Текст книги "В фиордах, где не заходит солнце"

Автор книги: Римантас Будрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Меня они пока не заметили.

Человеку, начитавшемуся всяких охотничьих рассказов о боях с клыкастым, рогатым и когтистым зверьем, часто кажется, что оно только и ждет случая напасть на своего исконного двуногого врага. Однако это не так, и смею утверждать, никогда так не было. На человека животные не нападают. Следи только, чтобы у них всегда оставался путь к отступлению, и не лезь слишком близко, особенно к тем, которые охраняют свое логово или малышей.

Поскольку в моей встрече с овцебыками все условия соблюдены, приступаю к действиям.

Отползаю от края карниза, безмолвно машу руками своим спутникам – подаю сигнал, мол, вижу! Привожу в готовность номер один всю свою кинофототехнику и лезу обратно.

Но едва начинаю спускаться в ложбину, едва вылетает из-под ног первый камешек, поведение животных внезапно меняется. Неуловимым движением, словно боксеры на ринге, принимают они оборонительную позу. Причем вся троица смотрит в разные стороны – овцебыки прижались друг к другу хвостами. Бык наставил рога на меня, а коровы охраняют его тылы. Значит, я пока для них главная опасность. И против меня наиболее мощный заслон. А в тылу еще никого нет. Товарищи мои только на подходе.

Щелкаю фотоаппаратами – одним, другим, а натура моя преспокойненько позирует. Только бык глаз не сводит, внимательнейшим образом следит за мной, но сам не ворохнется. Стоит как каменный.

Разумеется, это каждый фотолюбитель поймет, стараюсь я подойти поближе. Но вид у моих героев столь благородно-мрачный, что лучше, пожалуй, соблюдать почтительную дистанцию и уважать ту территорию, которую они считают своей и наверняка ринутся защищать от агрессора. Когда же ввел я в действие кинокамеру, наше непрочное перемирие пошатнулось: зажужжал завод, и уставившийся на меня бык, угрожающе пригнув голову и выставив рога, выдул из ноздрей клуб пара, фыркнул и гневно запыхтел.

Я со своей аппаратурой почетно, обдуманно, планомерно, но быстренько ретировался. Отступил подальше. На всякий случай вскарабкался повыше, на береговой откос, уселся там и вновь зажужжал камерой. Бык продолжал сопеть, выпуская из ноздрей пар. Правда, уже менее грозно, но все-таки.

Насмотрелся я на них, нащелкался досыта.

Теперь мне необходимо, чтобы они хоть немного подвигались. Неинтересно же, когда на киноленте такой статичный объект. Ну хоть шажок бы сделали! Свищу, кричу, бросаю в них с берега камешки – не могу расшевелить. Замерли как вкопанные в своей защитной позе и ни с места.

С той стороны ложбины, по склону горы, подходят мои спутники. Кричу им, чтобы пугнули овцебыков. Дмитрий Владимирович и Анатолий орут, машут руками – никакого эффекта. Сталкивают со склона в ручей порядочный валун – еле-еле вдвоем осилили. Шум, грохот – и все по-прежнему: прижавшись друг к другу задами, овцебыки зорко глядят во все стороны и не шелохнутся.

Анатолий заряжает ракетницу, бабахает у них над головами. Ничего… Стреляет еще раз. Бык разворачивается в его сторону, оборонительная позиция нарушается. Может, побегут? Нацелился объективом, но едва камера зажужжала, бык, точно на пружине, возвращается в первоначальное положение, и опять вся тройка как в землю вкопана.

Вдруг животные, так же быстро и четко, как перестроились они для того, чтобы отразить нападение, меняют тактику: прыжками пускаются бежать в гору. Только вздуваются и опадают их длинные шерстяные накидки, прикрывающие сгорбленные спины и крутые бока, да летит из-под ног гравий.

Кто своими глазами не видел, как скачут эти слепленные под мамонта парнокопытные, тот с трудом поверит в их быстроту и ловкость. Легко, грациозно взобрались они вверх по крутой осыпи и довольно скоро исчезли.

Ощущаю себя на вершине блаженства. Удовлетворение, вероятно, не меньше, чем если бы удачно поохотился, скажем, на львов: наконец-то собственными глазами узрел живых свидетелей ледникового периода.

Ветерок едва колышет белые головки пухоноса. Мерно звенит, гудит ручей. Вдали, ограничивая нежно-зеленую тундру, светится вода спокойного залива, а там, еще дальше, за фиордом, синеют горы… Жизнь прекрасна и удивительна!

Торопимся обратно в Баренцбург. Начинается прилив. Устья ручьев, подпираемые морем, затопили уже все островки, по которым недавно бродили чайки. Анатолий умело выбирает броды, и, хотя поток порой едва не заливает кабину, мы с ходу перемахиваем ручьи.

Но вдруг везенье кончилось. Съезжали мы в очередной ручей с довольно крутого берега, уже сунули нос в воду, и тут что-то заскрежетало, зашаталось, и вездеход остановился. Вода через дверцы, через разные дырки в полу начинает набираться в кабину, заливает нам ноги. Мотор заглох. Стало тихо-тихо. Лишь у самых окон журчит вода. Через корму вездехода выбираемся на берег. Машина наша словно пить устроилась: сунула морду в ручей. Соскочили траки. Самим нам их не надеть. А кроме того, и мотор залит.

– Будь ты неладна! – цедит сквозь зубы Анатолий.

Это уже третья непредвиденная остановка. Недаром говорят, бог троицу любит. Вот тебе и победный финал нашего путешествия.

Словами делу не поможешь. Нужен трактор. Больше никто не вытащит. Анатолий забирается обратно в кабину, укладывает все наше имущество на сиденье. Надо думать, что вода не поднимется выше. Пристегивает брезент – на случай, если польет дождь.

И мы топаем по берегу. Домик наших друзей-норвежцев неподалеку. Сообща что-нибудь придумаем…

16

После долгих обсуждений мне разрешено в одиночку подняться на ледник. Вообще-то такое путешествие недопустимо. По меньшей мере следует идти вдвоем. Но времени у меня осталось немного, попутчиков пока нет, а на том леднике, который давно манит меня, сияя в конце Грен-фьорда, я еще не сумел побывать.

Ведь это совсем рядом. Вот только пересечешь семьдесят восьмую параллель, подвинешься еще немного на юг – и пожалуйста тебе ледник. Он прекрасно виден из окна баренцбуржской гостиницы…

Судили-рядили, решили: пусть идет. Туда подбросят на вертолете. Если в условленное время не вернусь, полетят искать.

Перспектива поисков мне не улыбается. Однажды нас уже искали. Срам один. Это когда мы возвращались после встречи с овцебыками. Никакого несчастья с нами, разумеется, не произошло. Просто добросердечные геологи-норвежцы, узнав об аварии с нашим вездеходом, по собственной инициативе передали в Баренцбург сигнал тревоги, чтобы нам не надо было тащиться домой пешком. Шагаем, поругиваем застрявший вездеход, глядим – жужжит вверху вертолет, делает над нами круг, второй, спускается. Встревоженные пилоты спрашивают, что случилось. Ничего, говорим, просто пришлось пешком топать. А тут как раз День авиации. Выбранили нас ребята, что нарушили мы им праздник. Но разве мы виноваты?

Так что клятвенно заверяю всех, что буду предельно осторожен, ни при каких обстоятельствах не полезу туда, где можно поломать ноги или провалиться в тартарары. Клянусь и поспешно укладываю рюкзак.

Оранжевая стрекоза поднимается, быстро несет меня вдоль берега фиорда. Кажется, лишь минутка пролетела, а командир уже спрашивает, где буду высаживаться. Прошу оставить меня на самой удобной площадке, повыше и поближе к леднику.

Вертолет закладывает вираж и снижается. Еще до того, как всем своим весом машина опустится на землю, пока она висит в воздухе в каком-нибудь полуметре от поверхности, борт-техник выскакивает из кабины и металлическим щупом тыкает в грунт – пробует его крепость. И тогда мы мягко опускаемся на землю. Техник машет мне: прыгай, мол. Прыгаю. Ураганный поток воздуха от лопастей пригибает к земле. Провожатый мой забирается обратно, прощально кивает, и вертолет, так и не заглушив мотора, взмывает вверх.

Остаюсь в полном одиночестве.

Цели путешествия отсюда не видать. Высадили меня в ложбине, и спина глетчера заслонена холмами. Трусит, пускает по ветру свой белый пух пухонос. Незаметно ложатся на тундру краски осени. Цветов осталось немного, и в них, последних, чувствуется какая-то скрытая грусть.

Ледника еще не вижу, но уже слышу гул. Это шумят бегущие с него неиссякаемые талые воды.

Ого, как шарахнуло! Может, чуть потише, чем выстрелы огромного Норденшельда, так – пушечка среднего калибра, но ведь рядом!

Надо перебираться вброд через ручей. Воды по колено. Но она так стремительна, что сбивает с ног. Хорошо, что я предусмотрительный человек – из Баренцбурга прилетела вместе со мной крепкая палка. Здесь никаких батожков не найдешь. Осторожно, шаркая по дну и упираясь палкой, перехожу быстрый поток. За ним начинается морена, по которой я решил подниматься вверх вдоль ледника, пока хватит времени.

Вот оно, значит, как выглядела земля в ледниковый период: ползли льды, толкали перед собой, словно бульдозеры, горы камней и глины, громоздили холмы, а летом заливали впадины талой водой. Из них текли реки. А в реках тонули мамонты. Нынче мы иногда находим под наносами их кости…

С седловины хребта сползает горбатый ледник. Перед ни?л, внизу у берега фиорда, высокая конечная морена. А между ней и краем ледника не такое уж маленькое озерцо, куда с гулом и грохотом сбегает вода.

Вот вам в уменьшенном, правда, масштабе ледниковый период. Тысяч пятьдесят лет назад…

С озера поднимаются гуси. Дело к осени. Молодые уже летают. Скоро им отправляться на юг.

Добираюсь до боковой морены, что идет вдоль ледового языка, взбираюсь по ней к бело-голубым горбам, обрамляющим лысую вершину горы, которая так и не поддалась льдам.

Сначала шагать по морене довольно удобно. Но чем ближе к леднику, тем чаще вкраплены в нее глыбы тающего льда, и глина раскисает, становится вязкой – еле-еле вытаскиваешь сапоги.

Спускаюсь на ледник и иду по нему. Куда лучше!

Тут снова как ухнет! В мгновение ока перемахнул я на морену и не заметил когда. Словно из пушки шарахнуло. Показалось, что прямо подо мной… Лучше-то лучше, но… Вроде никакой новой трещины не видать. Только шумит, журчит вода. Может, на самом дне бахнуло? И все-таки на морене безопаснее.

Вся поверхность ледника изъедена, испещрена извилистыми бороздами и канальчиками. По ним бежит, звенит, поет вода. Кое-где она вгрызлась в глубокие расщелины, и ее только слышно. К такой расщелине даже приблизиться страшновато: без горных ботинок и другого альпинистского снаряжения и поскользнуться нетрудно. А поскользнешься…

Глубина трещин и разломов неизвестна. Может, сто метров. А может, больше. Тридцатиэтажный дом… Ухнешь туда и навеки останешься молодым, только замороженным. Пока ледник, спускаясь к морю, не вынесет тебя на морену. И если найдет кто-нибудь этак через пару тысяч лет, вот будет удивлен – точно мамонту: смотрите, мол, древний человек!

Самая большая опасность – старые щели. Зимой забивает их снегом, потом снег подтаивает, убегает ручьями. Но поверхностный слой остается, держится, прикрывая трещину. Ступишь на такую «волчью яму», и останется от тебя лишь неприметная дырка в снегу. И не найдут…

Мне рассказывали, как прошлым летом профессор ботаники из ГДР расхаживал здесь по кромке ледника, собирая гербарий. Обнаружил какую-то редкостную травку, не зарегистрированную в каталогах растений Шпицбергена. До того обрадовался, что, решив как можно скорее оповестить мир о своем открытии, пустился в обратный путь прямиком через ледник. Хорошо еще, не из породы худеньких был человек, а трещина довольно узкой. Провалился до плеч и застрял. Вытащили беднягу. Перепугался, конечно. Но главная беда – потерял во время этого происшествия свою редкую травинку…

Рассказывали мне эту историю очевидцы, утверждая, что своими руками тащили профессора из расщелины.

Потому и рекомендуется ходить по ледникам лишь группой, растянувшись цепочкой и связавшись одной веревкой. Потому и не хотели отпускать меня одного. Вспомнив свою клятву, оставляю мысль о том, где удобнее, и карабкаюсь по морене, пока не достигаю подножия лысой вершины, торчащей из льда.

Баренцбург далеко-далеко внизу. Маленькие домики, темное облачко дыма над игрушечными трубами электростанции, ниточки дорог. А еще дальше, за заливом, горделиво синеет Алкхорнет. Такой же величественный, как и из окон баренцбуржской гостиницы.

Сижу на обдутой ледяными ветрами лысой вершине. Подо мной с боков и сзади взгорбленное, спускающееся к фиорду поле голубого льда, точно мечом перерубленное темной полосой конечной морены.

Великая красота. Всем красотам красота…

Однако следует обратить внимание на время. Опаздывать нельзя. Тем паче что к берегу я должен попасть в самый отлив, иначе не пройти мне по нему, придется карабкаться по отвесным скалам.

Вновь мешу вязкое тесто морены. Перебираюсь через ручьи. У берега фиорда меня уже ожидает оставленная морем полоска пляжа – узенькая, пропитанная влагой дорожка. Иду по ней между отвесной гранитной стеной и гладью фиорда. По сверкающей от лучей солнца ленте земли бегают маленькие длинноклювые пичужки – кулики. Перепархивая передо мной или отставая на несколько шагов, они все провожают и провожают меня. На обнаженном отливом берегу отыскивают кулички пищу. Пешком по полоске прибоя доберутся они до самого южного окончания земли. А там придется лететь через широкое море. Скоро осень.

Шагаю и шагаю. Незаметно для себя перешагнул семьдесят восьмую параллель. Даже не запнулся. Снова я в долине Грёндален… По ней извивается несколько ручьев. Цвета долины – от коричневых мхов до ярко-зеленой травы во впадинках.

Становится необычно тепло. Плывут по небу мягкие сероватые облачка, на сей раз, к счастью, без дождя Тундра пахнет так, как пахнет в Литве весной на заливных лугах во время тетеревиного тока.

А вон и олени пасутся. Стадо подпускает меня совсем близко: жирные, шерсть лоснится – хорошо отъелись за лето. И все-таки мелковаты. Не сравнить с таймырским северным оленем, хоть и родные братья. По-видимому, популяции животных, изолированные на сравнительно небольших замкнутых пространствах, склонны к измельчанию. Северные олени Шпицбергена – подтверждение этой мысли.

Если стадо взрослых оленей не очень опасается человека и к ним можно подойти близко, то оленухи с оленятами пугливы чрезмерно. Заметят еще издали и удирают прочь.

Станут, подождут малышей и снова бегут. Каждая важенка водит за собой одного, редко – двух телят. и бродят они отдельно, не сбиваясь в группы. Сами по себе.

Ну и жара сегодня! Наверно, градусов до семи по Цельсию. Надо интереса ради по возвращении справиться у метеорологов.

Присел я на камень, и не хочется двинуться с места. Так спокойно, так тихо кругом, что грех нарушать эту тишь стуком собственных шагов.

На другом берегу фиорда, словно выйдя из моря, поднимаются в гору шесть белых зверей. А вдруг медведи? Поднимаю бинокль. Увы. Заплаты снега на темном камне…

Над мелкой водой прибрежья стайками носятся полярные крачки. Гоняются друг за другом, кричат. Точно стрижи в наших широтах. Готовятся к путешествию.

А солнышко катится уже к Старому Рогу, к вершине Алкхорнета. В эту ночь оно еще проскользнет довольно высоко над горой. Но скоро настанет время, когда светило начнет цепляться краешком за скалы Старого Рога.

17

Перед отъездом со Шпицбергена получил я письмецо от одного старого друга из Вильнюса. Он писал, что в Литве жарко, как в печи, и не пора ли, мол, мне последовать примеру северных птиц и вернуться домой, в теплые края.

Проведя все лето в замечательной шпицбергеновской прохладе – самая высокая температура воздуха плюс 5, максимум плюс 7, я и вспоминать не хотел о том, что такое настоящая жара, которую сроду не любил. Однако, как и всех людей, забравшихся далеко от родных мест, меня незаметно охватывала ностальгия. Близилось время отъезда.

Уже тронулись в путь первые птицы. По берегам фиордов путешествуют к югу маленькие кулики, то перебегая, то перелетая. Большие полярные чайки – бургомистры стали менее шумными. Часто, усевшись на берегу, потихоньку смотрят они на юг. Вершины гор уже побелены кое-где августовским снегом. Иногда он еще тает, но в основном остается поджидать следующего лета.

В Баренцбурге оживление. Собирается покидать поселок часть старых зимовщиков. Ожидают смену. Только и разговоров кругом, кто куда отправится отдыхать. Так и сыплются названия черноморских городов и санаториев.

За день до прибытия судна, на котором мы должны уезжать, разразилась буря. Антенна радиостанции, процеживая воздух сквозь свои многочисленные растяжки, уже не посвистывала, а выла и визжала. Темно-серые гряды туч, брызгая дождем, неслись по небу, догоняя ветер. Все гадали, какую волну развела буря в открытом море, сколько баллов, как-то там чувствует себя наш корабль, в порядке ли пассажиры. Поползли слухи, что пароход опаздывает на двенадцать часов. Потом срок опоздания вырос до полутора суток. А корабль взял и забелел в устье фиорда почти точно в назначенное время. Не опоздал!

Ветер утихает. Замедлили свой бег и тучи. Отплытие назначено на раннее утро. В эту ночь, готовясь к отъезду, я впервые зажег электрический свет в своем номере. В эту ночь, в конце августа, солнце впервые коснулось линии горизонта. А поскольку вокруг был туман, то в полночь стало темновато, как в наших широтах туманным осенним вечером.

Дождь сменился легким снежком. Кружась и падая, ложатся на землю снежинки, совсем не собираясь таять. Ветер все тише и тише. Вместе со снегом и сумерками спускается над Баренцбургом какое-то осеннее молчание. Глуховатое, печальное. Чайки нахохлились, как вороны во время дождя, молча удивляются, возможно, снегу.

На набережной, у готового к отправлению корабля, суматоха. Отъезжающие грузят свои чемоданы. Каждого кто-то провожает.

Не первый раз путешествую, не впервые готовлюсь к возвращению домой. Однако никогда до сих пор не охватывало меня такое двойственное чувство: и домой тянет, и жалко покидать Шпицберген. Смотрю и смотрю на ледник Грен-фьорда, на черные вершины скал, торчащих среди льда, где я еще позавчера сидел. И хоть сходи с корабля! Тем более что командировка моя еще не окончилась, есть в запасе несколько дней. Одно скверно – следующий корабль будет только через месяц. И это заставляет возвращаться.

Стою раздумываю: а не сигануть ли назад, на набережную?! Но корабль уже плавно отошел от стенки. Все шире и шире полоса воды между бортом и землей Шпицбергена…

Крики «ура», шум. Машут руками, платками, шапками. Палят из ракетниц. Непрерывно, звонко и торжественно гудят сирены шахт и электростанции. Прощаются со своими.

Подвешенные на парашютиках ракеты, красные и зеленые, медленно опускаются в воду. Попутчики мои радуются – домой плывут! Соскучились. А мне грустно. Вижу на берегу друзей, пришедших проводить меня… Такими близкими стали мне эти люди за короткое время. И сердце согревает только надежда, что когда-нибудь снова вернусь сюда.

Выходим в открытое море. Оно встречает корабль гладкой, пологой волной – ветер стихает, небо проясняется, у горизонта бродят еще стаи туч, и от них к морю тянутся темные полосы. Вероятно, снег идет.

Провожает нас синяя Земля Принца Карла. А вдали еще маячат берега Западного Шпицбергена.

Первые настоящие сумерки накрывают пароход у острова Медвежьего. Ушедшее на север солнце медленно, нехотя опускается и наконец касается моря. Желтая, затем красная прозрачная заря долго-долго горит на небе. Потом солнце ныряет. Темнеет.

Идем курсом на юг. Обгоняя корабль, летят к югу птицы. Парами, небольшими группками. Никакого интереса к нашему судну не проявляют, хотя на нем можно с комфортом отдохнуть. Вот когда шли мы на север, они не отказывались присесть на палубу, мачты, надстройки. Тогда у них было много свободного времени, ловили себе рыбку в морских просторах – впереди целый арктический день.

А теперь море темно-зеленое, укутывает его полуночный сумрак. И молчаливо, сосредоточенно машут и машут крыльями птицы, стремятся к южному берегу.

Вырастают из безбрежных вод серые берега Медвежьего. Опытные моряки, которым немало довелось поплавать в этих широтах, утверждают, что мало кому удается увидеть остров Медвежий. Обычно он скрыт туманом. Здесь сталкиваются теплые воды Гольфстрима и холодные течения Баренцева моря. Потому и туманы, потому и частые бури. Но сегодня ясно. Медвежий виден целиком. Светятся красные сигнальные огни на радиомачтах. На мысу – здание норвежской радиостанции. Странно видеть свет в окнах, фонари.

Сумрачно и торжественно высится над Медвежьим гора Мисерифьеллет, уходя в небо тройной вершиной. Каждый из пиков носит имя одной из трех богинь судьбы у древних скандинавов: Урд, Верданди и Скюльд – «Прошлое», «Настоящее», «Будущее». Что сулят эти богини летящим на юг птицам? Вернутся ли они назад следующим летом? И что предвещают судну и всем его пассажирам?

Вглядываюсь в трех богинь, которых так редко можно увидеть с моря. Они долго высятся за кормой, отступая к северу, темнея на фоне все еще светлого ночного неба.

– Ох, кажется, сулят они нам добрую бурю, – качает головой штурман, которому я помогаю коротать на мостике ночную вахту. – Баллов до десяти волну разведет.

Поскольку мне хорошо известно, какое удовольствие доставляют человеку семибалльные волночки, я принимаю известие штурмана без особого энтузиазма. Хоть и не маленький у нас корабль, не чета «Коммунару», а как бы не пришлось ему ложиться в дрейф. И болтаться в море лишние сутки, а то и двое, – это уж как разрешит погода. Совсем не вдохновляющее пророчество, если принять во внимание, что ты уже настроился на скорейшее возвращение домой.

Всю ночь летели птицы, обгоняя корабль. Правда, ночь эта продолжалась часика два, не больше. Солнце поднялось почти там же, где опустилось. Занялся новый длинный светлый день. А море продолжало оставаться спокойным. И никакого ветра. Даже те небольшие волны, которые покачивали нас еще при подходе к Медвежьему, окончательно улеглись. Видимо, три древние богини, Норны, решили позаботиться о нас.

На юге замаячили норвежские берега, а к вечеру мы увидели уже советские скалистые шхеры. Какими же серыми-серыми показались они мне, когда впервые прибыл я на побережье Колы из Вильнюса. Какими непривычно зелеными кажутся они мне теперь, по возвращении со Шпицбергена. Зеленеют травы. Даже березки кое-где повылезли между камней…

Далеко на севере остался Шпицберген. Осталось незаходящее солнце и вечные ледники. Черные горы, туманы, тучи и цветы Севера. И его бесконечное молчание…

Здесь, у Кольских берегов, снова чувствую тоску по нему.

Лето 1971 года

ИЛЛЮСТРАЦИИ

У прекрасной Магдалины.

Консульство Советского Союза в Баренцбурге.

Славные баренцбуржские шахтеры.

От домика геологов до причала… Вот и весь Баренцбург. Если хорошо всмотреться, можно увидеть 78-ю параллель, пересекающую Грен-фьорд у дальнего ледника.

За семьдесят восьмой параллелью…

Кто не верит, что это не гора, а сено, пусть полезет да пощупает…

В порту Лонгьирбиена.

В бою с фашистскими оккупантами погиб капитан Тронд Аструп Вигтель.

Памятник на берегу острова Датского. Отсюда на Северный полюс стартовал Андре Соломон Аугуст.

У берегов Магдалины. В память о Смеренбурге.

Роальду Амундсену

Памятник погибшим участникам экспедиции Нобиле.

«Нордсиссель», яхта губернатора Шпицбергена, скоро будет здесь.

Домики Пирамиды.

«Международный матч» на стадионе Пирамиды.

Радист Пирамиды Евгений Чубаров со своим Нордом.

Над краем ледника, где рождаются айсберги.

Позвонок кита.

Не подумайте, что это доисторическая лягушка. Это только тазобедренная кость кита.

Беспорядочно разбросаны по обломки китобойных судов…

Полетим еще севернее…

А что дальше?..

Северный ветер, ледниковая вода и мой друг Анатолий Мешечко – радист, моторист, радиометрист, техник-геолог, повар, завхоз, пекарь, а когда нужно, еще и взрывник…

Люрики беседуют в своем каменном замке.

У водопада – автор.

Моя приятельница гага.

На первом плане – Лед.

В гостях у норвежцев.

Второй справа – Анатолий Чапчай.

Под прозрачным куполом 15-тонная параболическая антенна.

Таинственное сооружение – купол телеметрической станции.

Цветы Севера.

Олень Зеленой долины.

Овцебыки в боевом строю.

Нас провожает синяя Земля Принца Карла.

INFO

Будрис Р.

Б90 В фиордах, где не заходит солнце. Лето за семьдесят восьмой параллелью. Авториз. пер. с литов. Г. Герасимова. М., «Молодая гвардия», 1974.

160 с. с ил. (Бригантина). 100 000 экз.

Б 70302-265/078(02)-74*173*74

91 (98)

Будрис Римантас

В ФИОРДАХ, ГДЕ НЕ ЗАХОДИТ СОЛНЦЕ.

Редактор С. Михайлова

Художник Г. Ушаков

Художественный редактор Б. Федотов

Технический редактор Р. Грачева

Корректоры: З. Федорова, Е. Самолетова, Г. Василёва

Сдано в набор 7/I 1974 г. Подписано к печати 25/IX 1974 г. АО 1464. Формат 70х108 1/32. Бумага № 2. Печ. л. 5 (усл. 7 + 16 вкл.). Уч. изд. л. 8,2. Тираж 100 000 экз. Цена 32 коп. Т. П. 1974 г., № 173. Заказ 2698.

Типография издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».

Адрес издательства и типографии:

103030, Москва, К-30, Сущевская, 21.

…………………..

FB2 – mefysto, 2022

notes

Примечания

1

Фединг – угасание радиоволн.