Текст книги "Пристанище. Путешествия на Святую Гору в Греции"

Автор книги: Роберт Байрон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Мы лезли более двух часов, за нами шли монахи и мул, и добрались до Панагии – храма с богадельней: приземистое серое здание, выраставшее из скалы, с незаметным горбом купола на покрытой каменной черепицей крыше. За порогом, видимо, склон вновь уходил вниз, потому что больше ничего не было видно. Но было удивительно, просто встав на краю, обнаружить кромку моря в пяти с половиной тысячах футов прямо под тобой. Дверь была растворена. Вбежав внутрь, я выкопал из шкафа высокий цилиндрический сосуд, привязанный веревкой, который, будучи спущенным в колодец в полу, дал нам столь необходимой воды, хотя и приправленной мусором и волосами. После пятиминутного отдыха мы с Дэвидом в сопровождении друга Андреаса начали одолевать оставшуюся тысячу футов.

«Высочайшая точка ее или пик, – писал о Горе в 1679 году сэр Пол Рико, – 〈…〉 так же шероховат, скалист и ужасен, как Кавказские горы; но несколько книзу покрыт деревьями, кустами и рощами…» Последние, за исключением оставшегося пояса мрачных щербатых сосен, мы теперь покидали. Затем и они остались позади. Лишь обнаженные – цвета слоновой кости – плечи Афона сияли незамутненной белизной на фоне отчетливо синего неба, со сверкающей сахарной фигуркой крохотного пчелиного улья храма Преображения Господня. Над нами орлы, с пятнистыми, как самолеты, нижними частями крыльев, кружили и парили, бездушно крича в холодную лазурь. Дичь выпорхнула у нас из-под ног. Крокусы, огромные и яркие, усеяли землю фиолетовыми группками, торчащими из трещин бесчисленных мраморных зубов.

Монах, молчаливо красуясь, как горный козел в креповой попоне, несся по вихляющему пунктиру тропинки. Мы с Дэвидом, ослабев от разреженного воздуха – «les aviateurs prennent leur précautions à deux mille mètres»[68]68
  * Летчики принимают меры предосторожности на двух тысячах метров (франц.).


[Закрыть], как заметил тогда губернатор – печально брели позади, запыхавшись так, как с нами не случалось с тех пор, как мы вместе играли в футбол. Я предложил передохнуть. Но Дэвид, глядя на монаха, который обогнал нас уже на два витка тропинки, сказал: «У меня в таких случаях взыгрывает гордость». И вот мы тащились по головокружительным целованным солнцем кускам мрамора, едва прикрытого тенью безлистной колючей растительности в расщелинах; а храм всё еще оставался за пределами упования и видимости. Ноги начали дрожать. Мы раздумывали, не стоит ли нам начать передвигаться на коленях. «Остановимся на минутку?» – предложил Дэвид. И, кликнув монаха, мы рухнули.

Так продолжалось промежутками по четверти часа; склоны под нами сделались головокружительными в своей громадности, казалось, что они сплошняком, без единой зацепки, куда можно наступить ногой, склоняются к павлинье-синей кромке моря; приливы пота внезапно схлынывали из-под шляп, затапливая шею и уши; солнце, ныряя за висящий выступ скалы, оставляло в тени внезапные удары ледяного воздуха; Панагия была едва видна, как серый нарост на скальном выступе – мы дошли до точки, откуда церковь и вершину было уже не видно. Еще десять минут, сказал монах. Пять. И вот, зажатые меж больших скал, устремленных вверх и источающих жидкое золото, встали перед нами ровная белая стена и маленький купол.

За ними – пустота.

В 1926 году мы совершили восхождение, чтобы понаблюдать, как предполагалось, рассвет. Андреас, разозленный ознобом от холодной лежанки в Панагии, бежал со всех ног. Было темно; и мы, воображая, что за каждым поворотом по обе руки от нас залегает пропасть безбожной глубины, неслись вместе с ним, изнывая от усилий, пока недвижный силуэт коз, стоявших группой, будто на Террасах Маппин[69]69
  * Террасы Маппин – искусственные террасы, имитирующие природный ландшафт, возведенные в лондонском зоопарке в 1913 году для демонстрации животных.


[Закрыть], в скудном свете, который сочился теперь через черноту, говорили о том, что мы на вершине. Холод был ужасный. Андреас разломал часть мебели в храме, неразличимой в полусвете, и развел в углу строения костер, вокруг которого мы безутешно сгрудились. Это было совершенно не похоже на то, что проделал Ательстан Райли[70]70
  Джон Ательстан Райли (1858–1945), английский антиквар и литератор, известен главным образом как автор англиканских переложений христианских гимнов.


[Закрыть] в англо-католические восьмидесятые, который, оказавшись «в облаке, где очень холодно 〈…〉 зажег лампады иконостаса и пропел Magnificat»! Не следуя его примеру, мы остались снаружи и провели там час, а потом еще час, пока день медленно, неощутимо светал. Процитирую запись тогдашнего впечатления: «Облака были словно в смятении, они рвались и кружились, то обнажая, то закрывая манящий лик солнца позади них. В последней схватке великая чернота была разорвана. И полминуты под нами лежало целое море и остальные два пальца суши; лесистый Афон пушистой змеей извивался в сторону материка; Салоникский залив и горы Македонии; Греция; Европа; и все царства мира и слава их. Солнце сияло, и золотое утро будто бы проникало в мозг и растекалось по всему телу. Полминуты – и с порывом холодного ветра опустилась завеса. Мы подобрали свои палки и стали спускаться сквозь мертвенно-серую дымку, к завтраку в Панагии в тысяче футах вниз».

Разве не должен был я узреть такое чудо еще раз, оставшись, если нужно, навсегда, пока не рассеются облака? Остальные, со скепсисом отнесясь к потребовавшимся усилиям, уже накаркали дурной погоды. Но Бог был на нашей стороне; и тени дождя, закрывавшие всю южную оконечность полуострова последние сорок восемь часов, рассеялись уже когда мы шли наверх. Мы с Дэвидом зашли за угол церкви и ахнули, глядя на ту сторону Горы.

Поднявшись на милю с четвертью от планеты, мы могли, если бы пожелали, отщипнуть кусочек неба, забрать с собой горсть синевы. Ибо эта беспредельная широта была теперь реальностью, обладала интересной и неожиданной текстурой. У нее сузился охват. Всё у горизонта между небом и землей поднялось на три четверти поля зрения и потому обрело новый характер, как если бы лицо, которое ты видел только в профиль, повернулось к тебе прямо. К востоку, откуда мы взобрались, крошечные контуры обозначали Лемнос и побережье Малой Азии: равнины Трои, откуда эту нашу площадку видел Тозер, как она «поднимается от горизонта, словно огромный дух вод, когда остальной полуостров скрыт внизу». На севере вся береговая линия Фракии, Кавалы и Дедеагача загибалась к Дарданеллам, где в мягкой неопределенности парили остатки Турции. На западе, борясь за отчетливость вопреки мерно движущемуся солнцу два других пальца полуострова Халкидики, Лонгос и Кассандра, один над другим лежали в море; а над ними Олимп и очертания Греции. А далеко на юг еще одна непрочная форма обозначала Эвбею и ее спутник Скиатос, что в переводе с греческого означает «тень Афона». Дотуда по утрам доходит тень. Если бы мы наблюдали рассвет, а не дымчатый закат, мы бы еще увидели, как знает весь православный мир, Константинополь, великую столицу. Мы пригляделись; но плоский купол Святой Софии предстал лишь перед мысленным взором. Христос, несомненно, видел город – старый Византий. Ибо православный мир также знает, что именно туда привел Его дьявол.

Под храмом пространство сваливалось по позолоченным скалам к пикам внизу, на выступах которых висели забытые клочья облаков. Наконец бесконечно далеко начинался поросший деревьями хребет полуострова, змеясь по вертикальной панораме вверх; суша встречалась с водой в мысах и бухтах, и на их ликах теплый свет; к их бокам льнули бледные крошечные монастыри. Через сорок миль остается лишь тень в дымке, подчеркнутая серебряными светящимися бликами далекого моря; и простирается дальше в тень – материк.

Зажавшись в нишу в скале, я сидел и глазел, от арктического ветра сморщивалась одежда, немели руки, хотели бежать ноги. Подошли остальные, даже теперь их усилия едва ли были вознаграждены: Марк был занят какой-то горной травой, Рейнекер отпускал замечания о преимуществах романтического пейзажа. Постепенно холод, до сих пор порывистый, стал всеобъемлющим и сильным. В небе появилась темнота. Дэвид и Рейнекер первыми, за ними Марк, монахи и мулы развернулись и ушли. Я не мог.

Но пришлось. Бросив взгляд на храм, в этом варианте построенный патриархом Иоакимом III Великолепным во славу Божию, и на наши имена, которые мы написали карандашом в прошлом году в незаметном уголке на память о нашем первом паломничестве, чтобы у нас всё еще были силы вернуться – и которые, несмотря на опыт философов сэра Джона Мандевиля, там остались, – я тоже обратил лицо на восток. Я повернулся, чтобы уйти. Но стоял как вкопанный. Ибо там, на воде, почти видимо двигаясь, к холодному снижающемуся горизонту, лежал длинный вытянутый конус. Тень, которая «достигает Лемпни, коий оттуда 77 миль», медленно растворилась в настающей ночи. По павлиньей кромке моря поползла пленка. Окоченев от холода, я бросился вслед за остальными; и остановился с ними, чтобы стащить по оставшемуся склону куски потрепанных сосен для запасов на ночь.

Дойдя до Панагии, мы обнаружили, что Георгий, козопас, не вернулся. В прошлом году мы прибыли в полночь, и нам навстречу из дверей бросилась гигантская фигура с топором наперевес в сопровождении жарко рычащей своры собак. Но в ответ на вопрос, разбойник ли он, он успокоился. Мы повстречали его сегодня по пути в Керасию: этакий викинг с каштановыми усами и золотистыми проблесками в бурой бороде. У него была новая куртка. Прежде его наряд состоял из шерстяной одежды настолько рваной, что, если бы не липучесть его просвечивающего тела, она свалилась бы с него на пол, распавшись на тысячу лохмотьев.

– Что это? – поприветствовал он нас, заметив торчащее из моего кармана горлышко бутылки от отца Прокопия.

– Узо.

– Действительно.

И ни слова больше не говоря он вытащил бутылку, понюхал, сделал глоток и вернул ее на место. Он сказал, что, может, вернется, а может быть, и нет, и несколько волнуется, что без него наши нужды останутся неудовлетворены. Но это было не так.

Андреас с другом набрали сосновых веток – некоторые такие большие, что нам пришлось прийти им на помощь, – и развели огонь под сводом каменной трубы в торце верхней комнаты – верхней она была по расположению на горе. То был огромный огонь, он распространял вокруг свет, при котором можно было читать, и был так жарок, что к нему нельзя было подойти. Несмотря на трубу, комната наполнилась клубами дыма, который повисал под потолком восемнадцатидюймовым слоем. Запас веток занесли в нижнюю комнату; там же в колодце набрали воды; деревянные окна плотно приперли камнями, чтобы не пускать холод. И принялись за ужин.

Это длинное низкое помещение выглядело любопытно: пылающий огонь пускал тени в бесконечный танец; теперь он стих до красного мерцания; попадающие на свет очертания лиц, рук, плеч; потолок, скрытый за облаком, которое шевелится, сжимаясь от нового дыма; на полу два огромных настила, два фута высотой и двенадцать в ширину, между ними от двери до очага проход такой же ширины; всё сделано из толстых грубо отесанных досок, темных и истертых, те, что на настилах, лежат на очищенных от коры пеньках, отполированных возрастом. И мы расположились, как апостолы, на этих странных предметах мебели среди плащей и седельных сумок: Дэвид, широкий и спокойный, успешно открыл банку уилтширской ветчины; Марк беззаботно грызет трюфель; Рейнекер копается в печенье; я раздаю шоколад в качестве «пудинга». А поодаль в углу монахи, распустив по плечам волосы: Андреас накинул как плащ куртку цвета хаки с воротником и манжетами из истрепанного коричного бархата; его друг завернулся в плед с красной изнанкой и с леопардовыми пятнами на лицевой стороне. Всё это видно сквозь сгущающуюся дымку. Пелена дыма опускается ниже. А холод снаружи пронизывает те части тела, что дальше от огня.

Натянув еще одну пару брюк и джемпер, я выглянул на улицу. Луна, от которой была видна половина, проделала световую дорожку по морю до самого подножия Горы, ясно обозначив свою титаническую отдаленность. Сверху высилась вершина, цветом как вставленные в небо звезды, с мрачными черными деревьями, неудачно разбросанными у ее подножия. И из скромной хижины человека, которую можно различить лишь по одной горизонтальной линии крыши в этом вертикальном мире, внезапный поток искр, огненно-красный среди холодных светочей, будто из паровоза морозной ночью, вылетал из трубы и, пролетев над пропастью, терялся.

Ночь прошла если не в покое, то в тепле: как только угасал огонь, один из монахов вставал, возвращался с куском дерева и сваливал его на угли. Сон был хрупок. Мне повезло, что в портфеле была подушка; и, со зловещей иронией, наволочка, которая была туда ненароком положена в последний момент в порыве родительской заботы. Голова спокойно возлегла на этой пародии, осталось устроить тело. Лежать на голой доске в пальто, которое можно также подстелить под бок, если на него повернуться, само по себе не так уж невыносимо. Но когда в любом месте, где плоть, не важно чем закрытая, касается дерева, в атаку пускается армия голодных блох, тогда сон неизбежно будет прерывист.

С первыми утренними лучами мы встали и увидели, как солнце в пропасти внизу прокладывает себе путь над черными массами облаков, клубившихся у нас под ногами. Наши лица, и так ужасные на рассвете, теперь обезобразились еще больше от серого налета сажи. Монахам не терпелось отправиться в путь. Поев печенья, мы побросали вещи в сумки со слепой машинальностью, свойственной утру после беспокойной ночи, сложили наволочку и пошли вниз. По дороге я внезапно вспомнил, что моя мать, послушав мои рассказы, в ярости от того, что даже в ее бесполом возрасте ей всё равно нельзя попасть в этот последний оплот благопристойности, очень просила меня привезти ей какое-нибудь растение, «что-нибудь живое с Горы». Очевидно, на эту роль так и просились крокусы, зависть ботаников, которые растут на высоте, по суровости условий сопоставимой даже с английской зимой. Мы подобрали импровизированные лопаты – обломки мрамора – выдолбили с дюжину погребенных луковиц и сложили в коробку из-под печенья. После посадки в специальную клумбу они хотя бы выпустили весной листья. Но зацветут ли, узнаем осенью.

Когда мы добрались до Керасии, из грядки зеленой фасоли вылез отец Василий, ловкий монах с каштановой бородой, и искренность его приветствий примирила меня с воспоминанием о том, как прежде он стремился прогнать нас с порога, пока мы не заверили его в нашей финансовой состоятельности. Утро мы провели за написанием писем, раз уж Дэвид, собравшись устраивать свою свадьбу, разорился на то, чтобы отправить друга Андреаса за семь шиллингов шесть пенсов в почтовое отделение в Карею. Закончив, мы пообедали. В прошлом году, в ужасе от неопрятной кухни, мы брали лопату, прямо из земли выкапывали лук и картошку и сами их жарили. И вот теперь нам подали то же самое, но приготовленное руками отца Василия. «Английское блюдо, джентльмены». Еще был английский нож, который, как сообщил нам светловолосый четырнадцатилетний монашек, был с ними тридцать лет.

Керасия. Улица Керасии

В три часа на пять мулов, за которых с нас взял немерено денег маленький монах в белом свитере, погрузили багаж и нас. Мы расплатились по счету, и Василий не сказал ни слова, когда мы вычеркивали оттуда несуществующие пункты. Мы пустились в путь по таким обрывистым кручинам, что волосы вставали дыбом, а от воспоминаний до сих пор захватывает дух, какое мучительное беспокойство охватывало нас при виде того, как фотоаппарат и пластины скользят через вертикальные русла, и от каждого удара копытом в море, что в полумиле внизу, сыплются каскады глины. Мы слишком устали, чтобы идти пешком, и обрекли себя страдать, когда нас подбрасывало на переходах через эти извилистые выступы, и хотя за каждым поворотом открывались новые чудесные виды, деревянные седла впивались то в позвоночник, то в живот, в зависимости от того, вверх или вниз шла дорога, а три монаха – Василий, друг Андреаса и маленький, как яблочко, человечек в белом свитере – кричали друг другу, куда ехать, со странными вывертами нормальной интонации.

В какой-то момент попыток справиться с этой миниатюрной версией Хайберского прохода[71]71
  Хайберский перевал или проход имел важное стратегическое значение во время всех трех англо-афганских войн, последняя из которых была в 1919 году.


[Закрыть] мы с Дэвидом спешились, чтобы Дэвид изобразил живую картину, оперевшись, как пилигрим, на посох и устремив взгляд на море. Этот сложный красивый процесс занял какое-то время, в течение которого мулы, пришпоренные своими злыми хозяевами, ускорили шаг. Мы хотели их догнать, раз уж они обошлись нам в четыре шиллинга девять пенсов каждый, мы торопились и кричали, но без толку; пока наконец мы не заревели, раскрыв рты, отчего куски Горы стали сыпаться нам на голову, деревья оторвались от корней, а облака снялись со своих мест. Как египетские акробаты на пирамидах, мы грохотали с булыжника на булыжник, по дороге подхватив макинтош и пальто, свалившиеся со спин мулов. Они остановились. Я загремел: мы что, заплатили за мулов, чтобы идти пешком? Он что, вор? У него что, глаз нет, он не может уследить за плащами? В ответ на это Василий мягко улыбнулся сквозь каштановую бороду. На это я, как обреченный Мориарти над расселиной, насильно повел его назад к самому краю вечности и потянулся пальцами к его бороде, как будто мне очень хотелось по примеру турецкого солдата ощипать лохматого епископа. Конечно, сказал он, впредь он позаботится о наших вещах. Он просто не совсем понял. Тем временем Марк, незнакомый с левантинскими нравами, беспокойно пытался удержать меня за руки, чтобы я не совершил всамделишного убийства.

Мы добрались до скита святой Анны, где в прошлый раз спали на крыше церкви. Именно там хранится левая ступня бабушки Бога, «самая чудесная и благоухающая реликвия». А через два часа ходу нам стал виден монастырь Святого Павла. Никакой вид на Горе не может сравниться с тем, когда впервые видишь этот монастырь с дороги, ведущей в Керасию. Даже у Рейнекера вырвалось восхищение этой ошеломляющей красотой. Зажатые в углу умопомрачительных отвесных скал, его массивные фундаменты незаметно сходятся в квадратные группы келий, позади которых извивается зубчатая стена, опирающаяся на скалы сзади. Из нее вырастает квадратная стройная башня цвета розоватой мастики, как и все остальные камни здесь, и помогает завершить композицию пейзажа. Ибо она центральная точка всей сцены. Внизу идет русло реки, усыпанное левиафанами ледникового периода, сейчас пересохшее, но грозящее катаклизмами группе лодочных сараев у моря в двадцати минутах отсюда. А сверху, откуда происходит река, высится весь пик Афона, снежный и сияющий серым на синем фоне, темнеющий изрезанным откосом, спадающий к зданию и окружающим его кипарисам. Монахи облачились в мантии, сменили мягкие шапочки на твердые и затянули на себе ремни. Я дал им сигарет и тем самым заключил мир. Мы перешли через русло и приблизились к монастырю.

Глава VII
К Мефодию

Монастырь Святого Павла

На скамейке у дорожки сидел толстый белобородый монах в тени тутового дерева. Когда мы подходили, он стал спускаться, чтобы поприветствовать.

– Откуда вы? – спросил он. – Французы, немцы или американцы?

– Мы англичане.

Потом он увидел багаж.

– Значит, вот как в Англии путешествуют, – заметил он. И провел нас в высокую гостевую комнату, пахнущую заброшенной детской. Здесь мы, с нетерпением сильнее обычного, ждали живительного подноса. Над дверью висела славная начала XVIII века икона Панагия, – где одеяние Богородицы было цвета роз с шоколадными тенями, – оправленная в светлую деревянную готическую раму с перекрестьями в углах, напоминающая картину Лэндсира из «детской». Пять окон напротив двери, задрапированные словно романтическая спальня в стиле Второй империи, впускали во всей красе закатное солнце. Снаружи балкон возносил нас над стройными зелеными конусами кипарисов, которые сами держались лишь на скальном уступе, удобряемые монашескими сточными водами, которые периодически сливались по деревянной трубе. С ветки на стену перепархивали голуби. Увлекшись созерцанием арсенальной башни на берегу, мы только по слоновьей поступи Дэвида заметили, что балкон грозит вот-вот отвалиться от стены.

В комнате ряд репродукций слишком типовых, чтобы заслуживать описания, рассказывали о великих происшествиях греческой истории. Там было несколько броненосцев, таких как «Авероф», названных в честь дарителей-миллионеров; мифическая матрона, в классическом шлеме, пускающая слезу у деревенского креста, увитого синими и белыми лентами, с надписью ΕΙΣ ΤΟΥΣ ΠΕΣΟΝΤΑΣ – ПАВШИМ – 1912, память о Первой Балканской войне; Колокотронис, тоже в классическом шлеме (специально сделанном в Англии и привезенном в Грецию Байроном), верхом, во главе своих клефтов, во время Войны за независимость; Канарис, адмирал, с роскошными усами; Герман, архиепископ Патр, поднимающий стяг восстания в 1821 году, в горном монастыре близ Калавриты; сцена у Королевского дворца, где воодушевленно гарцуют воины в льняных килтах, – низложенные Оттон и Амалия на виньетке в одном углу, а сменяющие их Георгий и Ольга[72]72
  Георг I Глюксбург (1845–1913; застрелен анархистом), король греков в 1863–1913 годах; его жена Ольга Константиновна (1851–1926), регентша в 1920 году, дочь великого князя, генерал-адмирала Константина Николаевича Романова.


[Закрыть] в другом; и великий патриарх Константинопольский, Иоаким III, подписанный как Le Grand Chef de la Nation[73]73
  * Великий вождь нации (франц.).


[Закрыть], несмотря на то, что король уже восемьдесят лет правил в Афинах.

Архондарь отец Мефодий, молодой человек со слабым, расхлябанным телом и улыбкой на лице, наконец принес нам подкрепиться. Узо, которое гнали, по его словам, из фиг, было такое, что лишь поспешный глоток воды не дал ошпарить корень языка. Под внешним видом греческих напитков скрыто коварство. Одним июньским утром мне довелось быть с визитом у Его Блаженства Мелетия, бывшего патриарха Константинопольского, а тогда патриарха Александрийского[74]74
  Эммануил Метаксакис (1871–1935), патриарх Эллады в 1918–1920 годах под именем Мелетий III, патриарх Константинопольский в 1921–1923-м под именем Мелетий IV (после поражения Греции в войне с Турцией удалился на Афон), затем патриарх Александрийский под именем Мелетий II в 1926–1935 годах.


[Закрыть]. Облик его не рассеивал естественной робости: огромные крученые серебристые усы спускались на бороду, которая была длиною до нагрудного креста; голос глубже человеческого; великанский рост, который только и спас его в 1923 году от рук турецкой толпы, когда он, хватаясь по очереди за балясины лестницы, спускался из патриархата, пока драгоман по телефону связывался с союзнической полицией. Принесли традиционное блюдо. Робко примостившись на краешке стула, я получил наперсток с оранжевым осадком, который, по-видимому, должен был означать, что в рюмке одна из тех безобидных липких жидкостей, что наливают в столовых для трезвенников. Я беспечно проглотил ее. И, к удивлению патриарха, вместо того чтобы, как он ожидал, обсуждать заковыристые политические проблемы, вскочил со стула и в слезах носился по комнате, пока не утихла агония от того, что, как я тогда полагал, станет моим последним глотком на земле.

Комнаты наши были чистые и просторные, там были шторы, нормальные кровати, изысканные золоченые зеркала, шкафы и даже щетки для одежды и расчески. После нашего недавнего опыта это был прямо-таки «Ритц». Марк, опьяненный внезапной роскошью, проявил мелочность домохозяйки относительно распределения больших и маленьких ящиков, подхода к зеркалу, занятия подоконника и близости плевательницы – похожего на жаровню сосуда с белым порошком и чем-то вроде ложки, которой предполагалось закапывать то, что туда попадало. Такие повсеместно можно встретить во всех достойным образом содержащихся гостиницах и храмах – что касается последних, там это добавляет поэтичности православной службе.

Потом мы решили искупаться.

– У вас только один час, – сказал суровый старик привратник. – Ворота закрываются строго в двенадцать. – Значит, в семь. – До моря двадцать минут. Быстро спустившись, мы плюхнулись в воду – на фоне абрикосовой полосы заката вырисовывались лодка и два монаха в высоких головных уборах, стоящие на веслах. Я поплыл к известному мне гроту и сел там на прохладные зеленые камни под водой, как будто внутри берилла. Одевшись, мы поняли, что час миновал, и пустились бегом. Но на подходе к монастырю нам преградило дорогу внезапное превращение тропы в реку: наверху открыли какой-то водосброс, чтобы смыть навоз от мулов, во множестве покрывавший их после дневной работы. Как пригородные кошки, мы кинулись на стены виноградника и успели ко всё еще открытой калитке – она обрамляла черную фигуру привратника с часами в руке. Но наш измученный вид вызвал у него улыбку снисхождения. Поднимаясь к себе в комнаты, выходившие в длинный отделанный каменными плитами коридор, мы встретили отца Мефодия, который обыскался нас, чтобы позвать на ужин.

Может быть, даже здесь, в начале нашего пребывания, гипотетическое существо – читатель – уже доведен до тошноты непрестанными отсылками к еде. Может быть, и так; но тем более простит он меня, когда, удовлетворившись нормальной трапезой, с теплом от портвейна на деснах, будет он листать эти скорбные страницы, полные гнилой рыбы и поганых овощей. Он не только простит; все фибры его душевного состояния будут сочувствовать нашим. И когда, без следа стеснения, мы увенчаем гастрономической короной и облачим в мантию самой миссис Битон[75]75
  * Английская писательница, ведущий автор книг по домоводству и кулинарии викторианской Англии.


[Закрыть] отца Мефодия, трепет проберет его до самого костного мозга. Как Кларендон Фолкленду[76]76
  Байрон имеет в виду похвалы, которые лорд-канцлер и главный советник Карла II Стюарта Эдвард Хайд, граф Кларендон (1609–1674) расточал в адрес Генри Кэри, виконта Фолкленда (1634–1663) за его позицию на парламентских дебатах по законопроекту «О возмещении ущерба и забвении». Фолкленд выступал за репрессалии в отношении цареубийц.


[Закрыть], автор воздвигает этот обелиск просодии Мефодию из монастыря святого Павла.

Ужин начался с томатного супа с тучками макарон-звездочек; затем был картофель, обжаренный в паприковом соусе; жареный лук; печеный картофель; наконец сыр, виноград, персики и кофе.

На следующее утро мы проснулись рано, чтобы осмотреть реликвии, пока священник после утренней службы был еще на месте. Первым предметом был фрагмент Креста, в великолепной золотой филиграни с коралловыми вставками, датированной годом восшествия на престол королевы Виктории. Далее следовала частичка золота из даров волхвов, со значительным количеством мира, которое, по сообщению иезуита Браконье первого десятилетия XVIII века, было передано монастырю княжной Мако, дочерью сербского деспота Гики и женой султана Мехмеда Завоевателя[77]77
  * Вероятно, Байрон или иезуит Браконье имеет в виду Марию Бранкович, супругу султана Мурада II, не имеющую отношения к семейству Гика.


[Закрыть]. Наконец там была икона Богородицы, почти неразличимая от времени, которая отказалась загораться, когда Феофил, иконоборческий император IX века, учинил сожжение ее сестер. И пришел ей срок прибыть в это святилище измученных изображений, на Святую гору. Правда, сделала ли она это по своей воле, прибыв по волнам, как они обыкновенно делают, или же ее привезла рука человеческая, мы не выяснили.

Каждый монастырь дышит собственной атмосферой. Даже в сороковые годы монастырь Святого Павла был примечателен своей чистотой. После беспорядка и грязи в Лавре его аккуратные переходы, где тень только время от времени нарушается полосой света из открытой двери или если небесный свет не закрывали занавеской, были данью общежительному укладу. Основные здания, хотя исключительно красивой группой стоящие в темном углу Горы, датируются не ранее чем 1902 годом, более старые тогда же были разрушены пожаром. Высокие и простые, внутри их до второго этажа поддерживают синие железные столбы, образуя своего рода крытую колоннаду. Церковь, украшенная изнутри серым в крапинку афонским мрамором, была построена в 1844 году на деньги Софрония Каллигаса, богатого жителя Константинополя[78]78
  Софроний Каллигас был уроженцем Кефалонии и игуменом монастыря.


[Закрыть]. Церковь большая, фресок в ней нет – учитывая дату постройки, к счастью. Снаружи она выполнена в непрерывающейся византийской традиции: с ребристыми свинцовыми куполами. Некоторые строения еще находились в процессе реконструкции. И процесс этот шел совершенно иначе, чем в прошлом году, что было заметно и в других аспектах. Тогда были сплошные жалобы: не было ни денег, ни рабочей силы; никто не знал, каков будет следующий шаг правительства. Теперь положение монастыря определено, и всё будет продолжаться по-старому.

Оставалось попросить разрешения фотографировать. Позади монастыря высится старая стена из охристо-розового камня, и на каждом ее узком зубце примостился странный кусок камня, похожий на клюющую птицу. И на этой стене сидит маленькая сводчатая часовенка Святого Георгия, едва ли двенадцать футов высотой и двадцать длиной, где в губительном беспорядке находятся лучшие фрески на Горе. Из-за своего расположения, прямо под вершиной, когда любая зимняя непогода обрушивается на ее крышу, она, как говорят монахи, не подлежит дальнейшему ремонту. А ведь роспись на потолке уже утрачена, сгнила от сырости. Остальные держатся некрепко, по штукатурке идут крупные трещины, и кажется, что она обвалится с очередным ударом грома. Неужели ничего не сделают для их спасения?

Пусть тот, кто до сих пор считает византийскую живопись религиозной деградацией, представит себе Джотто, не подслащенного натурализмом в итальянском стиле, каким уже был и сам Джотто, но написанного в сияющих цветах Эль Греко, – эти холодные оттенки синего и бордового, желтого с оливковыми тенями, эти чистые, ясные зеленые из морских глубин; горящие гневной гениальностью; геометричное письмо – в суровости сострадательное, в силе нежное. Именно эти работы, самый цвет Византийского ренессанса – не только связующее между европейским искусством и востоком, последнее истолкование Эль Греко, но сами по себе оторвавшиеся от истории, шедевры мира, – находятся под угрозой. Американцы тратят один миллион фунтов, чтобы превратить самый живописный квартал старых Афин в игровую площадку для кошек с колоннами, чтобы извлечь из-под земли очередную толпу этих неуклюжих каменных тел, из-за которых восприимчивые к искусству люди и так уже не могут войти в половину европейских музеев. А здесь из-за нехватки нескольких сотен фунтов, произведения живописи, исторически бросающие совершенно новый свет на происхождение европейской живописи со времен Ренессанса, а эстетически являющие ошеломительную и впечатляющую близость с целями современного искусства, обречены на гибель.

Мефодий уверил нас, что с фотографиями не возникнет трудностей. Часовня всегда открыта. Он проводит нас туда сам. И повел нас через ряд строений и лестниц, где каждый этаж во время наших последующих переходов наверх или вниз без сопровождения мы различали только по отсутствию или наличию там вблизи санузлов. Вообще оставшееся время в монастыре мы всё больше и больше в качестве исследовательского инструмента использовали нос.

Оставив Дэвида, я подошел к башне, воздвигнутой, если верить славянской надписи над дверью, в 1522 году и имеющей на Афоне такой же престиж, как в Оксфорде святая Магдалина[79]79
  * Колледж Магдалины.


[Закрыть]. У притолоки на входе висело гнездо шершней, обитатели которого выглядели мирно, но вылезли в таких количествах, что я поспешил зайти поскорее внутрь. С одного этажа на другой вело несколько крутых прямых лестничных пролетов, зажатых с одного конца между внешней и внутренней стеной. Раньше на этих этажах жили; но теперь комнаты были в опасном состоянии разрухи, полы скрипели и тряслись, как дом ужасов в балагане. Крыша представляла собой крутой четырехсторонний конус, куда я стал влезать, держась как можно дальше от зияющих отверстий водостоков в стене. Я изначально собирался залезть в бойницу и попробовать сделать фотографию сверху. Но карнизный камень так шатался, что мои нервы не выдержали. Я спустился и обнаружил, в 10:30, что обед на столе.