Текст книги "Искатель. 1965. Выпуск №4"

Автор книги: Роберт Энсон Хайнлайн

Соавторы: Александр Грин,Жорж Сименон,Олег Куваев,Игорь Росоховатский,Владимир Михановский,Яков Наумов,Андрей Яковлев,Владимир Фирсов,Владимир Саксонов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Что? – спросил Семен Семенович.

– Мы можем, – сказал один из невысоких юношей. – У нас в колхозе это делают ножами. Нам нужны ножи, бруски и переодеться.

Через полчаса три маленьких человечка деловито подошли к киту. В их руках были обычные ножи из мясного отдела «Гастронома». Толпа заинтересованно качнулась вперед. Топорков, Бедолагин и Янкин вытянули шеи.

36

…Человек спускался с горы, выписывая кривую по дороге. Какая-то машина долго сигналила сзади, потом обогнула его. Шофер с руганью высунулся из кабинки. Веня Ступников рассеянно махнул ему рукой. Он держал в руках раскрытую толстую книгу в черной обложке. Он спускался с горы и на ходу пытался найти среди четырехсот восьмидесяти страниц все, что относится к разделке китов. Ему даже некогда было гордиться собой, хотя он нашел единственную книгу в городе. Он провел пятнадцать интервью с ее временными владельцами. Каждый из них высказывал свое мнение о китах вообще и о книге в частности, потом называл адрес человека, которому книга была дана «на два дня».

– Есть! – крикнул Веня. – Фленшерные лопаты. Нужны фленшерные лопаты, здесь есть рисунок. – Забыв о корреспондентской солидности, он хотел припуститься бегом… и остановился. Бежать было некуда. Голый скелет кита лежал перед ним. Несколько усталых людей грузили в машину квадратные куски китовой туши. Какие-то невысокие юноши умывались около китового черепа.

– Опоздал, – ошалело выдохнул Веня.

Песчаный кусок берега около пристани был пуст. Трактор утащил останки кита на пустырь. Толпа разошлась, и волны прилива замывали следы людей. Последняя машина ушла, чтобы доверху забить выбитые в вечной мерзлоте ямы холодильника. Мотофелюга «Старушка» качалась в стороне у надежной стенки причала.

Чуть подальше на траве сидели Топорков, Бедолагин и Янкин. Перед ними стояла бутылка водки и снедь, разложенная на газете. Ветер доносил обрывки горячего разговора:

– Ежели бы сразу правильный заход…

– А я ему как…

Кучка болельщиков, стоя в стороне, слушала их в благоговейном молчании.

37

Закат падал на бухту. Из города шел легкий неясный гул жизни. Плескался прилив Тихого океана.?

– Что мы есть? – глубокомысленно спросил Семен Семенович Крапотников. – Букашки с жаждой невозможного. И мы делаем это невозможное. Когда я учился в частной гимназии, я узнал про броуново движение. Мелкие пылинки толкутся под микроскопом, мешая друг другу. Иногда люди так же всю жизнь толкутся в крохотной капле воды. Они не видят ничего за этой каплей. В частной гимназии я думал о том, что будет, если под микроскоп посадить к одинаковым пылинкам одну веселую пылинку, с большой жаждой движения. Сможет она взбудоражить всех?

Славка не отвечал. Ему вспомнился Витька-физик. «Самая самоорганизующая система из всех – это человек. Вот что надо сказать ему», – думал он. И сказал вслух:

– Все-таки я просто узкий специалист.

– Лезвие скальпеля и острие иглы тоже узки, – усмехнулся Семен Семенович. – Расчленять и соединять – вот благородная задача узкости. Не сводите ее к понятию узкого лба. Я верю в то, что этот городок будет знать все. И самые широко известные узкие специалисты будут приезжать сюда за консультацией. А вы мне толкуете про мимозу к 8 марта.

Славка снова промолчал. Как ни странно, он думал теперь о непохожей ни на кого девушке – Соне-Каткаль-Тамерлан. Глядя на носки ботинок, он сказал:

– Вы отличный психолог, Семен Семенович. Паустовский советует лоции читать. Может быть, лучше плавать?

В это время Веня Ступников сидел на камне около китового черепа и черкал в записной книжке первые строчки будущего романа:

«Я живу в том месте, где китов ловят на удочку и потрошат их перочинными ножами…»

Владимир САКСОНОВ
ДАЛЬНИЙ ПОХОД

Автор публикуемой повести Владимир Исаакович Зыслин (псевдоним – Владимир Саксонов) работал в, «Искателе» со времени его основания. Володя скоропостижно скончался в мае этого года в расцвете творческих сил, полный широких писательских замыслов.

То, о чем писал Володя Зыслин, было его биографией и биографией современника. В сорок втором году он поступил в школу юнг, которую учащиеся строили своими руками. Об этом рассказано в его «Повести о юнгах».

Володя Зыслин не успел закончить свою новую повесть «Дальний поход». Ее закончили его товарищи при непосредственном участии жены писателя Н. Ястребовой.

Владимир Исаакович Зыслин был хорошим товарищем, чутким и отзывчивым человеком.

Мы сохраним память о нем в наших сердцах.

Группа товарищей

Рисунки Д. ДОМОГАЦКОГО

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Юнга, давай в носовой кубрик! – крикнул кто-то впереди.

Подковки моих новых ботинок зацокали по железной палубе, и я удивился, что они цокают так уверенно. Рядом всплескивала вода, что-то поскрипывало, слышны были еще звуки, не очень понятные, и – цок, цок, цок… На баке никого не оказалось.

Крышка люка была откинута. Внизу горел свет. Кубрик…

Я помедлил, оглядываясь.

Небо еще не погасло, вода тоже, а на берегу стемнело совсем. Сопки на той стороне залива были почти черные. С моря шла мертвая зыбь. Палуба под ногами покачивалась…

Мне казалось, качается берег. Он был теперь сам по себе: отдельно от меня!

Я перехватил вещмешок в левую руку, правой взялся за скобу на крышке и, опустив ногу в люк, нащупал верхнюю ступеньку трапа.

Ну вот – кубрик…

Темноволосый матрос в накинутом на плечи бушлате сидел на рундуке справа. Он нагнулся – надевал ботинок. Рядом стоял старшина, мичманка его чуть не касалась плафона в потолке. «В подволоке», – поправил я себя. И улыбнулся. Старшина – он стягивал с верхней койки постельное белье – как раз в это время на меня посмотрел. Сдвинул на затылок мичманку: что, мол, еще такое?.. Плафон освещал его широкое лицо, белесые ресницы.

«Доложить, что прибыл?» – подумал я.

Старшина моргнул и отвернулся.

Еще один матрос возился у стола.

Я поискал место, где встать. Кубрик был тесный, по форме напоминал трапецию. Учил когда-то геометрию, знаю. В шестом классе, кажется. Кубрик мне тогда и не снился!..

Основание – переборка, у которой сейчас лучше всего встать по сторонам, вдоль бортов расположились – внизу рундуки, вверху койки и напротив, прямо передо мной, у другой переборки, тоже был рундук, а над ним койка. Туда приткнулся небольшой стол.

Пахло нагретым железом, слабее – краской, пенькой. Под днищем катера то и дело чмокала вода. Через равные промежутки времени. Можно было отсчитывать секунды по этим всплескам. Очень длинные секунды… Я опять увидел черные сопки над заливом, вспомнил, как цокали по палубе мои подковки, – стало одиноко.

– Завяжи, – матрос в бушлате кивнул на расшнурованный ботинок.

– Это вы мне?

Он поднял глаза, в них мелькнули удивление и досада.

– Обознался…

Глаза были сухие и горячие. У меня в груди стало припекать, пока они смотрели… «Обознался»!

Потом он сказал это вслух.

Парень, который возился у стола, быстро шагнул к нему, присел на корточки.

– Давай, Костя.

Матрос в бушлате выпрямился и стер со лба капельки пота.

Бушлат соскользнул с его плеча.

Я увидел, что оно забинтовано. Сквозь бинт проступало бурое пятно.

– Извините! Я не знал… Я…

– Боцман, это кто? – спросил раненый.

– Пополнение вот прибыло, – окая, ответил старшина, убиравший постель. – Юнга.

Мне показалось, что голос прозвучал в стороне – боцман словно отодвинулся. Близко маячило только это белое толстое от повязки плечо, пятно крови… «Рукав тельняшки распороли, когда перевязывали рану, – догадался я. – Недавно. Может быть, часа три назад, как раз когда я стоял на пирсе, ждал их». (Дежурный по дивизиону сказал, что «пятьсот тридцатый» в море, и я ждал на пирсе и знал только номер морского охотника, на котором буду служить. Номер – и все.) А в это время они…

– Небось одному юнге неизвестно? – насмешливо спросил раненый, повернув голову к боцману.

Тот помедлил.

– Чего?

– «Чего»…

– Ладно, поговорили! – сердито проокал боцман.

– Досыта. – Раненый вдруг повернулся ко мне. – Что я, не отлежался бы? Верно? В госпиталь сосватал! Брат милосердный.

Боцман только поморгал.

– Там сестрички хорошие, Костя, – ухмыльнулся матрос, завязывая шнурок на втором ботинке.

Раненый не ответил. Они долго молчали, потом Костя сказал вдруг:

– Не видать мне, значит, Ливерпуля. Пальмы, кокосы…

«Бредит?» – я испуганно взглянул на боцмана.

Тот обронил:

– Да нет там кокосов.

– Знаю. Все равно.

Я переступил с ноги на ногу, положил рядом свой вещмешок. Чувствовал себя паршиво, как гость, который пришел не вовремя. Не очень-то понимаешь, что происходит, и – ни помочь, ни уйти…

– Суконку наденешь? – спросил матрос. Он завязал шнурки и поднялся.

– Да.

Боцман проворчал:

– Не тревожил бы рану-то.

– Правда, Костя. Бушлат застегнем, и порядок. Больно будет надевать суконку.

– Она в рундуке.

– Потом снимать…

– Твои сестрички снимут, – сказал Костя и встал.

Я увидел на суконке винты двух орденов.

– Подождите, наизнанку ведь!

Нет, он надел ее правильно. Это ордена так были привинчены – внутрь… Сел, опять вытер лоб и посмотрел на меня.

– Юнга… Чтоб не поцарапались, ясно?

«Юнга» произнес насмешливо – юнец, мол. Салага… Но мне ни капельки не стало обидно. Одетый по форме «три»: в темно-синюю суконку, на которой белели винты орденов, в черные брюки и хромовые ботинки, бледный, темноглазый, он сидел на рундуке, уже как-то отдельно от всего и не был похож на других. Не потому, что боцман и второй матрос были в робах, и не только потому, что он, Костя, уходил в госпиталь. Он вообще был особенный. Герой. А ко мне три раза обращался.

Я жалел, что он уходит.

– Новый человек прибыл, – сказал Костя. – Хоть бы спросили, как да что…

Боцман мельком, неприязненно глянул на меня и, думая о своем, ответил:

– Посачкуешь пока в госпитале. Обойдется.

– Ладно, поговорили.

Это проокал Костя…

Боцман покраснел, уставился на мой вещмешок.

– БЧ какая?

– БЧ – четыре, – ответил я. – Радист.

И опять увидел Костины глаза. Он смотрел на меня так, будто сам только сейчас понял, что «прибыл новый человек». Потом сказал:

– Смена! Ну, давайте… – Отвернулся и попросил матроса, который помогал ему одеваться: – Заведи, Андрей, на прощанье.

Тот быстро, словно ждал этой просьбы, достал откуда-то патефон, поставил его на стол, открыл. Зашипела пластинка:

 
Какое чувствую волненье…
 

Певец запинался, даже пропускал слова – пластинка была заигранная:

 
О Маргарита, здесь умру, у ног твоих!
 

«Какая-то ария, – растерялся я. – Завели бы Утесова – «Раскинулось море широко»…» Казалось, что именно ария сбивает меня с толку: я эту музыку не знал и оттого чувствовал себя еще больше чужим. Музыка наполняла кубрик, а в днище шлепала вода, всплески были все то же, и так же пахло нагретым железом, но все уже изменилось, и я только понимал, что не был таким одиноким, когда смотрел на черные сопки, а потом спускался сюда по трапу.

Боцман стоял у стола, помаргивал белесыми ресницами. Матрос этот, Андрей, выпрямился за патефоном, будто аршин проглотил.

Костя сидел, опустив голову.

Я едва прикоснулся к их жизни, торчал здесь сам по себе, но Костя уходил, и получалось, что я уже не сам по себе, а «смена» – пришел на его место. Вот так – сразу! Бывает, приснится что-нибудь до того отчетливо, что начинаешь понимать: это неправдоподобно, это снится. Бывает и наяву – так все ясно, что не верится. Слишком быстро все произошло.

Боцман и Андрей переглянулись.

– В кубрике! Оглохли?

– Есть, – отозвался боцман. – Не ори.

– Врач идет, – сказал вахтенный.

«Быстро», – опять подумал я.

Пришел капитан медицинской службы, чистенький, как стерильный бинт, с белыми погонами, белыми пуговицами на шинели и с черными усиками. Он оглядел всех большими добрыми глазами, потом сказал Косте точно по-докторски:

– Ну-с, молодой человек…

Костя сделал последнюю попытку:

– Может, на плавбазе отлежусь, товарищ капитан?

Врач не ответил. Он держал Костину руку, прощупывал пульс. Опустил ее.

– Так-с. Вы собрались?

Костя стал надевать бушлат. Андрей хотел помочь – он отстранился, шагнул ко мне и протянул руку:

– Ты уж извини, аккумуляторы я давно не чистил.

И я больше не был один…

Мы смотрели, как по трапу переступают его хромовые ботинки.

…Он только со мной попрощался так – за руку.

На секунду ботинки замерли.

– Боцман, штормовка моя у Кравченко, – сказал сверху Костя. – Придерешься еще.

– А сапоги?

– В рундуке!

Исчез один ботинок, за ним – второй.

Потом ушел врач. Андрей хлопнул крышкой патефона.

– Провожу.

Боцман остался. Открыл рундук, вытащил оттуда сапоги и стал их осматривать.

– Подметки-то менять надо…

Мне тоже захотелось уйти из кубрика. Но куда?

– Цирк… Показали в детстве картинку, и вырос – о ней думает. Кокосы!

Я сел на рундук у левого борта. Сколько можно стоять? Вытер лоб, он был мокрый.

– Ужинал? – спросил вдруг боцман.

– Нет.

– На камбуз иди. Гошин покормит.

«А глаза-то! – думал я, выбираясь из кубрика. – На сапоги ласковее смотрел…»

Кок в белой куртке стоял спиной ко мне и ставил в углубление настенной полки стопку алюминиевых мисок. Слева от него, на плите, грудились два больших обреза, бачки поменьше и чайник. Все белое, надраенное. В другом углу – небольшой стол. Если бы не плита и стол, камбуз был бы в точности как железный шкаф для посуды.

– Меня боцман прислал. Только вот прибыл, – сказал я, глядя в белую спину кока.

Он обернулся. Лицо у него было добродушное, с ямочкой на подбородке. Но, конечно, смотрел свысока – все коки так смотрят.

«Пусть только скажет «салага», – подумал я.

– «Боцман прислал»! – Он отвернулся, пробурчал: – Ясное дело, боцман. Заботливый.

– Только вот прибыл, – повторил я, помолчав.

– Ну, и чего стоишь? Проходи, вон чумичка, миски – сыпь себе каши! Сухой-то паек рубанул небось?

– Давно.

– Да не из этого бачка – рядом! Не видишь? Сыпь, не стесняйся – на корабле.

– А я и не стесняюсь.

– Ну-ка, посторонись, – сказал кок. – Подливку сам отпущу.

Потом я сидел за столом и, согнувшись, ел гречневую кашу с подливкой. Подливки Гошин не пожалел.

А сам сел напротив.

– И какая же у тебя специальность?

– Радист.

– И не мечтал небось, что так повезет?

– Меня бы все равно взяли! Кто знал, что Костя ранен.

– Повезло тебе.

Я отодвинул миску.

– Доедай. – Гошин вздохнул. – Не понимает… Конечно, повезло – сразу в такое плаванье!

С минуту он следил за мной, пошевеливая густыми бровями, потом сказал вполне серьезно:

– В Америку идем. Ясно?

Я доел, облизал ложку. Посмотрел на него.

– Ладно разыгрывать…

И неожиданно икнул.

– Салага! – сказал кон.

И опять цокали по палубе мои подковки. На этот раз медленнее, не так легко и дольше – я прошел мимо люка, еще шагов семь на бак, остановился у носового орудия.

Ствол его настороженно смотрел вверх.

В небе исчезал последний свет, он скорее ощущался, чем был виден, а я такое небо помню с тех пор, как начались налеты на Москву, и оно всегда кажется мне тревожным.

Где-то неподалеку, за причалами, не спал Мурманск.

Никогда не видел его огней. Не представляю даже, какие они – до войны ведь здесь не был… Этот город сразу встал передо мной затемненным, только затемненным. Как будто война идет не два года, а много дольше.

Я потрогал замок орудия. Металл был холодный. Остыл.

Подошел вахтенный.

– Ты чего тут?

– Нельзя, что ли?

Он зевнул.

– Может, и за меня отстоишь?

Я бы согласился. Ходил бы сейчас по палубе хозяином.

– Назначат – встану.

– Ты по специальности кто?

Третий спрашивает…

– Радист, – сказал я, поеживаясь.

Но вахтенный промолчал. Потом сказал:

– Значит, по боевому расписанию тоже здесь будешь. За точной наводкой, понял? Если радист.

– Радист, – подтвердил я.

Так-то лучше, когда ясно. Одно свое место я теперь знал. Второе – радиорубка. Надо было идти в кубрик, пусть дают мне рундук и койку!

…В кубрике за столом сидел старшина, которого я еще не видел. Наклонив круглую голову, он что-то писал. Волосы у него были подстрижены коротко, на плечах желтели двумя лычками аккуратные погончики. Карандашом он водил размеренно, не торопясь и не задумываясь, вообще выглядел очень спокойным. А боцман все возился с вещами. На рундуке рядом с Костиными сапогами теперь лежали телогрейка, ватные брюки и плащ.

– Поел?

– Так точно.

– Федор, пополнение…

– Вижу, – не переставая писать, отозвался старшина.

– Видит! – фыркнул боцман. – Ты хоть посмотри, кого тебе прислали-то!

Старшина посмотрел. У него было простоватое скуластое лицо и очень внимательные глаза.

– Сними шинель, – посоветовал он. И стал водить карандашом дальше.

Я шагнул, поднял свой вещмешок. На линолеуме под ним отпечаталось маслянистое пятно…

Рядом тотчас шлепнулся кусок ветоши.

– Вытри, – сказал боцман. – В другой раз наряд вкачу. Ох, и вкачу!

– В солярке вот на палубе измазал, – пробормотал я, поглядывая снизу на его громадные сапоги.

Ладно, меня и не задело. Зато я знал теперь, где мое место по боевому расписанию. Пусть хоть сейчас тревога! Это настроение защищало от любых боцманских придирок. Больше – оно давало уверенность.

Все-таки, когда боцман выбрался на палубу, стало легче, свободнее. Я усмехнулся, слушая, как он гудит на палубе: «Вахтенный, кто на берег сошел?.. Про-во-жа-ет! Я ему покажу завтра…»

Федор сложил письмо треугольником и сказал:

– Да, проводил боцман корешка.

– Какого корешка?

– Костю.

«…покажу проводы-то! Он мне палубу вылизывать будет, скрипач!»

– Они ведь и в увольнения друг без друга не ходили, – сказал Федор.

– Понятно, – соврал я.

Утром старшина повел меня чистить аккумуляторы.

Сначала мы вошли в боевую рубку. Федор подождал, пока я закрою на задрайки бронированную дверь, и кивнул в правый задний угол рубки:

– УКВ.

Ясно: зачехленный ящик в углу – ультракоротковолновая рация. Для связи между катерами дивизиона в походе. А в передней части рубки – штурвал, компас, там, где место командира, – ручки телеграфа. Я успел рассмотреть надпись: «Полный вперед».

Федор тем временем откинул крышку люка внизу. Я спустился вслед за старшиной в крохотный коридорчик – мы вдвоем еле поместились в нем. Неяркий плафон освещал три двери – в каждой стороне коридорчика. Только одна переборка, та, что к корме, была глухая.

– Тут акустик сидит, – сказал Федор, тронув первую дверь, – тут радиорубка, а напротив – каюта командира.

Он открыл дверь радиорубки, протиснулся туда, включил свет.

– Иди садись.

Я сел рядом с ним на рундук, за стол, покрытый линолеумом. Почти все место на столе занимала аппаратура: выкрашенные в шаровый цвет приемник, передатчик РСБ с разноцветной шкалой настройки, умформеры, радиоключ. Вкусно пахло аппаратурой. Это аромат, а не запах: тонкий аромат канифоли, разогретых и остывших проводов и серебристой пыльцы на радиолампах.

А в иллюминаторе над головой Федора тускнело рассветное небо.

– Хорошо, – сказал я. – Здорово.

Федор усмехнулся, помолчал, глядя на медный штырь – вывод антенны.

– Тут, под столом, – аккумуляторы. Отсоединены. Вытащи их на рундук. Только ветошь подстели, вот эту. И почисти.

– Ясно.

– Не вылезай, пока не закончишь, а то боцман найдет работу сразу. Понял?

– Понял.

Я остался один, сел за стол в радиорубке, прикрыл за собой дверь. Осмотрелся еще раз. Постучал на ключе: «Ливерпуль, Ливерпуль… боцман… кокосы, дай-ка закурить…»

Ничего ключ – мягкий.

Нагнулся, заглянул под стол. Там стояли ящики с аккумуляторами. На ощупь сосчитал их – четыре ящика. Подтянул один к себе. Он оказался тяжелым. Ничего, справлюсь… Поднапрягся, коленом помог – поставил его на рундук.

В ящике было восемь батарей, восемь банок, соединенных между собой последовательно. Они здорово обросли солью. Я нашел в столе сломанный карандаш и стал выковыривать им соль из углов на крышке первой банки. Постепенно обнажилась черная поверхность крышки, и тогда я вспомнил о пробке. С нее и надо было начинать. Поздно я это понял: соль с пробки осыпалась и опять забила только что вычищенные углы.

Ничего. Работа нудная, зато самостоятельная.

Минут через десять мне удалось покончить с первой банкой: я выскреб всю соль из нее и насухо протер крышку ветошью, чтобы потом аккуратно смазать ее тавотом. Сидел потный, хотя шинель снял давно, как ушел Федя. Одна только банка, а всего ящиков четыре, и в каждом – по восемь таких…

Наверху лязгнули задрайки люка.

Я толкнул дверь и увидел на трапе громадные сапоги… Боцман. Он спустился, молча стал смотреть, как чищу. Стоял в двери и смотрел – затылком чувствовал.

А что ему тут смотреть – в радиорубке?

– Чистишь?

– Глажу.

– А молоко любишь? – сочувственно спросил боцман.

Я быстро взглянул на него и снова принялся ковырять обломком карандаша в аккумуляторной банке. Потом сказал:

– Кто же его не любит.

Боцман молча выбрался наверх.

Я задумался. Чего он так смотрел на меня? Жалеючи. Боцман не может так смотреть!

Опять наверху лязгнули задрайки люка.

– Юнга!

Ну вот… Поднял голову.

– Есть.

– Давай наверх.

– Так я же чищу…

– Поговорили!

Когда я выбрался на палубу, он стоял около боевой рубки и, щуря свои белесые ресницы, смотрел на меня выжидательно.

– Доложить положено.

– А я вашего звания не знаю – вы же в телогрейке…

– Старшина второй статьи.

– Товарищ старшина второй статьи, юнга Савенков по вашему приказанию прибыл.

– Идем, – боцман повернулся к носовому орудию. – Кравченко, вот тебе… пополнение. Объясни, что и как.

Матросы, стоявшие у орудия, оглянулись.

– А мы знакомы, – кивнул Кравченко.

Я узнал вчерашнего вахтенного.

Потом стоял на площадке зенитного полуавтомата тридцать седьмого калибра и совмещал риски на двух крутящихся лимбах – устанавливал их по командам Кравченко на нужные цифры. Дело было несложное, но сначала у меня все-таки немного дрожали руки, и я не поспевал за негромким твердым голосом командира расчета.

Один раз даже сбил наводку – когда совсем рядом гулко ударили два орудийных выстрела. На мое счастье, никто не заметил – все смотрели на выход из гавани. Я тоже посмотрел и увидел четкий силуэт подлодки.

Она возвращалась из похода. Команда стояла на палубе, в строю, а над орудием подлодки еще вился дымок от выстрелов.

– Двоих потопили, – сказал Кравченко.

Слышал об этой традиции! Возвращаясь в базу, подлодки извещают о победе холостыми выстрелами из орудия – сколько выстрелов, столько фашистских кораблей уничтожено…

– Значит, так, – Кравченко посмотрел на меня. – Усвоил?

– Да.

– Добро, – сказал он. – На первый раз будешь подносчиком снарядов.

И я пошел чистить аккумуляторы.

Около рубки Андрей швабрил палубу…