Текст книги "Пристанище. Путешествия на Святую Гору в Греции"

Автор книги: Роберт Байрон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

В навесном шкафу со стеклянной витриной на полках выстроились другие сокровища. Там были три мозаичные картины, каждая высотой примерно восемь дюймов, с изображением Распятия, со святым Иоанном Златоустом и со святой Анной с Девой Марией. Последняя, хотя и созданная гораздо раньше XVI века, была даром царицы Анастасии, жены Ивана Грозного. Они были столь тонкой работы, что приходилось сильно приближаться и внимательно вглядываться, чтобы убедиться, что это мозаика. Рядом с ними стояли два рельефа примерно того же размера из стеатита, композитного мрамора, один со святым Георгием, другие со сценами из жизни Христа. И так, в сущности, можно было бы продолжать, описывая каждый угол храма; подробно рассказывая о живописных иконах; о посеребренной Панагии, привезенной, как говорят, из Софии Константинопольской; и о поясном образе Христа, благословляющего Петра и Павла, отделанном металлом и эмалью, даре деспота Андроника Палеолога, сына императора Мануила II, продавшего Салонику венецианцам в 1423 году. Но один предмет во всем собрании стоит особняком. Это чаша, переданная монастырю Мануилом Кантакузином, сыном императора, тезкой другого, деспотом Мистры с 1349 по 1380 год. Около десяти дюймов в высоту, она состоит из широкой емкости прозрачной, с золотыми крапинками яшмы, желтой, темно-зеленой и красной, на толстой восьмиугольной ножке золоченого серебра. Из утолщения в середине ножки вырастают по касательной два ритмически уменьшающихся дракона, которые затем, изгибаясь под острым углом, ложатся на металлическую каемку сосуда; крылья их сложены, головы покоятся на маленьких парах цепляющихся коготков. Основание тоже восьмиугольное. И на каждой грани отчеканена круглая монограмма дарителя:

Мανουήλ

Мануила

Δεσπότου

Деспота

Καντακουζηνοῦ

Кантакузина

Пαλαιολόγου

Палеолога

Последнее имя здесь потому, что бабка Мануила была Палеологиной. Я так много говорил об этой чаше, что Марк с Дэвидом не могли скрыть своей неприязни к ней.

Затем мы прошли в нартекс – посмотреть чудотворную икону Божьей Матери, из которой потекла кровь от удара разозленного дьякона. Он опоздал на ужин, и, когда ему отказали в его доле, он не мог больше сдерживать возмущение контролирующим его божеством. Убиваясь раскаянием после содеянного, он укрылся в темном углу напротив оскорбленной Богоматери, где и оставался до конца своей жизни – тридцать лет. Рука обидчика немедленно отсохла. И кости этой конечности до сих пор хранятся в ящике со стеклянной крышкой, поставленном у ног, иконы в вечном молении. Возраст их, по-видимому, весьма почтенный.

В полдень небеса осветились возвращением из Салоники Адриана. Маленького роста, в струящемся одеянии, с седовато-лисьей бородой, пухлым аккуратным пучком, с романтичными, проникновенными глазами и упругой походкой, свойственной обладателю хорошего достатка. Ибо в старые деньки до конфискаций Адриан сполна пользовался преимуществами системы, что позволяло ему, если он мог перебить цену других отцов, управлять хозяйством в монастырских поместьях на свое усмотрение. В прошлом году он был протэпистатом, и поток его приветствий удвоил наше удовольствие по прибытии. Он сидел с нами за обедом в трактире в Карее, держа свой посох с серебряным набалдашником, в сопровождении какого-то старого «Рип ван Винкля». Он водил нас по храмам и часовням; он следил за всяким нашим удобством. Теперь, в Ватопеде, он пришел к нам в salon. Какая встреча, какие эмоции! И мы сидели и долго беседовали, он вздымал руки над головой, шурша складками одеяния, когда хотел выразить неуверенность или досаду в своем мягком, заливистом голосе.

– Вам нужно приехать сюда зимой. Погода не такая жаркая, вода холоднее. Здесь в такое время великолепно. На моем судне из Салоники был священник из Плимута в Англии. Он католик, он прибудет сюда. – Мы поежились. – Он не говорит по-гречески ни слова.

– Что до новой конституции, – продолжал он, – она точно такая же, как старая, кроме того, что губернатор дает свое согласие по поводу официальных документов…

– Это… это мне? Это в высшей степени прекрасно. – И мы вручили ему иллюстрированный трактат по кампанологии.

Следующая наша встреча произошла в Синодиконе, где мы снова собрались перед посещением библиотеки. По поводу последней без знания предмета дать комментарий невозможно; хотя ясно было, что книжное собрание библиотеки Ватопеда превосходит любое другое на Горе. Исторически выдающихся там было два тома: маленький псалтирь, когда-то принадлежавший императору Константину IX Мономаху, 1042–1054, подписанный тем императорским красным цветом, который потомки решили называть пурпурным; и великое Евангелие, переписанное императором Иоанном VI Кантакузином, который удалился в Ватопед в 1355 году и принял имя Иоасаф, которым и подписал свой манускрипт: Ἰωάσαφ. Он ранее посещал монастырь в 1341 году, когда был еще Великим доместиком[141]141
  * Главнокомандующий византийской армией.


[Закрыть], и построил себе там дом. Полагают, судя по засвидетельствованной, но ныне утерянной надписи, что именно он построил прекрасный фиал с двумя колоннами, который до сих пор стоит возле храма.

Марк в тот день после обеда сидел во дворе, когда позади него голос внезапно сказал: «Подите выпейте грогу». Подняв голову, он увидел монаха восьмидесятипяти лет, который высунулся из окна. То был старый моряк, и когда Марк вошел, заверил его, что он «сварил это» сам. «Это» оказалось необычайно крепким – очередная дань британским методам. Великое событие в его жизни случилось, когда в его восемнадцать лет его корабль зашел в Портсмут. Идя по набережной, они с другом повстречали двух мальчишек в лодке, которых угостили рахат-лукумом. Мальчишки взамен дали им карточки, на которых обнаружилось, что это не кто иные, как «двое сыновей короля». Наверное, он имел в виду королевы.

На следующее утро настало воскресенье, и Адриан пришел рано позировать для портрета. Мы прозвали его «юной бабулей». Мы не знали, что губернатор и Евлогий уже между собой решили, что он «старая девчонка». Мы все четверо сидели, глядя на море в полнейшем удовлетворении, когда в гавань пропыхтел паровой катерок, принадлежащий, как нам сказали, одному торговцу из Кавалы. Стали сходить на берег фигуры. И в наш покой ворвались два грека средних лет, один очень старый, парализованный и небритый, а с ними перепуганный священник, упятнанный по́том и пахучий, у которого вечная щетина, похожая на взъерошенного воробья, закрывала нижнюю половину лица. Адриан пришел в ужас и, подобрав подолы, поспешил прочь. Аристарх был в ярости. Мы предложили освободить комнаты – будет легче, если мы уедем этим же вечером. Но было воскресенье, мулы отдыхали, и беспокоить их было нельзя. Позднее в тот же день прибыли еще люди по суше из Кареи, в том числе два немца, которые пользовались английским как общим языком, на котором могли общаться со своими греческими товарищами.

После обеда мы с Марком искали убежища у Адриана. Он занимал просторные апартаменты, к одной из комнат присоединялась небольшая оранжерея, какие бывают у кенсингтонских гостиных, выходящих на задний двор, где цвела гигантская магнолия и несколько гардений. Вдоль стен стояли полки с книгами; на покрытом бахромчатой тканью столе было несколько пресс-папье из золотого кварца; а на почетном месте висел огромный кусок плюша для сохранения вычесанных волос, на котором орнаментальными буквами было написано слово

ΚΑΛΗΜΕΡΑ,

означающее «Доброе утро». Монах-прислужник в другой комнате распаковывал примус, который Адриан купил в Салонике для собственных нужд. К нему прилагались наборы алюминиевых мисок, которые валялись по всей квартире.

Еще один монах принес нам привычные прохладительные напитки в золоченых чашках и золоченых стаканах. Бутылку узо поставили возле нас. Постепенно разговор ушел в глубины, куда мой греческий меня вряд ли бы донес.

– Это всё, – подытожил Адриан, – битва между армией Дьявола и воинством Бога, вместе с Христом и Святым Духом. Однажды Бог победит.

Таков был его «символ веры», который он выплакал овечьим голоском, скрывавшим, как я знал, прыть безобидного, но умелого волка. После мы заговорили об объединении православных и протестантских общин. В этом году было предложено, чтобы урегулировать положение белых русских и балканских церквей по отношению к Константинопольской патриархии, провести на Святой горе предварительные переговоры перед Вселенским собором; такой собор не проводился с 1438 года, с Флорентийского собора; и даже тогда представительство было недостаточным. Я представлял себе масштаб этого события и планировал посетить его в свите какого-нибудь дружественного прелата. Но пока шли приготовления, турецкое правительство внезапно объявило, что если Вселенский патриарх покинет Константинополь, чтобы председательствовать в таком собрании, ему не будет позволено вернуться. На этом, на данный момент, всё и кончилось. Адриан сказал, что, если этот собор всё-таки состоится в будущем, были предложения, чтобы он разделился на комиссии, каждая из которых будет заниматься разными сторонами конфликта и располагаться в разных монастырях. Но, как предположил я и с удовлетворенным пыхтеньем согласился он, Ватопед, вероятно, станет центром.

Ужин, последняя наша трапеза, был подан, учитывая количество людей, в гостевой трапезной. Было мясо, так как пятница миновала. Как можно было ожидать, еды во время нашего пребывания было в изобилии. Но мы не могли похвастаться таким же опытом, как у доктора Ковела, который писал о монастыре: «Нам дали лимпетов[142]142
  * Лимпеты, или морские блюдечки – съедобные моллюски.


[Закрыть], они были втрое больше наших в Англии и желтые, все покрыты толстым желтым мохом, они их едят самих по себе или с маслом; и на вкус хорошо». Тем не менее нам повезло отведать πλυνυδόντι[143]143
  * Слово состоит из греческих «мыть» и «зуб».


[Закрыть], вино вроде легкого портвейна, которое подают после трапезы, оно всё еще сохраняет свое византийское название «полоскание зубов».

С точки зрения беседы трапеза была мрачной. Священник во что бы то ни стало хотел показать себя светским человеком. Он хватал все кувшины, до которых мог дотянуться, и опустошал их. И у нас недолго оставались сомнения в его терпимости к еще более мерзким излишествам. Правда, их он, что свойственно католикам в Леванте, в основном старался приписать монахам, которые принимали его в гостях. Мы, напротив, с равным рвением пытались показать, что, хотя он и негодяй, наши интересы лежат в другой области. Получив отпор в атмосфере пуританского сборища, которое стало ответом на его остроумие, он прекратил. Но откровенничал до самого конца. Многое объяснилось, когда он сообщил нам, что был наставником в английской семинарии в Риме. Знавали мы таких…

Глава XVII
Пир

В последний раз Харалампос принес к раковине нашу воду. В последний раз Аристарх накрыл нам завтрак. Мы вскрыли последний patê de saumon[144]144
  ** Паштет из лосося (франц.).


[Закрыть]; нарезали последний язык. И настояв, хотя священник из Плимута и его греческие товарищи уверяли, что в этом нет необходимости, на том, чтобы вручить архондарю подарок и внести несколько меньшую сумму для пополнения личного фонда Аристарха в семь тысяч драхм, мы поспешили попрощаться в Синодикон. Адриан и архондарь проводили нас до ворот, причем первый утверждал, что тяжесть лет и ревматизм никогда не позволят ему посетить Англию. После множества прощальных телодвижений мы отъехали, ощущая, что еще одно удовольствие жизни осталось позади.

Мы старались доехать до Кареи и успеть на утреннее заседание Священного Синода. Ехать было жарко и, для наших пресыщенных чувств, скучно. Через два часа мы были на подъезде к городу. Вдоль дороги тянулись увитые заборы. Шаткие ворота вели в сады и на участки. Повернув за угол, мы увидели купола в форме луковиц, зеленые с золотом, раздувшегося русского скита святого Андрея. Мы изначально собирались поехать в Кутлумуш, симпатичный монастырь, расположенный в четверти часах езды по полям и перелазам, который мы использовали в качестве дома в прошлом году. Его обитатели по большей части с Ионических островов. В монастырях есть система регионального набора, каждый выбирает себе область в Леванте. Это правило соблюдается настолько, что сегодня послушники, например, Симонопетры, куда в прежние времена попадали люди из окрестностей Смирны, где теперь нет греков, до сих пор берутся именно из этой части беженцев той области. В результате несколько кутлумушиотов постарше английские подданные; так как Ионические острова были под британским владычеством с эпохи Наполеоновских войн до восшествия на престол греческого короля Георгия I в 1862 году. Другие монахи их терпеть не могли; ведь, хотя проводилась достаточно популярная агитация в пользу объединения островов с Грецией, сами островитяне, в случае любой дискуссии, вечно ссылались на свои британские паспорта. Дело достигло высшей точки в середине века, когда расхождение мнений с монастырем Пантократора по поводу территориальной границы привело к тому, что настоятель Кутлумуша должен был держать ответ перед Священным Синодом. Тот, понимая, что провинился, скрылся за запертыми дверьми, которые выломала Синодальная гвардия, раздевшая его лично в поисках документов. Он и его старейшины затем были отстранены от должности. Но было отправлено прошение мистеру Уилкинсону, английскому советнику в Салониках, который убедил турецкого пашу этого города, чтобы тот поспособствовал их восстановлению. Еще сохранилась история о том, как завладеть монастырем пытались русские, призывая патриарха сместить англо-ионийского настоятеля в пользу русского ставленника. На это отреагировали похожими способами и поднятием Юнион Джека. Но это, вероятно, тот же инцидент, только в ином свете. Сегодня монастырь знаменит глупостью своего настоятеля и цветом храма – темно-малиновым, как пион. Там есть одна хорошая икона, итальянизированной островной школы, вероятно, привезенная в монастырь каким-то бывшим насельником.

Несмотря на эти прелести, по дороге на нас напало желание свободы. Нас вымотали церемонии и пристойное поведение, с ранним закрытием дверей, посещением служб и строгим расписанием трапез. Физически и умственно наша решимость угасала. Нас истощила нехватка еды, и наши ребра торчали, как у голодающих детей. И мы велели погонщику мулов поехать в трактир. Оттуда мы с Дэвидом поспешили к зданию Синода и обнаружили, что заседание уже закончилось. Наши попытки добиться от угрюмого охранника ответа, когда может быть открыт храм Протатон или часовня Продрома, с неодолимой решительностью были прерваны каким-то безумным монахом, который прицепился к нам и начал орать.

Вынужденные удовлетвориться заверениями в том, что Синод будет снова заседать в четыре, мы стали искать месье Лелиса, губернатора. Но он отбыл в Ксиропотам, «на пир». Нам тоже очень хотелось посетить такое мероприятие, и мы решили, если возможно, отправиться за ним, и пошли на почту, чтобы дозвониться до него по телефону. Но с почты мы позвонить не смогли; нужно пойти в конак Ксиропотама за углом. Случайно вклинившись в гнездо удивленных русских, мы наконец добрались до заветной двери.

– Позвонить отсюда по телефону? – сказал открывший ее. – Совершенно невозможно. Антипросоп (представитель монастыря в Синоде) в отъезде.

– Но говорю вам, мы знаем, что это возможно.

– Кто вам сказал?

– На почте.

– Но зачем вам телефон?

– Нам нужно поговорить с губернатором.

– С губернатором?

– Да. Мы его друзья.

– Но это невозможно. Антипросопа здесь нет.

И так, словно периодическая десятичная дробь, снова началось препирательство. В ходе его мы постепенно вынудили машущего руками старика подняться с нами по лестнице, где мы все остановились на площадке.

– Так, – сказали мы, как трио чикагских бандитов. – Где он?

Монах скрылся в спальне, откуда раздался звук, как в полдень внутри Биг-Бена.

– Здесь три англичанина, которые хотят поговорить с губернатором… ОН ИДЕТ. Возьмите!

Мы бросились к аппарату, ошеломленные успехом, стали бросать друг другу трубку. Разговор начался по-гречески, пока я не смог объяснить, кто мы такие, а затем продолжился по-французски. Месье Лелис был очарователен. Он с чувством расспросил нас о нашей работе, выразил надежду, что фотографии удовлетворительного качества, и, казалось, был в восторге от того, что мы собираемся к нему присоединиться. Не доставим ли мы неудобства монастырю, где уже полно гостей?

– Mon cher ami! Pour vous il y aura toujours de la place[145]145
  * Мой дорогой друг! Для вас всегда найдется место (франц.).


[Закрыть].

Мурлыча от такой эвфемии[146]146
  * Буквально «благословие», «похвала».


[Закрыть], мы с Марком сказали, что прибудем около шести. Только вдвоем? Да, вдвоем. Дэвиду, к сожалению, нужно остаться поработать.

Был уже полдень. На узких, увешанных лозами улочках, мощеных и криволинейных для лучшего водостока, не рыскали черные фигуры. Фасады магазинов, застекленные и нет, были тихи. Подавленные, мы потопали обратно в святилище плоти – трактир.

Хозяин, усатый, без воротника, в сопровождении двух юных помощников провел нас по деревянной лесенке и деревянному балкону на верхний этаж. Утомившись от общества друг друга, мы потребовали три отдельные комнаты, две поменьше по одному шиллингу три пенса за ночь, а та, что побольше, была нам навязана под предлогом того, чтобы она не досталась другим, нечистоплотным постояльцам, за два шиллинга шесть пенсов. Большая комната была убрана на турецкий манер, с зелеными гипсовыми рельефами. К ней примыкала ванная, со свинцовым полом и свисающей с потолка небольшой лейкой с носиком в виде перевернутой воронки, которая, если ее наполнить, проливала на жаждущую спину соблазнительную струю. Из окон был вид через полуостров прямо на вершину. Этот вид дает посетителю по прибытии в Карею первый намек на то, что его ждет. Прямо впереди поверхность огромного спуска, в милю шириной, уклоном спускается к морю, плотно покрытая разными оттенками зеленого – садами вперемешку с деревьями, оливами, кипарисами и черными тополями. Позади снова начинаются лес и кустарники, поднимающиеся друг за другом короткими ярусами, пока не остается только фантомный обелиск, белый и нематериальный, что вечно всплывает наверх в неизмеримую синеву.

Когда мы спустились, перед нами поставили обед, состоявший из макарон, мяса и зеленой фасоли. Мы сидели за одним из многочисленных грубых столов на лавке. Весь первый этаж занимала низкая комната, с одной стороны которой можно было выйти на улицу, а с другой – на что-то вроде деревянной сцены, увешанной цветущими вьюнами, где сквозь щели открывался вид на неаппетитных кур. Доев, мы потребовали винограда.

– Нету, – сказал хозяин трактира.

Как раз когда он это говорил, я приметил за открытой дверью джунгли из плотных фиолетовых гроздей в саду в десяти футах над улицей. Озверев от нескончаемых препятствий, я запрыгнул на столы, вскочил на стену прыжком серны и вернулся со словами «А вот и есть». И с тех пор виноград был. Пока мы его ели, пришел монах с телеграммой, которую переслал Адриан из Ватопеда. В ней, к нашему воодушевлению, сообщалось, что назавтра приедут Хау и Саймон.

Памятников фресковой живописи в Карее два. Более выдающийся – храм Протатон, наполовину базилика, наполовину греческий крест в плане, который содержит цикл фресок начала XIV века македонской школы. Здание было построено до основания первого монастыря в 963 году, когда Карея уже была центром отшельничества на Горе. Другой – часовня Иоанна Крестителя, или Продром, присоединенная к келлии Дионисия из Фурны, которую сейчас занимает монах из Кутлумуша по имени Мелетий. В прошлом году, к нашему разочарованию, Мелетий был в отъезде. И даже влиятельности Адриана оказалось недостаточно, чтобы договориться с барьером из замков и задвижек, которые он за собой оставил. Мы смогли войти только в увитый виноградом двор. Туда принесли лестницы. И мы, опасно балансируя на ступеньке среди лоз, заглядывали в окно, из которого едва ли стрелу можно было пустить, и увидели только, как потом подтвердилось, какие-то дополнения XVIII века к фрескам внутри. Теперь мы с Дэвидом снова отправились искать часовню. Улицы уже оживились. А на наш вопрос был ответ, что Мелетий снова в отъезде. Мы стиснули зубы.

Солнце сообщило нам, что пора посетить Синод. Войдя, мы уселись на диванах среди почтенных стариков и повели бессвязный разговор. Когда подали кофе, мы огласили наше желание фотографировать в Протатоне. Конечно. А что можно было бы сделать для Продрома? Мы могли бы оплатить новую дверь. Но это была частная собственность. И на этом тема была закрыта.

Сейчас, когда сидишь в уютной атмосфере английского загорода, с теплом от камина, когда южный ветер приносит в окна аромат примул, воспоминания о последних наших днях на Горе оказываются подернуты какой-то странной пленкой. Малейшее действие давалось с трудом; чтобы встать со стула, нужна была решимость; чтобы идти по улице – титаническое усилие. Мы в некотором смысле были не в себе: отчасти из-за некоторого нарушения ментального равновесия от контакта с неизвестными силами, что скапливались там веками, жаждая напасть на новичка и стороннего искателя приключений; отчасти из-за физической усталости. Трудность принятия решений была сильнее нас. Но еще сильнее маниакальная, иррациональная настойчивость, с которой мы выполняли однажды принятое решение. С тем слабым дыханием, что еще оставил нам Бог, мы поклялись, что ни тюрьма, ни смерть не остановят нас на пути к часовне. И мы вернулись в трактир искать совета.

Наш хозяин оживился. Выяснилось, что Мелетия не было всего день. И он, возможно, всё еще на Горе. Отправили посланца в Кутлумуш; еще одного к кутлумушскому арсеналу, в часе пути по берегу. Но они сообщили, что монастырская лодка отправилась в Кавалу вчера вечером. Пока мы обсуждали эту ситуацию, какой-то непонятный человек в сером твидовом костюме, проходя мимо и подслушав наш разговор, подбежал к нам и сказал, что Мелетий оставил ключ Николаидису. У нас заколотилось сердце. И продолжало стучать, пока оговаривалось посещение Дэвидом часовни завтрашним ранним утром. То был, конечно, только ключ от двора – мы прошли бы не дальше, чем в прошлый раз. Тем не менее половина нашего воодушевления оставалась. У нас хотя бы появился союзник.

Ранее мы купили в лавке по соседству сушеных фиг и теперь пили чай, когда топот копыт напомнил мне и Марку о нашем обещании быть в Ксиропотаме, до куда час и три четверти пути, до захода солнца. Запихнув в седельные сумки кое-что по мелочи на выходные, мы поехали через гряду в золотой вечер, и все каштаны над нами светились.

Ворота были открыты, а привратник ждал. Повсюду, и во дворе и снаружи, в полусвете склонились всех видов левантинцы: работники, стражи, полицейские, бродяги, отшельники, мальчики и старики, собравшиеся праздновать Воздвижение Креста – эту церемонию не следует путать с Обретением, но предположительно ее истоки – в посвящении храмов, построенных Константином в Иерусалиме в честь второго события. Здесь, в Ксиропотаме, находится самая большая на Афоне часть Креста, тринадцать дюймов длиной. Потому этот праздник имеет особое значение.

Среди циников есть расхожая острота: если собрать все soi-disant[147]147
  * Так называемые (франц.).


[Закрыть] деревянные фрагменты Святого Распятия, их хватит, чтобы построить город. Шутку эту, однако, подхватили любители статистики. Было подсчитано, что в кресте, который мог выдержать взрослого мужчину, должно быть не менее 10 860 кубических дюймов древесины. В 326 году по Рождестве Христовом Елена, мать Константина, сделала свое знаменитое открытие. И крест остался нетронутым в Иерусалиме. Но, к ярости христианского мира, в 615 году он был унесен оттуда персами и не был возвращен, пока тринадцать лет спустя Ираклий не захватил Ктесифон. Чтобы раз и навсегда исключить повторение такого несчастья, крест теперь разделили на девятнадцать частей, которые распределили на Ближнем Востоке, и Иерусалим сохранил четыре, а Константинополь получил три. В нападениях, которым пришлось подвергнуться Леванту со стороны как европейцев, так и азиатов в последующую тысячу лет, большая часть древа была утеряна. И из 10 860 кубических дюймов в середине прошлого века, когда граф Роа[148]148
  Граф Шарль Роа де Флери (1801–1875), архитектор, автор труда «Исследование реликвий Страстей Христовых» (1870).


[Закрыть] исследовал подлинные реликварии, сохранилось не более 244-х – хватит не на город, но на чайницу. В Риме, Венеции, Брюсселе и Генте примерно по тридцать кубических дюймов, в Париже пятнадцать. Следовательно, на Святой горе, где в общей сложности почти пятьдесят четыре кубических дюйма, больше древесины настоящего креста, чем в любом другом месте мира. Скептик может усомниться в том, что дерево этих реликвий когда-либо касалось Тела Христова. Но нет вразумительных причин сомневаться в том, что это куски того креста, который нашла Елена и который она волей божественного провидения отличила от двух других.

Архондарь провел нас широким коридором, выложенным черными и белыми плитками, в чистую комнату с двуспальной кроватью. Туда за нами пришел погонщик мулов, наемный, который должен был на следующее утро спозаранку ехать в порт встречать новоприбывших и захватить ящик с фотографическими пластинками, которые мы оставили в лавке по пути из монастыря Симонопетра в Россикон. Чтобы не возникло путаницы, мы написали два письма: одно хозяину лавки, другое мистеру Χαοῦ (Хау). Затем нас проводили вниз, в ярко освещенную комнату, наполненную оживленной болтовней. А там собравшейся компании с серебряного подноса раздавал аперитив дорогой отец Бонифатий, которого мы давно не видели.

В прошлом году отец Бонифатий заправлял в Дафни, в порту, принадлежащем этому монастырю. Его предупредили о нашем приезде, и он приготовил завтрак для двух незнакомцев, которые тогда едва могли выговорить хотя бы слог из его языка. И это он, когда не пришел пароход, на котором мы должны были отплыть, спас нас от ночи в трактире, забрал к себе домой, уложил на чистое белье и скрашивал наш день – ведь теперь с нами был один человек, который мог говорить, – смешными историями о других монахах. Мы стали свидетелями интимных подробностей монашеской жизни; мы видели, как он моет лицо и бороду; мы стряпали не пойми что у него на кухне. Когда-то он занимал церковную должность в Иерусалиме. Но обстоятельства вынудили его в преклонном возрасте занять подчиненное положение в учреждении, на которое он смотрел критическим взором из внешнего мира. Он рассказывал нам, что в особножительных монастырях старейшины и эпитропы забирают все деньги, а монахи помоложе ходят без одежды и скатываются в воровство. Он говорил о том, как фаворитизм приводит к продвижению. И поливал презрением чрезмерное следование религиозным правилам.

– Жаль, – сказали тогда мы, – что у вас здесь нет храма, где служить литургию.

– Жаль? Вовсе нет. Бог пьянеет, когда на него слишком много людей орут.

Наконец, когда мы уезжали, он дал нам дыню, небольшой желтый фрукт. У дынь есть такой недостаток, что вкус у них замечательный, но ускользающий. Данный экземпляр обладал насыщенностью нектарина. Никогда с тех пор, как растут дыни, не приносила земля дыню, подобную той, которую нам выпало счастье есть.

Когда вошли мы, отец Бонифатий чуть не уронил поднос. Его шерстяная белая борода, свисавшая с круглых рубиновых щек, заплясала от восторга, когда он завалил нас стаканами. Кажется, мы едва поспели: мы немедленно попали на торжественный ужин, где сидели примерно с тридцатью монахами за одним длинным столом, ярко освещенным висячими лампами. Губернатор уехал в Дафни попрощаться с другом. Мы с Марком были одни в лесу высоких головных уборов и шуршащих ряс. Слева от нас во главе стола сидел свирепый эпитроп, у него подергивались от гнева стальные серые усы, когда он криком отдавал приказы Бонифатию, игравшему роль maître d'hôtel. Еда была выдающаяся. Hors d'œuvres из лука, помидоров и анчоусов, затем три блюда из соленой рыбы, последнее под прекрасным гвоздичным майонезом, в котором плавали сливы, как виноградины в sole véronique[149]149
  * Морской язык «Вероника», припущенная рыба с виноградом; названа в честь одноименной комической оперы.


[Закрыть]. Трапеза продолжалась, и настроение эпитропа просветлело. Он вспомнил меня по прошлому году. Где это я выучил греческий? И почему не пью? Почему?

– Я пью.

– Не пьете.

– Пью.

– Но посмотрите на все остальные кувшины. Они пусты. А ваш даже наполовину не выпит. – И он наполнил мой стакан и практически вылил его мне в глотку.

– Хорошо, значит, я напьюсь.

– Напьетесь? И что? Вы должны пить.

Мы и пили, пока остальные рыгали от божественного переполнения, перемежая эти звуки похожим на копошение крыс в соломе полосканием десен вином.

Кофе, вместе с легким сладким вином вместо портвейна, подали в другой комнате, а затем настало время начаться знаменательной службе, которая должна была продлиться всю ночь. Нам бы хотелось пойти в храм или спать? Спать, подумали мы. И свирепый эпитроп со всей любезностью проводил нас к нам в комнату. Однако сон, по крайней мере ко мне, не шел. Через наши открытые окна и через открытые двери храма неслось не обычное отдаленное стенание, а огромные звуковые потоки, которые так воздействовали на дремлющее сознание Марка, что на каждый раскат он ворочался и отзывался рыком, который улетал дальше в ночь. Я был очень уставший и терпел до часу или двух пополуночи. Потом, поняв, что нелепо было бы лишиться и отдыха, и службы, я оделся, наощупь спустился вниз и прошел через освещенный звездами двор, полный черных силуэтов, молящихся, бродящих, спящих.

Храм не был мне незнаком. В наш прошлый приезд, полагая, что нам надо спешить вниз на пароход, который не пришел, мы поторопились в монастырь и попросили, если возможно, сразу же осмотреть святыни. Шла вечерняя служба. Но нас тем не менее быстро провели через заполненный людьми наос к иконостасу, где справлявший службу священник, в сто́ле и с кадилом, стал выуживать из шкафа реликвии в те промежутки времени, когда для проведения службы не требовался его голос. Одной из реликвий был знаменитый фрагмент креста, в украшенном и относительно современном ковчеге; еще одной – маленький, но очень древний реликварий со вставками из жемчужин неправильной формы и великолепных изумрудных кабошонов. Третьей – офитовый сосудик, известный как чаша Пульхерии. Офит, как и стеатит, – это композитный камень, зеленоватого оттенка, в то время как другой– желтоватый. Этот предмет, пользующийся репутацией нагревателя воды без посторонней помощи, вероятно, представляет собой лучший византийский рельеф по камню в мире. Другой подобный ему есть в Россиконе. Но помимо этих двух нигде нет ни одного, способного приблизиться к ним по возрасту или степени мастерства. Чаша из Ксиропотама, неглубокая миска не более чем шести дюймов в диаметре, с изображением Девы Марии с младенцем, стоящей между двух ангелов, окруженной бордюром с пятнадцатью ангелами в арках, а также внешним рядом павших ниц апостолов. Надпись на серебряной кромке говорит о том, что чаша эта была даром императрицы V века Пульхерии. Однако надпись была сделана не ранее XVIII века и относилась к необычайной серии подделок хрисовулов и каменных рельефов, с помощью которых пытались приписать истории монастыря темную древность. Среди предполагаемых основателей монастыря был император Роман I Лакапин[150]150
  Роман Лакапин правил в 920–944 годах.


[Закрыть], умерший до того, как возникли вообще какие бы то ни были монастыри. Тем не менее вероятно, что его спутали с императором Романом III Аргиром, который правил с 1028 по 1034 год, будучи мужем престарелой сирены, императрицы Зои. У этого Романа была сестра по имени Пульхерия. И, вероятно, поэтому чашу следует датировать XI веком, а не XII, как обычно предполагают.