Текст книги "Пристанище. Путешествия на Святую Гору в Греции"

Автор книги: Роберт Байрон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

– Это тиф, – сказал я себе. – В городе нет канализации. Я уезжаю из Кареи сегодня, даже если придется спать под кустом.

Пробежав по балкону, я излил свои намерения в уши Дэвиду. Он сказал, что тоже предпочел бы в последний раз побороться за жизнь. И даже Марк, до сей поры пышущий здоровьем, снизошел до уступки. На данный момент, однако, мы должны были явиться на завтрак с Евлогием в конаке Лавры, куда нас сопроводил губернатор, сказавший, что предполагаемый следующий архиепископ – его лучший друг на Горе. Евлогий говорит только по-гречески, но читает по-французски и по-немецки. Разговор зашел о византийской культуре и ее современных толкователях.

– Французы, – сказал он, – пропагандируют славян. Они всегда стараются атрибутировать лучшие произведения живописи и зодчества славянским художникам и архитекторам. – Что, отметил он, любопытно, так как славянская культура пошла прямо из Константинополя и обычно уступала ему.

Завтрак, поданный неопрятным юнцом по имени Николас, который надеялся стать монахом через три месяца и очень этим кичился, состоял из чая, галет, консервированного сливочного масла и джема. В середине его зазвонил телефон, и Евлогий и губернатор долго разговаривали со своими старыми друзьями из Лавры – Никодимом и доктором Спиридоном. В Керасии, а именно у Святых апостолов, где жили Андреас и Василий, сопровождавшие нас на вершину, произошел пожар. Но он был только в лесу, здания не сгорели.

Из конака Лавры мы пошли к переплетчику – прогулка по жаре по крутым деревянным дорожкам, пересеченным ручьями. Переплетчиком был отец Нифон, чьи впалые щеки, наморщенный лоб и глядящие в запредельность глаза мы сотню раз видели у святых на фресках в храмах. Он показал нам свою мастерскую, инструменты, разные виды кожи, немецкий и русский пресс. Всегда было чем заняться. Сейчас он работал над роскошным фотографическим факсимиле Codex Sinaiticus[162]162
  * Синайский кодекс (лат.).


[Закрыть] для библиотеки Священного Синода. Затем мы сели есть виноград. Мне не терпелось вернуться, так как нужно было еще до отъезда переписать надписи в часовне Продрома. Но губернатор лишь повторял: «Уехать из Кареи сегодня? Глупости! Невозможно! Не уедете!»

В часовенке, когда я до туда добрался, стояла удушающая жара. Дэвид, проработав там с восьми часов, ушел в два. Я пробыл там до трех, когда он за мной вернулся, потому что трактирщик, в порядке возмещения за постную среду, приготовил нам курицу и отказывался ее подавать, пока мы не соберемся есть ее все вместе – горячей. Когда мы доели, нас охватила решимость. Мы уедем не только из столицы, но с Горы. Наша работа сделана. А на следующее утро должен был зайти корабль, идущий в Кавалу. Хотя он шел ровно в противоположном направлении от того, куда мы желали попасть, а именно в Турцию, он позволит нам, по крайней мере, избежать промышленной выставки в Салонике, а еще на автомобиле проехать часть Македонии. Мулы были заказаны, нестиранная одежда упакована, счет оплачен, юнцы получили чаевые. Подождав двадцать минут, пока губернатор закрылся с антипросопом Иверона, мы распрощались с ним, пообещав встретиться снова в других, более доступных столицах, куда занесет его дипломатическая стезя.

Мы намеревались переночевать в Ксиропотаме. Но мы настолько задержались с выездом, что почти стемнело, и ясно было, что двери уже закроют. Вернув на место запоры в часовне и оставив у Николаидиса компенсацию любого ущерба, который заметит Мелетий, мы выехали из города. Погонщик мулов, которого мы блистательно победили в споре, намеренно забыл взять для наших седел подстилки. Это упущение, во многом против его воли, он был вынужден исправить, пока мы ждали, а сумерки сгущались.

Грустя в этот последний вечер, даже с удовольствием предвкушая новые удобства и новое здоровье, я взбирался на хребет один. Показались звезды. Деревья вокруг меня стояли черными рядами. Наверху у Марка убежал мул. Седло, закрепленное единственной веревкой, съехало, и Марк рухнул в пыль. С этого момента он шел пешком, а я ехал верхом. Луна, обрезок растущего месяца, только усугубляла мрак. А животные, чьи хозяева гордятся и хвастаются тем, что они видят в темноте, оступались и поскальзывались на булыжниках с мучительной неуверенностью. Их владелец, угрюмый из-за позднего часа, невыгодной сделки и подстилок, шел впереди, оставив нас разбираться самостоятельно. С нашими телами уже ничего хуже бы не случилось. Но впереди криво шагал мул с багажом, несший хрупкие плоды – двести стеклянных пластинок – всех наших чаяний и усилий. Забыв о неверных шагах своего мула, я ехал, уперев взор в хвост другого. Если он останавливался пощипать траву, я тоже останавливался. Если он сходил с тропы, я возвращал его. В какой-то момент он с оглушительным грохотом рухнул в канаву выше собственного роста. Я сверху лихорадочно выманивал его туда, где канава заканчивалась. Тем временем Дэвид сидел ссутулившись и отчаявшись, не обращая внимания на катастрофы, которые грозили труду его жизни.

В Ксиропотаме, сверкающем огоньками прямоугольнике, погонщик, радуясь нашему незавидному положению, выразил уверенность, что нужно хотя бы попытаться войти. Но мы, чем выдержать еще раз разгрузку и погрузку, лучше бы спустились с этого Маттерхорна. Под аккомпанемент его ругательств мы двинулись вниз по самому крутому спуску на Горе. Дошли до моста, взошли на следующий холм и обогнули бухту. Вдруг, одним глазом продолжая приглядывать за багажом, я мельком увидел на обочине лежащее тело Дэвида – неподвижное, слишком поздно. Когда я спешился, чтобы забрать его для погребения на старом Котсуолдском кладбище, на мое прикосновение было отвечено испуганной судорогой, и тогда – опустим занавес. Наши мулы продолжили путь за своими товарищами. А мы, опираясь друг на друга, поковыляли вниз в гавань, как два гренадера.

Нижний этаж трактира, низкий и грязный, был заполнен неопределенными работниками и рыбаками. С трудом мы различили хозяина, небритого, с грубым лицом, в белой фуфайке без воротника. Мы спросили поесть. На что он ответил:

– Сейчас я ем, и пока буду есть.

Вспыхнув, мы схватили со стойки самую большую бутылку узо и ушли с нею в ночь. Хозяин был вынужден пойти за нами. Поесть мы хотим, да? Что ж, нет ни хлеба, ни рыбы, ни мяса, ни овощей, ни фруктов, ни вина. Как верна поговорка о том, что грек растолстеет на том, от чего осел околеет с голоду. Мы с Дэвидом уже больше не могли. Но тут возник Марк – как Флоренс Найтингейл[163]163
  * Известная британская сестра милосердия.


[Закрыть]. В корзине он обнаружил две дюжины яиц. Снова развел огонь; потребовал перцу и соли, расставил тарелки, разложил ложки и вилки, и наконец мы сели ужинать. Пока мы ели, наш взгляд остановился на официальном обозначении трактира, написанном по трафарету и висевшем на видном месте на противоположной стене:

ΚΑΦΦΕΖΥΘΕΣΤΙΑΤΟΡΙΟΝ

καὶ

ΖΕΝΟΔΟΧΕΙΟΝ ΥΠΝΟΥ[164]164
  * КОФЕ-ПИВО-ЕДАЛЬНЯ и ГОСТИНИЦА ДЛЯ СНА


[Закрыть]

Наверху нас ждали две комнаты. Одна пустая; другую предстояло разделить с храпящим пахучим постояльцем. Мы перетащили от него свободную кровать в другую комнату. Я лег. И тяжело было думать о том, что кто-то когда бы то ни было лежал в такой кровати прежде. За час простыни оказались засыпаны трупами двадцати двух широких красных насекомых, каждое из которых добавило по плевку чужой крови к различным подношениям моих предшественников. Еще через час цифра выросла до шестидесяти трех. Тогда я наполовину высунул матрас в окно, где он застрял в виноградной лозе. Сон, который я уже полагал невозможным, наконец пришел, несмотря на щекотку. И я проснулся совершенно отдохнувшим. Очевидно, был толк в древней практике кровопускания. В свете дня общее число насекомых благодаря наметанному глазу Марка достигло девяносто пяти. Жалко, что не дошли до сотни.

Разложив звездой халаты, на рассвете мы искупались; позавтракали так же, как ужинали; в десять часов мы увидели пароход; через полчаса мы были на борту, вокруг шелестели дамские юбки, а приключения нашего багажа, пластинок и всего остального завершились.

Вместо того чтобы возвращаться мимо остальных пальцев Халкидики в Салонику, корабль идет вдоль берега, а затем огибает основание вершины и резко уходит в сторону побережья Фракии. Мы сидим на верхней палубе. Стюард в белой куртке приносит нам ледяные напитки на металлический столик. А перед нами разворачивается весь мыс: высоко наверху монастырь Симонопетра, утес и здание отбрасывают черную тень на расселину; низко над кромкой воды Григориат; Дионисиат, внезапно материализовавшийся из своей зеленой мраморной бухты; монастырь Святого Павла далеко позади на верхушке склона, и вершина поднимается ввысь от его башни; скит святой Анны, прилипший к скалам на углу; а затем угол. Корабль шатается. Поднимается ветерок. На палубу брызгает водой. Могучие утесы, фантастические горбы, сахарные головы и пирамиды выпрыгивают из волн, пока мы гарцуем по их гребням. Мы всё еще близко от берега. Скальные стены поднимаются и опускаются ниже уровня обзора. Деревья и кустарники робко приближаются сверху, а потом отступают перед глинистыми скатами. Внезапно поросшая лесом пропасть, темная и крутая, как труба, падает в воду. У ее подножия остров; на его верхушке, на высоте в 2000 футов, красная стена Святых апостолов. Оттуда мы когда-то смотрели вниз на палубу такого же проходящего корабля, как этот, – крошечную точку на павлиньей кромке, нереальную, загадочную в своей малости. Теперь мы маленькие, смертные без отличительных признаков в мире весомых вопросов. А над всем, заполняя небо, властвует вершина, массивная и тупоконечная при нашем взгляде снизу. Милю с четвертью она отделяется от воды утесом и лощиной, пока деревья не сходят на нет, и только белый мрамор взмывает вверх под музыку холодного утреннего солнца.

Ветер крепчает; волны становятся крупнее; борта нашего Левиафана делают крен на восток и катятся к северу. В дальнем углу белеет башня арсенала Лавры; и, за поворотом, сам монастырь Афанасия, низкий и разбросанный по верхнему плато. Вершина скрыта облаками. Мы выходим в открытое море. Это прощанье.

День переходит в вечер. И наступает покой, когда мы входим в полосу штиля у Фасоса. Нос судна смотрит на холмы: дымчато-пурпурные, а закатное солнце играет позолотой на пушистых грудях облаков. Видно Кавалу, белой кляксой; дома, церкви, минареты; трамваи, гостиницы. Есть некая скорбь в том, как ветер говорит с самой сутью жизни. Поверни на юг, говорит он, сдай назад, где тьма из воды выступает. Там, высоко на облачном берегу, парит фигура, треугольник в небе. То Святая гора Афон, пристанище веры, где остановились все годы.

Метрополия

Молодой человек и старое место

Автор этой книги Роберт Байрон (1905–1941) был незаурядным человеком – искусствоведом, историком, путешественником, писателем и журналистом. Происходил он из небогатой семьи, учился в Оксфорде, но за многочисленные дисциплинарные нарушения был изгнан из университета, так что пробелы в образовании восполнял позже самостоятельно – чтением и путешествиями.

Мемуаристы описывают его умеренно упитанным, невысоким светловолосым человеком, с пронзительным сверлящим взглядом, лицом последних Бурбонов (хотя на маскарадах он достигал поразительного сходства с королевой Викторией), тихим низким голосом, – собеседникам порой казалось, что говорил не он, а его душа. Характер у него был неуживчивый. В 2003 году Джеймс Нокс выпустил фундаментальное жизнеописание Роберта Байрона, и в этих скромных заметках, разумеется, оно использовано.

В Грецию Байрон влюбился сразу и стал убежденным филэллином. Вот как описывал он финал своего путешествия в Элладу: «Мне хотелось заплакать, когда мы медленно выходили из гавани, и за мачтами и трубами показались коричневые холмы, домики белого Акрополя, Ликабетт, Гиметт и горы». Байрон восхищался византийской живописью, «горящей гневной гениальностью, строго геометричной по форме, сострадательной в своей суровости, нежной – в своей силе». Байрон искал и находил следы влияния византийского искусства в Персии и Афганистане, Италии и России; собственно, и предпринял свою поездку в Советский Союз он для того, чтобы своими глазами увидеть сохранившиеся шедевры древнерусской живописи[165]165
  См.: Байрон Р. Сначала Россия, потом Тибет / пер. В. Соломахиной. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024; там же основные биографические сведения о Байроне.


[Закрыть].

Для лучшего понимания авторского контекста «Пристанища» желательно знать следующее. На Афоне Байрон был дважды – в 1926 и 1927 годах. В книге описывается второе его путешествие, но, конечно, Байрон вспоминал и первые свои впечатления. Например, с замечательным котом Франкфортом, умевшим делать сальто, писатель познакомился в 1926 году. Тогда Байрон со своими спутниками Джоном Стюартом Хэем и Брайаном Гиннессом за одиннадцать дней посетили четырнадцать афонских обителей, после чего будущий автор «Пристанища» утвердился во мнении, что Афон есть «единственный оплот византинизма».

Для второго путешествия на Афон Роберт Байрон заручился поддержкой издателей. Редактор Duckworth Press Томас Болстон предложил ему написать «беззаботный отчет» о путешествии в Грецию; Байрон получил аванс в семьдесят фунтов. Кроме того, литератор вступил в альянс с издательством Routledge & Sons, выпускавшим научные труды, для подготовки иллюстрированной книги о византийской христианской живописи. Не без трудностей, по протекции жены крупного греческого политика Э. Венизелоса, Константинопольский патриарх разрешил фотосъемку храмовых росписей. В путешествии 1927 года спутниками Байрона были незаурядные люди. Дэвид Тэлбот Райс (1903–1972) тогда был стипендиатом Крайст-Черча и уже участвовал в раскопках ипподрома Константинополя, а в дальнейшем стал блестящим археологом и автором монографий о византийской, средневековой европейской и древнерусской живописи. В результате своего путешествия Байрон и Райс подготовили для «Рутледж и сыновья» две книги. Байрон написал «Достижения Византии» (1929) – научную монографию, главы которой соответственно были посвящены последовательности династий, войн и религиозных потрясений; системе правления и управления; торговле, религии, культуре и обществу. Райс годом позже выпустил книгу «Рождение западной живописи: история цвета, формы и иконографии, иллюстрированная пейзажами Мистры и Афона, картинами Джотто и Дуччо, а также Эль Греко». Марк Огилви-Грант (1905–1969) находился на дипломатической службе, был натуралистом, способным «видеть распластанную в пятидесяти ярдах моль или синицу в ветвях лиственницы», впоследствии проявил героизм в Греческой кампании 1940–1941 годов, попал в плен, бежал, присоединился к греческим партизанам. Джеральд Рейтлингер (1900–1978) в период афонского путешествия редактировал искусствоведческий журнал, чуть позже участвовал в археологических экспедициях вместе с Тэлботом Райсом, позднее приобрел известность как историк искусства и Холокоста, коллекционер керамики и фарфора. С Байроном у них отношения не сложились, Рейтлингер вынужден был покинуть своих товарищей раньше завершения путешествия, в книге Байрон намеренно изменил его фамилию.

Искусствовед Рейтлингер сравнил спутников с живописными полотнами; Тэлбота Райса он уподобил императору Карлу Пятому кисти Кранаха, Марка Огилви-Гранта – рыбаку с портрета их современника Глина Филгота, а Роберта Байрона назвал «Бурей» Маньяско. В ответ Байрон сопоставил Рейтлингера с ведьмой работы известного иллюстратора мистических и символистских книг Сиднея Х. Сайма – ведьмой «с короткой стрижкой и полным пренебрежением к гигиене».

Если продолжать говорить о сопоставлениях, то куда более содержательным представляется байроновское сравнение Афона с Лхасой, греческих монастырей – с Поталой, резиденцией Далай-ламы. Байрон усматривал удивительное сходство во влиянии ландшафта и архитектуры на формирование темперамента монахов-жителей. При этом Байрон был далек от идеализации как устройства афонского самоуправления («обычно настоятелем выбирают самого недалекого и глупого человека, а четверо его собратьев потом управляют за него»), так и монашеской повседневности («едят в своих кельях мясо, а после притворяются в трапезной»). Временами Байрон ужасался небрежением монастырей к сохранности росписей. Так, фрески обители св. Павла, «цветок Возрождения», «частично сгнили от сырости, а на других зияли трещины».

Путешественники ответственно подошли к экспедиции: они везли седельные сумки, набитые банками с курицей в желе, шляпные коробки, коробку с сифоном и бенгальскими огнями, мешки с красками и мольбертами, чемодан с большой фотокамерой, две деревянные коробки с фотопластинками, – монахи бледнели при виде их багажа. Переводчиком с греческого был в основном Байрон, а с многочисленными русскими монахами Афона общение обеспечивал Тэлбот Райс, у которого была русская невеста Тамара Абельсон, на которой он вскоре женился.

Следует сказать, что русская община Афона в начале XX века была весьма многочисленна и влиятельна, она упорно боролась за сепаратность от афонского самоуправления, подстрекаемая русским правительством, в 1912 и 1913 годах дело дошло до вооруженного противостояния между греческими военными и русскими монахами. Байрон довольно подробно останавливается в книге на этом сюжете.

Результаты экспедиции были успешны, только один Байрон сделал около трехсот снимков. Вернулся он в Англию в конце октября 1927 года, а уже в феврале 1928 года вышло в свет «Пристанище». Работать над путевыми своими заметками Байрон начал еще на пароходе, по пути в Марсель, использовал тексты репортажей, отвергнутых Times. Нельзя сказать, что отношения между автором и издательством были безоблачными. Байрон был уверен: книга его предназначена для людей, совершенно не разбирающихся в ее предмете. Редактор Болстон был разочарован тем, что в рукописи «так много трудного материала». Особенно издательство Duckworth не одобряло вступительную главу книги – о двенадцати месяцах, проведенных Байроном перед экспедицией в Англии. Тем не менее, «Пристанище» получило хорошую критическую прессу. Одобрительно отзывались о книге придирчивые и компетентные читатели: выдающийся византинист Стивен Рансимен и незаурядный писатель и сверстник Байрона Энтони Пауэлл. Теперь оценить достоинства, а быть может, и недостатки книги Роберта Байрона о путешествии на Афон могут и русскоязычные читатели.

Константин Львов