Текст книги "Дети Мафусаила. Уолдо. Магия, инк."

Автор книги: Роберт Энсон Хайнлайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Я проверял контрольную аппаратуру. Приборы показали, что к кораблю не причалила даже космошлюпка, и я решил проверить, исправны ли они. Все работает нормально! Но как он мог проникнуть в корабль? Где его судно?

– А как он смог испариться?

– Уж во всяком случае, мимо меня он не пролетал!

– Заккур, ведь он прибыл через этот шлюз, правда?

– Не знаю.

– Но, несомненно, он вылетел через него.

– Ничего подобного, – возразил Лазарус. – Шлюз даже не открывался. Все затворы для дальних космических перелетов на месте. Можете убедиться сами.

Кинг решил-таки проверить все сам.

– Не хотите ли вы сказать, – медленно проговорил он, – что он может проходить сквозь..

– И нечего на меня так смотреть! – бросил Лазарус.

– Меня это не сильно волнует. Куда, скажи, девается образ, когда ты выключаешь свой монитор?

И Лазарус вышел, чуть слышно напевая старую песенку, которую никто другой в силу своей молодости не знал:

 
«Куда же исчез человечек,
Который стоял за окном?»
 

4

Как оказалось впоследствии, в предложении посланца не было никакого подвоха. Люди с планеты – у них не было названия, поскольку они не имели разговорного языка и земляне просто называли их «малышами» – эти маленькие создания действительно хорошо их встретили и во многом помогли. Они без труда смогли убедить землян опуститься на планету, ибо у них не было тех сложностей с общением, которые возникали у джокайра. Малыши могли передавать свои даже самые мимолетные мысли землянам, а те в свою очередь могли воспринимать мысли, обращенные к ним. Казалось, что мысли, не предназначенные малышам, они игнорировали или не могли распознать: однако телепатическое общение находилось так же, как и устная речь, под контролем. При этом земляне не ощутили за собой каких-то новых телепатических способностей.

Планета малышей была еще больше похожа на Землю, чем планета джокайра. По размерам она была чуть больше Земли, но гравитация на ней была чуть меньше, что, видимо, объяснялось меньшей плотностью планеты.

Планета вращалась по орбите, угол наклона оси планеты отличался от угла наклона земной оси. Ее орбита имела почти круговую форму, афелий отстоял от перигелия не более чем на один градус. Здесь не наблюдалось ни смен времен года, ни большой луны, подобной той, что на Земле будоражит океаны и меняет изостатический баланс планетной коры. Горы были невысоки, ветры довольно слабы, а моря – спокойны. К разочарованию Лазаруса, здешний климат походил на тот, который патриоты Калифорнии желали бы всем землянам. И на планете малышей климат был достоянием всех ее обитателей.

Малыши показали землянам место, куда им нужно приземлиться: широкую прибрежную песчаную полосу. Вдали от побережья зеленели равнины, на которых кое-где росли одинокие кусты и деревья. Пейзаж отличался аккуратностью, как будто это был кем-то спланированный парк, хотя нигде не было видно следов возделывания земли.

Именно здесь, как сообщил посыльный малышей, они и должны были поселиться.

Когда землянам потребовалась помощь, на месте всегда оказывался кто-нибудь из малышей – не в пример суетливым джокайра, то и дело предлагавшим свою помощь где надо и не надо. Малыши всегда были под рукой в нужный момент, когда для выполнения какой-нибудь работы требовался соответствующий инструмент. Малыш, сопровождавший первую партию землян, озадачил Лазаруса и Барстоу, как бы невзначай сообщив им, что видел их раньше, когда прилетал на корабль. Поскольку шерсть малыша была ярко-красного цвета, Барстоу решил, что эти существа могут, подобно хамелеонам, менять свой цвет в зависимости от обстоятельств. Лазарус же предпочел оставить свое мнение при себе.

Заккур поинтересовался, где планетяне разрешат пришельцам возводить свои сооружения. Этот вопрос очень волновал его, потому как предварительное обследование с борта корабли показало, что на планете нет городов. Похоже, аборигены жили где-то под землей, а Барстоу хотел избежать недоразумений и не сердить местные власти несогласованными с ними действиями.

Он заговорил вслух, обращаясь к проводнику /они уже поняли, что именно таким образом планетяне могут лучше всего понимать их мысли/.

Ответ маленького гида, мысленно полученный им через несколько секунд, несколько озадачивал своим неприкрытым удивлением. «Неужели нужно портить такой прекрасный пейзаж? С какой целью вы хотите строить свои дома?..»

– Нам нужны дома по многим причинам, – разъяснил Барстоу. – Днем – для отдыха, ночью – для сна. Кроме того, там мы будем выращивать пищу и готовить ее к употреблению. – Он задумался, стоит ли объяснять принципы гидропонного выращивания культур и переработки сырья, приготовления пищи, и решил этого не делать, доверяя утонченным телепатическим ощущениям своего «собеседника». – Нам нужны помещения для других видов хозяйственной деятельности – для мастерских и лабораторий, машин, для всего, что мы делаем в повседневной жизни.

«… будьте снисходительны ко мне, – вернулась назад мысль, – ведь я знаю так немного о вашем образе жизни… но скажите… неужели вы действительно предпочитаете спать в этом?..» – Он жестом показал на космошлюпки, в которых прибыли земляне. Похоже, мысль, родившуюся в его мозгу, почти невозможно было выразить словами. У Лазаруса возникли ассоциации с замкнутым пространством, с тюремным заточением, где ему однажды довелось побывать, с изгаженной телефонной будкой.

– Но таков наш обычай.

Малыш наклонился и потрогал рукой мягкую землю:

– … неужели здесь плохо спать?…

Лазарус отметил про себя, что вовсе даже не плохо. Земля была покрыта мягкой весенней зеленью, похожей на траву, но более тонкой, чем трава, более мягкой, ровной и густой. Лазарус снял свои сандалии и попробовал зелень ногой, наслаждаясь прикосновением. Все это больше смахивало на мягкий коврик, чем на траву, подумал он.

«…что касается пищи, – продолжал их провожатый, – зачем же отдавать столько сил на добывание того, что земля отдает даром сама?.. пойдемте со мной…»

Он провел их через широкий луг к небольшому извилистому ручейку, над которым свисали густые кроны деревьев. «Листья» с ладонь человека, неправильной формы и двухсантиметровой толщины. Малыш сорвал один из них и жадно обглодал его.

Лазарус потянулся за листком и внимательно осмотрел его. Листок легко разламывался, как хорошо поджаренный пирог. Внутри была клейкая жидкость кремового цвета, пористая, но довольно твердая, и от нее исходил приятный аромат, напоминавший запах манго.

– Лазарус, не ешь! – предупредил Барстоу. – Ведь мы еще не сделали анализа.

«…это вполне приемлемо для вашего телесного строения…»

Лазарус вновь понюхал листок.

– Пусть я буду подопытным кроликом, Зак.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Барстоу. – Я предупреждал тебя. Ты ведь все равно от своего не отступишься.

Лазарус откусил кусочек. Еда была на удивление приятной, достаточно твердой для зубов, с пикантным ароматом и вкусом. Благополучно добравшись до желудка, листик чувствовал себя там, как дома.

Барстоу запретил кому бы то ни было пробовать плоды до тех пор, пока их воздействие на Лазаруса не будет установлено. Лазарус же воспользовался своим привилегированным положением и плотно кушал, отметив про себя, что ничего вкуснее он не ел уже много лет.

«…не расскажете ли вы мне, чем вы привыкли питаться…» – попросил их маленький друг. Барстоу начал было объяснять, но малыш мысленно остановил его: «…пока что достаточно… я думаю, мои жены смогут об этом позаботиться…»

Барстоу не был уверен, действительно ли речь шла о женах, но хорошо понял, что малыш имел в виду каких-то близких родственников. Ведь они даже не выяснили, были ли их хозяева двуполыми – или как там у них это называется.

После ночи, которую Лазарус провел под открытым небом при мягком свете звезд, у него полностью исчезло желание спать в замкнутом пространстве. Конечно, знакомые по Земле созвездия здесь можно было отыскать с трудом, хотя ему показалось, что он различил холодную голубизну Веги и оранжевый отблеск Рыб. Пожалуй, легче всего было узнать Млечный Путь, который рассыпал свои блестки почти так же, как и дома. Он знал, что Солнце невооруженным глазом отсюда не увидеть, даже если смотреть в нужном направлении: его небольшие абсолютные размеры не позволяли свету пробиться на расстояние многих и многих световых лет.

Поскольку для ночного сна не требовалось никаких укрытий, земляне прибывали на планету постоянно, как только позволяли возможности челноков. Толпы вновь прибывших беспорядочно выгружались на дружественную землю, здесь им позволялось все – отдыхать, забавляться, кутить в свое удовольствие. Поначалу земляне питались запасами, прихваченными с корабля, однако вскоре, имея в качестве наглядного примера перед собой сытого и пышущего здоровьем Лазаруса, они стали переходить к здешней пище. Спустя какое-то время пришельцы опробовали массу новых, ранее неведомых продуктов, употребляя земную пищу только тогда, когда им хотелось разнообразить свое меню.

Как-то раз Лазарус прогуливался неподалеку от их стоянки. По дороге ему встретился один из маленьких человечков; абориген приветствовал его как ближайшего друга и пригласил Лазаруса в рощу. Там он остановился под одним из деревьев и дал Лонгу понять, что хочет его угостить.

Лазарусу не особенно хотелось есть, но он чувствовал себя обязанным откушать в знак признательности за подобное гостеприимство; он сорвал листок и попробовал его. От удивления чуть не поперхнулся: картофельное пюре с мясом! «…что-нибудь не так?…» – взволнованно вопрошали глаза малыша?

– Ребятки! – довольным тоном ответил Лазарус. – Я не знаю, что вы ожидали от меня услышать, но это просто замечательно!

Тут же он получил от собеседника флюиды удовольствия и предложение:

«…попробуйте со следующего дерева…»

Лазарус последовал совету с удовольствием, хотя и не без некоторой осторожности. На этот раз вкус листа напомнил свежий черный хлеб с маслом, и даже с привкусом сливочного мороженого. После плодов с третьего дерева, имеющих вкус грибов, смешанных со свежим бифштексом, Лазарус больше не удивлялся, «…мы использовали почти все ваши зрительные образы…» – пояснил его собеседник. – «…они были гораздо живее, чем объяснения любой из ваших жен…»

Лазарус даже не попытался объяснить, что он не женат. Маленький человечек продолжал:

«…пока что у нас не было достаточно времени, чтобы воспроизвести форму и цвет всех продуктов, о которых вы постоянно думаете… так ли уж это важно для вас?..» Лазарус заверил его, что большого значения это не имеет. Вернувшись на базу, он рассказал о случившемся другим землянам, но те пока что верили ему с трудом.

Одним из тех, кто сполна воспользовался легкостью и изобилием питания нынешних колонистов, был Слейтон Форд. Он пробудился от «охлажденного сна» явно поздоровевшим, но никак не мог вспомнить, что же произошло с ним во время посещения храма Крееля. Ральф Шульц счел это здоровой реакцией на тяжелый шок и перестал вести за ним медицинские наблюдения.

Казалось, Форд помолодел и посвежел. Он уже не занимал официальных постов в колонии землян – надо сказать, у них почти не осталось каких-либо четких управленческих структур. Кланы жили на этой благодатной планете легко и свободно, почти в состоянии анархии, однако к Форду по-прежнему обращались как к старшему, чтя его советы, считаясь с мнением – словом, как к одному из авторитетов. Членов Семейств не особенно заботила и разница в календарном возрасте – ну и что, если кому-то из них на сотню лет больше? В течение многих лет они полагались на управленческий талант Форда и сейчас продолжали считать его старшим по рангу государственным деятелем, хотя две трети из них были, конечно же, старше его.

Бесконечное праздное времяпрепровождение растянулось на недели и месяцы. После длительного заточения в корабле и посменной работы вперемешку со сном соблазн ничегонеделания был слишком велик, а главное, все способствовало этому! Еды – вдоволь, готовой к употреблению и легко получаемой; вода имелась во всех водоемах в больших количествах, к тому же, очень чистая и вкусная. Одежды было предостаточно, и ее наличие имело скорее эстетическую, чем чисто утилитарную функцию. Носить одежду при этой райской погоде было так же бессмысленно, как и надевать выходной костюм в бассейн. Кто хотел одеваться, тот делал это; браслеты, бусы и немного цветов было вполне достаточно… К тому же, они не так обременительны, если вдруг захочется искупаться в лазурных морских волнах. Правда, Лазарус все же предпочел оставаться в старой испытанной шотландской юбке.

Уровень культуры и просвещенности малышей поначалу было трудно определить, поскольку они вели довольно отшельнический образ жизни, у них не было, по земным понятиям, признаков выдающихся достижений научно-технической мысли – никаких высотных зданий, сложных транспортных средств, ни следа чего-либо наподобие электростанций: легче всего их было принять за детей Матери Природы, живущих в Саду Эдема.

Но, как известно, над водой видна лишь одна восьмая часть айсберга. Знания по физике у малышей не уступали познаниям колонистов, более того, намного превосходили их. Они осмотрели космошлюпки землян с вежливым интересом, но немало озадачили пришельцев своими расспросами о том, почему та или иная вещь базируется на этом принципе, а не на другом, и предлагали свой путь решения проблемы. Причем он показывал, что их варианты неизменно более просты и эффективны, чем те, на которых основывалась земная техника /если, конечно, изумленные инженеры-земляне вообще хоть что-нибудь понимали, о чем говорили малыши/.

Малютки разбирались в технике, но практически ею не пользовались. Прежде всего, им не нужны были никакие приспособления для систем связи, а также не было нужды в транспортных средствах /хотя причины этого стали ясны позже/, да и в других областях машины применялись редко. Но когда возникала потребность в каком-нибудь механическом устройстве, они сами способны были его спроектировать, сконструировать, единожды использовать и затем уничтожить, выполняя все эти процедуры в духе полного взаимопонимания и сотрудничества, зачастую чуждого в таких делах землянам.

Но наиболее заметными были их достижения в области биологии. Малыши мастерски умели манипулировать формами жизни. В течение считанных дней они могли разработать любое растение, вдвое превосходящее те, к которым привыкли земляне, не только по запаху и вкусу, но и по питательным свойствам. Такая задача была для них обычной, с ней мог справиться любой биотехнолог. У них это получалось гораздо лучше, чем у земного садовода, который старается вывести новую разновидность цветка по его цветовому оттенку или форме.

Однако их методы разительно отличались от тех, которыми пользуются земные селекционеры. К их чести следует сказать, что они пытались-таки разъяснить сущность своих методов, но пришельцы оказались просто не готовы их воспринять. Малыши утверждали, что «придумывают» растение желаемой формы с заданными свойствами. Как бы это ни делалось, факт остается фактом: они могли взять нераспустившийся саженец, и, не трогая его и не обрабатывая каким-либо иным видимым способом, заставляли его расцвести и образовать плоды в течение нескольких часов, причем плоды, которые уже имели желаемые свойства и сохраняли их в последующих поколениях.

Впрочем, малыши по степени технического совершенства отличались от землян меньше, чем в некоторых других отношениях. И главная их особенность заключалась в том, что они не были индивидуумами.

Ни в одном отдельно взятом малыше нельзя было выявить его индивидуальности. Их особи имели множество вариаций тел; у них была групповая «душа». Основной ячейкой их общества была гармоничная телепатическая группа, состоящая из многих элементов. Число тел и мозговых центров, обслуживающих одну особь, подчас доходило до девяноста и никогда не бывало ниже тридцати.

Колонистам стали понятны многие стороны жизни малышей лишь после того, как они узнали об этой их особенности. Кстати, имеются все основания полагать, что малыши не в меньшей степени удивлялись «устройству» землян и предполагали, что способ существования пришельцев естественным образом должен повторяться в других. Обнаружившиеся наконец различия привели к крупным недоразумениям и, похоже, породили страх в умах малышей. Они даже предпочли удалиться подальше от места расположения землян и не контактировали с ними на протяжении нескольких дней.

Наконец в лагерь поселенцев прибыл посыльный и мысленно связался с Барстоу.

«…мы просим прощения за то, что избегали вас… в спешке мы приняли вашу беду за вашу вину… нам хотелось бы вам помочь… мы предлагаем научить вас быть такими же, как мы…»

Барстоу пришлось крепко подумать над тем, как бы поделикатнее ответить на подобное заявление.

– Мы благодарны вам за желание помочь, – после длительной паузы ответил он, – однако то, что вы называете нашим несчастьем, представляется нам необходимым элементом бытия. У вас свои обычаи, у нас свои. Не думаю, чтобы мы смогли воспринять ваши традиции.

Мысль, вернувшаяся к нему, была преисполнена горечи.

«…мы помогли небесным и земным созданиям покончить с разногласиями…» «…если же вы отказываетесь от помощи, мы не будем навязывать ее вам…»

Посыльный удалился, оставив Барстоу в сильном смятении. Возможно, он слишком поспешил с ответом, не посоветовавшись со старейшинами. Ведь телепатия – не из тех даров, от которых следует отказаться; возможно, малыши смогли бы научить людей телепатии, не посягая на индивидуальность каждого из них. Однако то, что он знал о телепатах из числа кланов, не прибавляло энтузиазма: из них не было ни одного, кто был бы эмоционально здоровым, и даже наоборот – большинство из них были умственно отсталыми. Такой путь небезопасен для людей, решил он. Кроме того, к этому вопросу можно вернуться и позже, ведь время терпит.

Мысль о том, что все может подождать, была широко распространена среди колонистов: ведь им не надо бороться за выживание. Солнце грело так ласково и приятно, один день был похож на другой, и казалось, так будет продолжаться вечно. Долгожители, которые привыкли все делать не спеша, стали даже подумывать о вечности. Время теперь не играло никакой роли, так что даже исследования в области геронтологии потихоньку сходили на нет. Гордон Харди бросил свои прежние эксперименты и занялся изучением куда более занятной темы, а именно взглядами малышей на проблемы долголетия. Он занимался этим весьма неторопливо и размеренно, часами обдумывая вновь полученную информацию. Время казалось, существовало по своим законам, и Харди даже не заметил, что периоды его раздумья становились все дольше, а активные поиски секретов земного долголетия свелись к нулю.

Правда, он узнал потрясающую вещь, которая могла перевернуть основы их мировоззрения: в некотором смысле малышам даже удалось победить смерть!

Поскольку каждое «эго» растворялось во многих телах, кончина одного из тел не вызывала смерти особи. Весь мысленный опыт этого тела сохранялся и связанная с ним личность также, а физические потери могли быть возмещены переходом в молодую особь малышей. При этом групповое «эго», представленное одной особью, обращавшейся к землянами, не могло умереть, разве что погибли бы все тела, в которых оно существовало. Они попросту продолжали жить, и по всей видимости, вечно.

Их юные особи до возраста «бракосочетания» имели некоторые признаки личности, в том числе рудиментарные, а возможно, лишь инстинктивные умственные способности. Старшие собратья не требовали от них большого благоразумия, как земляне от еще не родившегося младенца. В каждой группе были десятки таких молодых особей; о них заботились так, как о горячо любимых домашних животных или беспомощных грудных детях, хотя они зачастую были весьма крупными созданиями.

Лазарусу весь этот рай наскучил гораздо быстрее, чем большинству его собратьев.

– Не может же вечно продолжаться эта легкая прогулка, – с досадой заметил он как-то Либби, мирно растянувшемуся рядом с ним на шелковой траве.

– Что тебя гложет, Лазарус?

– Да ничего особенного. – Лонг вытащил свой ножик и стал бросать его в землю, наблюдая, как он плавно входит в нее. – Просто это место напоминает мне хорошо спланированный и управляемый зоопарк. Да и перепективы у нас примерно такие же. – Он вздохнул. – Это потерянный мир.

– Но что же тебя конкретно беспокоит?

– Ничего. Именно это меня и волнует. Скажи мне, как на духу, Энди, ты не замечаешь ничего подозрительного в том, что мы оказались на этом пастбище?

Либби едва заметно улыбнулся.

– Пожалуй, нет. Вероятно, это из-за моего деревенского происхождения. Мне кажется, что здесь живем мы вполне сносно. А ты что думаешь?

– Я скажу тебе. – Лазарус посмотрел куда-то вдаль и перестал играть со своим ножиком. – Когда-то в молодости, очень давно, мне приходилось бывать в южных морях…

– Где-нибудь на Гаваях?

– Нет, гораздо южнее. Я даже не представляю себе, как теперь называются те места. Я растратил все деньги, и мне даже пришлось продать секстант. Очень скоро меня нельзя было отличить от туземца. Я уже совсем свыкся с этим, но однажды мне посчастливилось взглянуть на себя в зеркало. – Лазарус аж поморщился от омерзения.

– Я удирал от этой экзотики, спрятавшись в трюме одного из кораблей – можешь представить себе, насколько я был перепуган и как противен себе!

Либби никак не отреагировал.

– Ну, а ты, Энди, как проводишь время?

– Как всегда: думаю о математике, пытаюсь придумать новое устройство вроде космического двигателя…

– Ну и получается что-нибудь? – Вдруг Лазарус сильно занервничал.

– Пока что нет. Для этого нужно время. Обычно я просто наблюдаю, как плывут облака. В любом деле можно найти математические аналогии, даже там, где этого совсем не ждешь. Например, в кругах, расходящихся по воде, в скульптурах, функциях пятого порядка…

– Ты хотел сказать четвертого порядка?

– Пятого. Ты не учел временного фактора. Мне нравятся уравнения пятого порядка, – задумчиво протянул Либби.

– Фух! – Лазарус нетерпеливо поднялся. – Тебе, может быть, это и подходит, но мне – нет.

– Ты куда-то идешь?

– Да, надо прогуляться.

И Лазарус отправился в путь. Он шел в северном направлении, по ночам укладываясь прямо на траве. На рассвете он двигался дальше. Так прошло несколько дней… Идти было легко, как будто прогуливаешься по парку – даже слишком легко, подумалось Лазарусу. За то, чтобы по дороге ему встретился хоть какой-нибудь вулкан или водопад, он готов был дорого заплатить.

Пищевые растения подчас отличались странноватым вкусом, но зато их было чрезвычайно много. Раз или два он видел небольшие группы малышей, торопливо бегущих по своим делам. Они не спрашивали, куда он идет и зачем, а просто приветствовали его как своего старого друга. Лазарусу даже захотелось специально встретить какого-нибудь незнакомца – иначе можно было подумать, что за ним просто следят.

Со временем ночи стали холоднее, погода все больше портилась, а малыши попадались реже. Тот день, когда он не встретил ни одного малыша, он решил посвятить изучению своей души, да прихватил еще ночь и весь следующий день.

Что ж, обвинить малышей в чем-либо у него не было никаких оснований. Но столь же решительно ему что-то здесь не нравилось. Ни одно из философских учений, о которых он слыхал или с которыми был знаком, не давало определения смыслу человеческой жизни и четких критериев его поведения. Греться на солнышке – ничем не хуже, чем заниматься другими делами. Единственное, что он знал наверняка – такое занятие не для него, хотя и не понимал, откуда эта убежденность.

Бегство Кланов было ошибкой. Было бы гораздо естественнее и благороднее, остаться на Земле и побороться за свои права. Вместо этого они прошли чуть ли не пол-Вселенной. Казалось, они нашли себе убежище и даже очень неплохое, правда, уже заселенное существами, намного превосходящими их, причем до такой степени, что люди просто не могли этого вынести. Существа, однако, были так безразличны к землянам, что даже не уничтожили их, а просто отправили в этот затерянный мирок показного благополучия.

Но ведь это само по себе и было унижением. «Новый рубеж» представлял собой венец более чем пятисотлетних творений человеческой мысли, лучшее, на что было способно человечество. Но его швырнули в глубины космоса так же небрежно и легко, как человек мог бы вернуть в гнездо выпавшего из него птенца.

Скорее всего, у малышей не было намерения выгонять пришельцев, но они оказывали на землян не менее деморализующее воздействие, чем Боги на джокайра. Каждая особь в отдельности ничем особым не отличалась, но все вместе, группы малышей представляли собой гениев, которые могли заткнуть за пояс самых выдающихся землян. Человеческие существа не могли на равных соперничать с группами малышей, с таким видом организации жизни. И даже если бы земляне захотели организовать такие же группы, то при этом они утратили бы нечто очень ценное из того, что делает их людьми.

Про себя он отметил, что к своим собратьям он никогда не будет беспристрастным, ведь он один из них.

Дни летели, как прежде, а Лонг все еще размышлял, не в силах побороть смятения чувств. Это были вечные проблемы, появившиеся тогда, когда первый обезьяночеловек осознал себя личностью, и эти проблемы нельзя было решить простым пресыщением желудка или изощренными техническими приспособлениями. Бесконечные тихие дни, проведенные в раздумьях, ни на шаг не продвинули Лазаруса в постижении истины, впрочем, как все столетия раздумий его предшественников. Почему все есть так, как есть? Какая людям от этого польза? Ответа он не находил, кроме, пожалуй, одного: человек не предназначен и внутренне не готов к вечному безделью в таком, пусть даже райском, уголке.

Ход его тревожных мыслей был прерван появлением одного из малышей.

«…приветствую вас, друг… ваш супруг Кинг просит вас вернуться обратно… ему нужно с вами посоветоваться…»

– Что случилось? – не на шутку взволновался Лазарус, однако малыш не захотел или не смог ему ничего рассказать. Решительно поднявшись, Лонг быстро зашагал на юг.

«…так медленно идти не имеет смысла…» – догнала его мысль.

Лазарус позволил вывести себя на полянку посреди рощи. Там он обнаружил предмет яйцевидной формы длиной около двух метров, ничем не примечательный, за исключением дверного отверстия с одной стороны. Планетянин без труда прошел в дверь, а Лазарус едва протиснулся в эту довольно узкую для него щель.

Дверь закрылась, и Лазарус уже приготовился к длительному полету, однако дверь тут же открылась и Лонг обнаружил, что они находятся на побережье как раз напротив поселения землян. «Это у них здорово получается», – отметил он про себя и тут же поспешил к мирно покачивающейся на волнах лодочке, в каюте которой Барстоу и Кинг оборудовали нечто вроде импровизированной штаб-квартиры поселенцев.

– Вы посылали за мной, капитан. Что случилось?

– Речь идет о Мэри Сперлинг, – лицо капитана выражало глубокую озабоченность. Лазарус почувствовал, как у него екнуло сердце.

– Умерла?

– Нет. Не совсем. Она пошла к малышам. Присоединилась к одной из их семейных групп.

– Но ведь это невозможно!

Лазарус ошибался. Конечно, не могло быть и речи о кровесмешении землян и малышей, но при этом не было и препятствий при желании присоединиться к одной из их организаций посредством растворения своего «я» в коллективной личности планетян.

Мэри Сперлинг, движимая сознанием неизбежно надвигающейся смерти, предпочла обрести бессмертие в групповом эго. Столкнувшись с извечной проблемой борьбы между жизнью и смертью, она умудрилась избежать трагического конца, отказавшись от собственного «я». Мэри нашла группу, которая захотела ее принять, и присоединилась к ней.

– В связи с этим возникает множество новых проблем, – продолжал Кинг. – Поэтому мы с Заккуром и Слейтоном сочли ваше присутствие здесь необходимым.

– Да, да, конечно, но где сейчас Мэри?

Не дожидаясь ответа, Лазарус побежал в сторону лагеря, не обращая внимания на приветствия и попытки остановить его. Неподалеку от поселения он натолкнулся на одного из аборигенов.

– Где Мэри Сперлинг?

«… Мэри Сперлинг – это я…»

– Но ведь ты же не можешь… Ведь это не ты!

«…Я – Мэри Сперлинг: а Мэри Сперлинг – это я… Неужели вы меня не узнаете?… Я знаю вас, Лазарус…»

– Нет! – замахал руками Лазарус. – Я хочу видеть Мэри Сперлинг, которая выглядит, как земная жительница, как я!

Абориген с минуту колебался, но затем сообщил:

«…следуйте за мной…»

Лазарус обнаружил ее довольно далеко от лагеря; было очевидно, что она избегает других колонистов.

– Мэри!

«…мне прискорбно видеть тебя таким опечаленным… – мысленно ответила она ему. – …Мэри Сперлинг больше нет, теперь она всего лишь одна из нас…»

– О, Мэри, вернись назад! Ты ведь не можешь так со мной поступить? Ты узнаешь меня?

«…конечно же, я знаю тебя, Лазарус… это ты теперь не узнаешь меня… не печаль свою душу и не тревожь свое сердце созерцанием моей прежней телесной оболочки… теперь я уже не принадлежу вам, я одна из жительниц этой планеты…»

– Мэри! – настаивал он. – Это нужно как-то отменить! Давай уйдем отсюда!

Она покачала головой – какой странный человеческий жест! – но ни один мускул не дрогнул на ее лице. Это была маска далекой отчужденности…

«… это невозможно… Мэри Сперлинг больше нет… пусть тебе это не покажется странным, но именно я говорю с тобой, однако в то же время я больше не принадлежу вам…»

– Мэри!!!

На него вдруг нахлынули воспоминания о той страшной ночи, когда погибла его мать. Лазарус закрыл лицо руками и впервые с той ночи заплакал горько и безутешно, как ребенок.