Вокруг стояла странная, непривычная тишина. Бродя по густым зарослям, окружающим выбранную им полянку, Брайсон слышал хруст веток у себя под ногами, который обычно тонет в шуме дорожного движения. На Нике сейчас были туфли на каучуковой подошве: он всегда пользовался ими для работы в полевых условиях, поскольку они помогали скрадывать звук шагов.

Брайсон осмотрел местность, проверяя потенциально опасные точки. С поросшего деревьями холма открывался вид на небольшой луг. За ним лежала маленькая заасфальтированная стоянка, а рядом с ней располагался сооруженный из бетона бункероподобный туалет. Там они и договорились встретиться. Метеорологи предсказывали дождь. Предсказание не сбылось, но укрытие все равно лишним не будет. Помимо всего прочего, толстые бетонные стены обеспечат им защиту на тот случай, если где-нибудь поблизости окажется засада.

Но засады Брайсон не обнаружил. Он прочесал холм, осмотрел, не выходя из-под прикрытия деревьев, лужок, проверил, нет ли где свежих следов или подозрительным образом сломанных веток, а также следящих устройств, подставок для оружия или прочих подобных предметов, которые могли быть установлены на месте засады заранее. На втором круге Ник проверил все возможные пути подхода: в таких делах ничего не следовало оставлять на волю случая. После еще двух заходов – каждый раз он использовал разные господствующие над местностью точки наблюдения, расположенные с разных сторон, – Брайсон с удовлетворением отметил, что на данный момент засада отсутствует. Конечно, из этого еще не следовало, что она не появится в ближайшем будущем; но теперь он, по крайней мере, сможет засечь даже самые незначительные из происходящих вокруг перемен, чего не смог бы сделать без предварительной подготовки.

Ровно в пять утра черный правительственный седан свернул с Бич-Драйв и въехал на заасфальтированную площадку. Это был «Линкольн Континенталь», ничем не примечательный, если не считать правительственных номеров. Устроившись в густом подлеске, Брайсон наблюдал за машиной при помощи маленького, но мощного бинокля. Он узнал водителя Данне, поджарого афроамериканца в темно-синей форменной одежде. Сам Данне находился на заднем сиденье и держал в руках какую-то папку. Похоже, других пассажиров в машине не было.

Лимузин подъехал к месту отдыха и остановился. Водитель вышел и обошел машину, чтобы открыть дверцу для босса, но Данне со свойственной ему нетерпеливостью уже вышел сам. На лице его застыло привычное хмурое выражение. Быстро оглядевшись по сторонам, Данне спустился по ступенькам – на миг его лицо оказалось освещено ярким зеленовато-желтым светом флуоресцентных ламп – и исчез в туалете.

Брайсон продолжал ждать. Он наблюдал за водителем – не последуют ли с его стороны какие-либо подозрительные действия: не примется ли тот украдкой звонить по припрятанному сотовому телефону, не подаст ли сигнал какой-нибудь проезжающей машине, не вытащит ли оружие? Но водитель просто сидел за рулем и ждал – с тем невозмутимым, спокойным терпением, которого так недоставало его боссу.

Прошло добрых десять минут. Брайсон решил, что Данне, наверное, уже сыт ожиданием по горло, и спустился с холма, выбрав при этом такой путь, чтобы до последнего можно было оставаться незамеченным. Он подошел к туалету сзади и, стремительно бросившись вперед, подбежал вплотную к постройке. Брайсон был уверен, что его никто не заметил. Потом он спрыгнул в канаву, окружающую туалет, и скрытно подобрался ко входу.

Туалет встретил его миганием флуоресцентных ламп. Изнутри воняло мочой и экскрементами, и все это перекрывал запах моющего раствора – едкий, но, к сожалению, недостаточно сильный, чтобы заглушить прочие запахи. Брайсон на миг застыл у двери – до того момента, пока не услышал характерный хриплый кашель Данне. Ник быстро скользнул внутрь, затворил за собой тяжелую металлическую дверь и запер на крепкий висячий замок, специально прихваченный для этой цели.

Данне стоял у настенного писсуара. Когда Брайсон вошел, Данне неспешно повернулся к нему.

– Наконец-то! – пробурчал он. – Теперь я понимаю, за что эти ублюдки из Директората уволили вас. Вас трудно обвинить в пунктуальности.

Брайсон пропустил эту шпильку мимо ушей. Данне знал, чем было вызвано его десятиминутное опоздание. Он застегнул «молнию» и подошел к умывальнику. Их взгляды встретились в зеркале.

– Скверные новости, – произнес Данне, ополаскивая руки. В бетонном помещении его голос прозвучал гулко и раскатисто. – Карточка настоящая.

– Карточка?

– Личная карточка работника ЦРУ, которую вы сняли с трупа мотоциклиста в Шантийи. Она не фальшивая. Этот парень больше года назад был прикомандирован к парижскому отделению как оперативник для особых поручений – то есть для особо грязной работы.

– Проверьте все личные документы, узнайте, кто принял его на работу и кто санкционировал перевод.

Данне снова нахмурился, всем своим видом выражая отвращение.

– И как это я сам об этом не подумал? – с мрачной иронией поинтересовался он. Данне отряхнул руки – бумажных полотенец здесь не было, а пользоваться автоматической сушилкой ему не захотелось – и отер их о брюки. Потом он выудил из нагрудного кармана пиджака помятую пачку «Мальборо» и извлек оттуда сигарету – тоже слегка помятую. Сунув ее в рот, но не прикуривая, Данне продолжил:

– Я прогнал через все компьютерные базы данных запрос под грифом «Сигма». И ничего.

– То есть как это – ничего? Вы же держите здоровенные файлы на каждого сотрудника, от директора до уборщицы, моющей сортиры в выставочном центре.

Данне скривился. Незажженная сигарета прилипла к нижней губе.

– А ваши парни не пропускают ничего. Ничего и никогда. Так что не говорите мне, что вы ничего не обнаружили в личном деле этого типа.

– Отнюдь. Я пытаюсь вам сказать, что у этого типа нет личного дела. Если верить центральному банку данных Лэнгли, он просто никогда не существовал.

– Ну так копните глубже! Проверьте данные медосмотров, страховку, платежки, всю эту бюрократическую тягомотину, которой любой работодатель бомбардирует своих служащих. Или вы хотите сказать, что он не получал выплат по чекам?

– Боже милостивый! Вы что, оглохли? Этот тип никогда не существовал! В этом нет ничего невозможного – на действительно серьезных мокрушников мы предпочитаем не держать бумаг. Папки зарывают как можно глубже, запросы хоронятся. Так что прецеденты имеются. Суть в том, что кто-то знал, как переиграть систему и не вносить парня ни в какие конторские книги. Он был чем-то вроде призрака: есть – и в то же время нет.

– Ну так и что из всего этого следует? – тихо спросил Брайсон.

Данне немного помолчал, потом кашлянул.

– Из этого следует, что ЦРУ, возможно, не самый лучший кандидат для проведения расследования по поводу Директората. Особенно если Директорат имеет своих «кротов» в ЦРУ – что мы вынуждены предположить.

Хотя слова Данне и не были неожиданными, они все равно прозвучали, как гром среди ясного неба – настолько категорично высказался заместитель директора ЦРУ.

Брайсон кивнул.

– Вам нелегко признавать это, – сказал он.

Данне чуть склонил голову набок – в знак согласия.

– Да нет, не особенно, – сообщил он, но ясно было, что он преуменьшает тяжесть ситуации. Данне был потрясен, хоть и не желал этого показывать. – Слушайте, мне не хочется верить, что этот чертов Директорат проник даже к нам и что кто-то из моих же собственных людей связан с ним. Но если я буду потакать своим желаниям, то ничего не добьюсь. Видите ли, я не учился во всяких там крутых университетах – я пробрался в Сент-Джонс только за счет своего упорства. Я не говорю на дюжине языков, как вы, – только по-английски, да и то не особенно хорошо. Но что у меня было – и, хочется думать, есть до сих пор, – это товар, весьма редко встречающийся в наших кругах: простой здравый смысл. Или назовите это, как вам заблагорасудится. Гляньте только, что творилось в этой стране последние сорок лет – от залива Свиней, Вьетнама и Панамы до той херни, которую напечатали в сегодняшней «Вашингтон пост». Все подводит вас к так называемым «мудрым людям», к этим «лучшим из лучших» со всеми их союзами «Лиги плюща» и их трастовыми фондами, которые постоянно втягивают нас в эти заварухи. У них есть образование, а вот здравого смысла нет. Что касается меня, я чувствую, когда где-то начинает пованивать, нутром чувствую. И я не насвистываю, когда иду мимо кладбища. А потому я не могу с ходу отмахнуться от возможности – имейте в виду, я считаю это всего лишь возможностью, – что кто-то из моих людей действительно замешан в этом дерьме. Я не намерен вас дурачить. Мне не хотелось бы разыгрывать мою последнюю карту, но, возможно, придется.