Текст книги "В фиордах, где не заходит солнце"

Автор книги: Римантас Будрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

В сопровождении господина Эндеруда отправляемся к памятникам Ню-Олесунна. Они рядом с поселком, на каменистом берегу Конгс-фьорда.

Памятник китобоям, которых похоронило море… А неподалеку, как и сорок пять лет назад, стоит среди пустого поля ажурная металлическая башенка для швартовки дирижаблей. Отсюда стартовали и «Норге», и «Италия» Умберто Нобиле. Поблизости памятник погибшим участникам его экспедиции. В основании монумента скрепленные тонкой металлической решеткой камни, привезенные из тех провинций Италии, откуда погибшие были родом. Семь имен. Над ними семь легких металлических крестов. Рядом мемориальная доска в память великого героя Севера Роальда Амундсена.

Сияет над долиной вечный ледник, как сиял он и тогда, когда готовились здесь эти люди к своим славным полетам. И так же посвистывает в конструкциях причальной мачты холодный ветер солнечного северного лета.

Доносятся пароходные гудки. Отплывает «Регина Марис», с ней прощается наш «Коммунар». Но звучат эти гудки словно в честь героев, что навеки затерялись в морях и ледяных просторах Севера.

На обратном пути наш хозяин предлагает посмотреть еще один памятник: шахтерам, которые погибли во время катастрофы в штольнях.

Памятник в стороне от дороги, к нему надо идти через небольшое, сплошь покрытое гравием поле. А у дороги, у самого того места, откуда начинается тропинка к памятнику, валяются деревянные рейки и палки. Господин Эндеруд подбирает несколько таких палок, подает консулу, его супруге, вооружается сам и протягивает мне.

– ?

– А это чтобы защищаться от птиц.

– От птиц? Но, простите…

– Берите, берите. Не помешает.

Однако я отказываюсь от «оружия»: как-то не вяжется – птицы и оборона от них палками. Иду следом, поглядывая, как и от чего будут здесь «защищаться».

Оказывается, между дорогой и памятником обосновалась в камнях пара полярных крачек. Высиживают птенцов. Эти птицы примечательны тем, что родиной их является Арктика, а когда наступает северная осень, они улетают зимовать… в Антарктиду, где в это время наступает лето – день продолжительностью в полгода. Но выводить потомство они снова возвращаются на Север. Значит, эта птичка, чуть меньше всем нам хорошо знакомой речной чайки, ежегодно дважды совершает путь чуть не от полюса до полюса. И ведь летит она не по меридиану: каждая популяция полярных крачек имеет свой маршрут вдоль побережий материков. Короче говоря, машут крыльями до тридцати тысяч километров только в одну сторону! И еще одна особенность у них – яростно защищают свое гнездо. Не отвлекают, не прикидываются подранками, а смело бросаются на врага и отец, и мать.

Шагаем по гравию. Вдруг поднялась крачка, за ней другая. Кричат, ободряют друг друга и начинают пикировать на нас. Право слово, инстинктивно вжимаешь голову в плечи и прикрываешь ее руками.

Попутчики мои подняли над головами палки, и нападающие принялись атаковать эти батожки. Очень весело смотреть, как высоченный господин Эндеруд идет, подняв над собой метровую палку, а остроклювая проворная птица кружит около нее, словно вокруг громоотвода, пытается сбить.

Я зазевался и так получил по темени, что чуть не брякнулся наземь. Хорошо еще, берет защитил голову. Оборачиваюсь – противник уже высоко и снова готовится пикировать на мой затылок.

Потом мы отправляемся на станцию. Она построена в Ню-Олесунне недавно и оборудована по последнему слову техники. Ее основная задача – наблюдение за искусственными спутниками Земли. Тут же производят необходимые вычисления орбиты и прочего. Руководитель станции Эйнар Эндеруд по специальности инженер-геодезист, и все его мужчины тоже инженеры и техники.

Я говорю «мужчины», ибо живут и работают здесь действительно лишь представители сильного пола. В Ню-Олесунне я видел только трех женщин и одного подростка. Паренек этот сразу подошел ко мне и представился:

– Яни Юхансен.

Познакомились. Яни страстный нумизмат. К счастью, я обнаружил в кармане капитанских брюк какие-то мелкие монетки. Довольный коллекционер потащил меня к отцу, который, разумеется, тоже носил фамилию Юхансен и был тезкой сына.

Яни приехал сюда на летние каникулы. И женщины поселка – две жены и невеста – тоже только на лето. Зимовать остаются лишь мужчины. Все они живут в одном доме. В доме столовая, она же кают-компания (вроде красного уголка), физкультурный зал, мастерские, где каждый может заниматься чем хочет: строить шлюпки, даже конструировать, если угодно, самолеты.

Зимняя ночь долга…

Советских гостей водят по кабинетам станции, мимо всяких пультов и хитрых устройств. В них я ничего не смыслю, и самое большое впечатление произвела на меня параболическая антенна, прикрытая огромным прозрачным куполом. Входишь сюда, под этот купол, как в обсерваторию, где обычно располагается главный телескоп. Посреди пола массивная, как башня, колонна. Закидываешь голову, а там, вверху, на этой колонне, под самым куполом (чтобы не попал ни дождь, ни снег), установлено сложное пятнадцатитонное сооружение – сама антенна. Где-то кто-то нажимает на пульте кнопки, и начинают гудеть моторы, антенна приходит в движение, медленно вращается вокруг своей оси, покачивается из стороны в сторону, наклоняется под любым углом, поднимается – следит за пролетающим спутником, ловит его сигналы. Тут две такие антенны на довольно большом расстоянии друг от друга и сверкающие прозрачные купола – главная архитектурная деталь станции. Эти глобусы видишь издалека, с моря. В мире черных гор, ледников и голых камней они кажутся какими-то таинственными сооружениями марсиан из фантастических романов.

По обе стороны улицы Ню-Олесунна тоже какие-то невиданные сооружения, но, присмотревшись, начинаешь понимать, что это просто огромные катушки от электрокабеля, поставленные на попа. Ныне они служат… собачьими будками.

Здорово придумано! Вокруг каждой будки круглые деревянные мостки, над ними – круглая крыша. В холода собака через лаз забирается внутрь, а когда она отдыхает снаружи, то лежит не на голой земле, а на деревянном полу. Летом солнце обходит небо кругом, будка тоже круглая – в любое время суток пес может отыскать тень около своего жилища. У северных ездовых собак такие теплые меховые шубы, что они превосходно чувствуют себя, когда спят на снегу, а вот летом – жарковато им на солнце. Ищут тень.

Среди советских гостей и баренцбуржцы и пирамидяне. Так те, кто из Пирамиды, радостно здороваются с коренастым чернобородым норвежцем. Он кинолог, ведет здесь научную работу по изучению ездовых собак. В кабельных катушках и живут его подопечные. Прошлой зимой, в самый ее разгар, он за трое суток добрался на упряжке из Ню-Одесунна до Пирамиды, погостил там и благополучно вернулся назад. Потому пирамидяне и приветствуют его как старого друга.

Господин Эндеруд поглядывает на часы.

– Время ленча… Милости просим.

Столы в кают-компании ломятся от разнообразнейших блюд, благоухают фрукты, пестреют этикетки на бутылках. И по настроению хозяев ясно, что они собираются надолго задержать нас здесь.

Усаживаемся. Чувствую себя так, словно попал в королевство викингов. Мужчины, одни только мужчины – сильные, рослые как на подбор. Такой компании врач ни к чему. Его и нет. Меня знакомят с «медсестрой» – тоже молодым, курчавобородым норвежцем. Вот так штука – даже «медсестры» бородатые!

Сколько людей, столько бород. И всего две из них черные. У кинолога и еще у одного парня. Остальные – всех оттенков золотого цвета: желтые, пшеничные, рыжеватые, огненно-красные. И волнистые длинные волосы тех же оттенков. А профили точно со старинных гравюр. Одного не хватает: длинновесельных, с хищно изогнутыми носами и четырехугольными парусами стройных кораблей, которые стояли бы наготове у причалов. Вместо них там дымит «Коммунар» и разгружается подошедшая «Поларстар» («Полярная звезда»).

Мой сосед по столу спрашивает:

– Вы что-нибудь слышали о Фритьофе Нансене?

– Как не слышать? Это же герой моего детства, неутомимый покоритель Севера, великий гуманист, гордость Норвегии! Фритьоф Нансен!.. У нас его знает каждый.

И я сразу становлюсь другом обоих викингов – соседей справа и слева.

– Прозит! Будем здоровы!

14

Бледный ущербный месяц висит над покрытыми светлым туманом горами. Солнце отступило к северу и снова показывает нам путь вдоль побережья Западного Шпицбергена. Экспедиционный корабль «Тайфун» смело бежит прямо на его золотой диск.

Мы должны посетить все группы наших геологов, работающих на северных островах, доставить им дополнительное оборудование, пополнить запасы продовольствия. Кое-кого перевезти на новые места изысканий. Предполагалось, что все это сделают вертолеты. Но… неудачное нынче для авиаторов лето, и всему виной эти белые туманы в горах.

Имущество каждой из геологических групп весит примерно тонну, иногда чуть больше… Значит, придется поработать.

Побываю и там, где недели две назад оставил Сергея с Анатолием, нашу лодочку, гаг, высиживающих потомство. Места, где ты бывал, особенно если довелось отведать там горячего и соленого, вновь и вновь тянут тебя, зовут… Кажется, ждут, словно старые друзья.

А вокруг уже ощущается приближение осени… Скоро птицам улетать, скоро людям уезжать… Августовский снег побелил кое-где склоны гор, и солнце опускается в полночь все ниже и ниже к горизонту… Вчера в Баренцбурге я вдруг в первый раз увидел уснувшую чайку. Сидела на коньке крыши и спала, сунув под крыло голову.

Капитан «Тайфуна», опасаясь незнакомых вод, далеко огибает Амстердам и только тогда входит в Смеренбург-фьорд. Еще раз оглядываю то место, где стоял когда-то шумный городок китобоев. Как пишут в старых книгах, чад от салотопен висел над всем этим побережьем, над островами, шхерами и фиордами. Аппетитный запах китового жира издали манил сюда белых медведей. Увы. Ни медведей, ни китов, ни китобоев… ни их города. Все погубили жадность дельцов, северные бури да снега. Не меркнет лишь слава героев. В бинокль виден на острове Датском якорь на постаменте – символ борьбы, надежды и победы. Памятник Соломону Андре. Только стремление познать мир, совершить великие труды для Земли и ее людей рождает настоящих героев. А не жажда наживы или страсть к истреблению живого, хотя эти «занятия» порой тоже требуют смелости и упорства.

Вошли в Смеренбург-фьорд и в его широкой части бросили якорь. От ледника все плывут и плывут голубые айсберги. И будут плыть до тех пор, пока фиорд не замерзнет. Вода – зеркало. Только тут и там торчат над ней черные головки чистиков, и, когда птицы ныряют, расходятся во все стороны круги. Некоторые из них взлетают и машут крыльями. Невысоко над водой. Тогда видны их ярко-красные лапки и белые заплаты на черных крыльях.

Пуст островок, где, лежа за пирамидкой из камней, наблюдал я разбойниц-чаек, беседовал со знакомой гагой… Гаги увели свои выводки в море. Теперь только ветер разметает пух оставленных гнезд.

Сергей и Анатолий ждут нас в Медвежьей бухте. «Казанка», на которой мы недавно столь браво сражались с ветром и волнами, вытащена на берег: мотор отказал, не выдержал. У нас на борту запасные части для него. Поколдует Анатолий, и снова заработает моторчик.

– Живей, живей, ребята! – поторапливает боцман «Тайфуна» свою команду, выгружающую со шлюпки доставленные на берег ящики.

Немного остается у меня времени для встречи с друзьями. Основательно поговорить доведется, вероятно, только в Ленинграде. Тогда, как шутит Толя, будет в нашем распоряжении два дня и полторы ночи… А сейчас он тащит и сует мне в руки какой-то сверток. Подарок. Чудесная копченая рыба. Приезжали сюда на боте норвежские парни из Ню-Олесунна. Порыбачили вместе. Наш-то Анатолий, как известно, на все руки мастер – соорудил быстренько рыбокоптильню, и теперь в их рационе вкуснейшее блюдо…

Отходим. С грустью во второй раз расстаюсь с Медвежьей бухтой. И с друзьями как-то очень уж мимолетно повидался. Обидно.

Путь наш дальше к северу. Еще немножко севернее. Мы должны обогнуть все островки и мыс Ермака на северо-западной оконечности Западного Шпицбергена.

Лишь нескольких минут не дотягиваем до восьмидесятой параллели. Так далеко на север я еще не забирался.

Вот откуда она – «Тишина» Чюрлёниса! Помните эту картину? Спит над морской гладью черный горб голой горы, лишь два огонька ках два глаза над водой. Безмерный покой, безмерное пространство и бесконечная тишина… Художник Николай Пинегин в 1913 году увидел такой пейзаж на Земле Франца-Иосифа. Недаром один из величественных ледяных куполов этого острова назван именем литовского художника и композитора Чюрлёниса. Именно в честь его «Тишины». Я нашел ее в Вуд-фьорде. В каком же краю подсмотрел и услышал ее гениальный литовец, не бывавший нигде севернее Петербурга?!

Зеленовато-коричневая, сглаженная льдами и ветрами гора, кажется, задумалась о чем-то, улегшись около фиорда, припав к нему. И вода в нем – океанская чаша безмолвия. Несколько облачков дремлет, прижавшись к склону горы, и сама она, тоже закрыв глаза, грезит о чем-то, вслушиваясь в тишину… Бодрствует только солнце, низко спустившись на севере к водам моря.

На палубе «Тайфуна» обсуждают: будить или не будить ожидающих нас на берегу геологов – весь день торчали парни на камнях, поглядывая вдаль, а теперь забрались, вероятно, в палатку и спят… Устали… Но капитан намерен будить. Такое спокойствие, что грех не воспользоваться удобным моментом для выгрузки. Шлюпка пойдет словно не по грозному северному фиорду, а по тихому прудочку.

Долго, протяжно гудит судовая сирена. Наконец из палатки выскакивает маленькая фигурка, и вверх взмывает зеленая ракета, дескать, «все в порядке, мы здесь, ждем вас».

Представляю, как им приятно выбираться из теплых и уютных спальных мешков…

Группа славного ленинградского геолога Леонида Мурашова состоит из двух человек. Вот и второй показался. Бегают вокруг палатки. А мы уже спустили шлюпку. Будем снимать их отсюда, перевозить в другое место.

Вытаскиваем распорки, валим палатку. Собачонка геологов – черненькая, хвост торчком – сидит в палатке до последнего: практичный песик, понимает, что успеет еще намерзнуться.

Когда палатка снята, на ее месте остается всякий мусор и ненужная рухлядь. Хозяева разводят костер и жгут все до мелочей. Там, где жили геологи, все должно остаться, как было до них. Чувствуется, что эти парни испытывают глубокое почтение к красоте природы, не желают нарушать девственную чистоту Севера.

Но вот все погружено. Последним садится в шлюпку Леонид, прижимая к груди собачонку. Ясно, что привыкла она путешествовать таким образом, дремлет себе в теплых руках человека.

На талях поднимаем шлюпку и лодку геологов.

«Тайфун» огибает длинный полуостров – Землю Андре. И вот мы уже в Вейде-фьорде, с другой стороны полуострова. Можно высаживать группу Мурашова.

Новая стоянка группы на Земле Андре, возле Пурпурдален – Пурпурной долины. Облачка, ночевавшие на склонах гор, уплыли, но места, где они спали, покрыты снежком. Лежит себе этот августовский снег, белеет, и нет никакой уверенности, что собирается он растаять. Геологи озадачены. Если так будет продолжаться, если снег хоть на палец покроет склоны, то их полевым работам конец.

Ухожу от берега, и сразу обнимает меня тишина. Если хочешь услышать безмолвие северной земли, потрудись прилечь на нее. Ни жужжания насекомого, ни шелеста листьев, ни шепота трав. На моховых подушках горят маленькие звездочки тундры – белые, желтые и фиолетовые цветы. И для кого они цветут здесь? Ни пчел, ни бабочек. Никто не гостит в их чашечках. Может, просто радуются солнцу? Украшают землю?

Геологи расставляют палатку. Матросы помогают им. Так скорее.

У берега потрескивает костер, горит выброшенный морем на землю плавник – ветки, сучья, обломки досок. И у огня уже пристроилась собачка. Выбрала самое теплое, по ее мнению, местечко и немедленно свернулась калачиком. Лежит комочек черной лохматой шерсти.

Конец Вейде-фьорда упирается в гору. И эта розовая гора точно сошла сюда с картины Чюрлёниса «Козерог» из «Знаков Зодиака»… Только сам Козерог сейчас куда-то ушел, быть может, в свое созвездие, сияющее где-то далеко, в темной южной ночи.

Вздыхает корабельная лебедка, поднимая на борт шлюпку. Сейчас загремит и якорная цепь.

Ночь белым-бела, а огонек костра на берегу приобрел какой-то странный цвет – поблескивает, точно яркий оранжевый глаз.

Снова огибаем Землю Андре. На этот раз спокойное море кажется темно-зеленым. Сверкают на солнце уже выбеленные снегом вершины. Скоро полночь. С полюса веет холодом, и на палубе долго не выдержишь.

Выходим из фиорда в открытый океан. Северный Ледовитый. Впереди еще долгий путь – нам плыть и плыть по Гренландскому морю, вдоль западных берегов Шпицбергена, пока не войдем в Ис-фьорд и лишь тогда окажемся в Баренцбурге.

Разбудило меня какое-то непривычное, но приятное ощущение. Точно на качелях качаюсь.

Спустил ноги с верхней койки (они здесь в два яруса), встал и едва не врезался лбом в переборку. Качает крепко. Точнее сказать, не качает, а швыряет. «Тайфун» отплясывает джигу. Погода внезапно испортилась. Ветер переменился. Дует зловредный зюйд.

А лежать хорошо! Чертовски приятно, такая сладкая дремота наваливается… Плыл бы да плыл… Но голод гонит в кают-компанию. Правда, за столом сидеть – не в койке лежать. Несколько неудобнее.

Стул – одушевленное существо. Вздыхает, поскрипывает, пытается выбраться из-под тебя. В кают-компании появилось множество непривычных звуков, которых прежде и в помине не было: что-то постукивает, кряхтит, позванивает, охает. А за иллюминаторами клокочет море. Пол оказывается вдруг в самых неожиданных ракурсах. Тарелка с супом самопроизвольно разъезжает по столу. Хорошо, что у него сделаны на этот случай бортики – задерживают. Но суп, конечно, не удержишь. Положишь ложку, пытаясь поймать тарелку, протянешь руку, чтобы снова взять ее, – куда там! Уползла! А как сложно, оказывается, налить чай в стакан! Поплаваешь в таких условиях подольше, чего доброго, эквилибристом станешь – вволю натренируешься. И все-таки голод не тетка. Идешь на все жертвы, но желудок удовлетворить надо. Полагаю, что голодный человек, и вверх ногами подвешенный, ухитрился бы поесть…

Иду на мостик к капитану, вернее, в ходовую рубку.

Какая же это красотища – наблюдать отсюда, сверху, как режет воду наш кораблик: задерет нос и лезет на волну, дубасит ее, подминает под себя, хоть и дрожит от напряжения. А волна, рассекаемая форштевнем, бесится, прыгает на палубу и с ревом и пеной стекает прочь.

Сколько хватает глаз – от береговых скал до горизонта – дыбятся, скачут белогривые волны. Все море полно ими.

А сверху еще моросит дождь. Южный ветер в полную силу показывает свой паршивый характер.

Так и идем мы сквозь непогоду до самого Баренцбурга.

Сошел на берег, и… чтоб ему пусто было! Качается под ногами земля. И по лестнице к гостинице иду – каждая ступенька пляшет. Но самое любопытное – это стены в комнате: такой хоровод вокруг меня затеяли, что пришлось схватиться руками за стол. Наливаю кофе в чашечку, а она куда-то убегает. И ведь не пьян!

Так и танцевало все, пока не выспался я как следует.

15

В 1929 году на берег Адвент-фьорда доставили привезенных из Гренландии семнадцать молодых овцебыков. Выбрали бухту поудобнее и выпустили стадо.

Эта бухта, расположенная почти напротив Лонгиербюена, с того времени получила название «Мускусная», потому что у овцебыков есть еще и другое название – мускусные быки: во время гона от самцов сильно пахнет мускусом.

До сих пор овцебыки жили только в Гренландии и на северных островах Канады. А тут прижились на Шпицбергене. И надо сказать, хорошо прижились, освоились. И никому не мешают. Это один из тех исключительно редких случаев, когда акклиматизация нового вида животных не вызвала неприятных последствий. Достаточно вспомнить кроликов в Австралии, лисиц и оленей в Новой Зеландии или тот ущерб, который наносит нашим лесам и полям енотовидная собака, а озерам – ондатра. А вот овцебыки – живые воспоминания о ледниковом периоде, современники мамонта – великолепно освоились на Шпицбергене.

Правда, живут они всего лишь в нескольких долинах южной части Западного Шпицбергена, где были выпущены сорок с лишним лет назад. Но популяция растет: ныне их насчитывается более сотни.

Очень непривычное и странное, на наш глаз, животное эти мускусные быки. Впрочем, как считает современная наука, они гораздо ближе к баранам, чем к быкам. Глянешь и сразу чувствуешь, что перед тобой современник мамонта. Темно-коричневый, лохматый, приземистый, несколько напоминающий яка. Рога крепкие, изогнутые. Вооружены ими и самцы и самки. Смотришь на овцебыка, и создается впечатление, словно он трачен молью: шерсть с боков длинными прядями свисает до земли, тянется по ней, цепляется за камни… И остается на них клоками. Я уже говорил, что длина покровного волоса – до метра, а собственный рост – всего метр тридцать сантиметров – от передних копыт до загривка. В длину хороший экземпляр достигает двух с половиной метров. И на вес не жалуется, некоторые крупные особи тянут до полутонны.

Среди льдов, сугробов, среди холода полярной ночи такая шуба, как у овцебыков, вещь необходимая. Отлично держит тепло. Это благодаря ей могут они, точно каменные, часами стоять на одном месте, не чувствуя мороза. Холод жмет, а овцебыку хоть бы хны.

Не могу удержаться и не поведать читателю одной забавной истории, рассказанной мне старожилами Шпицбергена.

Как-то в канун Нового года явились в Лонгиербюен три овцебыка. Пришли, встали на главной улице и ни с места.

Тут праздник на носу, люди к встрече готовятся, а в центре поселка – гости. Застыли, словно из камня высеченные. Зачем? Почему? Что им нужно? С какими намерениями явились они к людям?

Бегут к губернатору: что делать? Губернатор отдает приказ двум лонгиербюенским полицейским – попросить визитеров покинуть поселок.

Полиция поднимает шум, гонит. А пришельцы никакого внимания. Начинают палить в воздух: стрелять в овцебыков строго запрещается, разве что их нападение угрожает человеческой жизни. А эти не думают нападать. Стоят, и все тут.

Тогда кто-то предложил стрелять около них из ракетниц. Вдруг напугает животных ослепительный огонь, дым, шипение ракет?

Ракеты действительно оказались эффективным средством: быки зашевелились. Хотя, может быть, просто надоело им торчать среди улицы, кто знает. Только они стронулись и преспокойно зашагали прочь, перевалили гору и убрались восвояси.

Странный характер у овцебыков. Они не пугливы и не очень охотно бегут от опасности. Привыкли сообща отражать нападение хищников – встанут в круг, соберут в середину телок и малышей, выставят рога и… Попробуй подойди! И от охотника не удирают: не усвоили еще, что человек из ружья палит, на расстоянии с ними расправляется. Говорят, в свое время целые стада так выбивали – расстреливали.

Весь этот разговор завел я к тому, что сегодня мы отправляемся на поиски овцебыков.

Удобнее всего ехать по берегу на вездеходе до Капустной бухты, Колесбукты, и попытаться обнаружить их в районе тамошней долины.

Правда, никто точно не знает, есть ли они там нынче. И не очень-то легко разглядеть в тундре этих бурых, с розоватым оттенком огромных баранов.

В первое мое посещение этих мест, когда ходили мы к оставленному людьми Груманту, я в изобилии видел на склоне горы клоки их шерсти. Но где они теперь?

– Положимся на авось, вдруг да повезет, – говорит Анатолий Чапчай. Он заводит вездеход, и мы, шлепая гусеницами, выползаем к берегу. Мы – это начальник геологической партии Дмитрий Владимирович Семевский, Анатолий и я.

Миновали вертолетную стоянку, далеко позади остался Баренцбург. Очертя голову ныряем в овраги, промытые ручьями. Глубокие и крутые, вроде маленьких каньонов. Едва не падая навзничь, карабкаемся вверх.

Отлив. Устья ручьев широко разлились, разделились на множество протоков, они мелки и полны жидкой грязи. На болотистых островках между протоками белеют стаи чаек. Вероятно, им есть чем поживиться здесь, когда море отступает и обнажает илистое дно.

По мере приближения вездехода птичьи стаи начинают беспокоиться, взлетают белым облаком вверх и, трепеща тысячами крыл, удаляются. Совсем как тогда, на пирсе Груманта. Только не одну стаю поднимаем мы, а много. Сколько нанесенных ручьями илистых островов, столько и белых чаячьих облаков.

Проползаем мимо домика, одиноко торчащего на берегу Колесбукты. Оттуда выходят два человека, призывно машут нам руками. Разве можно не остановиться, если просят? Это геологи-норвежцы. Они сидят здесь уже целый месяц и бурят скважину.

Вчера работы закончили, все разобрали, сложили, упаковали и ждут корабль, который должен прийти за ними из Лонгиербюена. Приглашают на отвальную пирушку, просят нас немного задержаться. Как тут откажешь?!

– Стиг.

– Тони.

– Рольф.

– Ян.

Так зовут наших новых знакомых. Их четверо. Нас трое. Вполне приличная компания.

Тем для бесед у Дмитрия Владимировича и норвежцев хоть отбавляй. Общая профессия, общие интересы… Пока обо всем переговорят, сутки могут просидеть. И Анатолий с Рольфом нашли общий язык. Правда, изъясняются они не по-английски, а все больше жестами – оба мотористы, оба великие знатоки машин. Анатолий уже заглядывает в мотор их вездехода. Рольф осматривает наш.

У золотоволосого и золотобородого Стига, явно старшего группы, висит на груди амулет – сова с блестящими глазами. Безотказный амулет. Испытанный. Помимо того, что он геолог, он еще превосходно играет на гитаре и поет. С удовольствием слушаем небольшой концерт.

А Стига, оказывается, снова ждет дальняя дорога: на судне, которое придет за ними сюда, он направится в Осло, а оттуда прямо в Новую Зеландию, тоже в геологическую экспедицию. Ничего себе маршрут: Шпицберген – Новая Зеландия! Почти как у полярной крачки – вдоль всего меридиана.

Гостить, конечно, хорошо, но пора двигаться дальше.

По небу поплыли тучки. Пока что они жидковатые и высокие, но кто знает: могут спуститься, сплотиться, и погода мгновенно испортится. Вновь минуехМ вброд несколько протоков и ползем к Колесдален – Долине капусты.

Встречаем по сторонам снежно-белые островки. На этот раз не чайки. Травка с белыми пушистыми метелками – пухонос. Ее так много, и растет она так густо, что бредешь по ней, как сквозь снежные сугробы. Кажется, овцебыки неравнодушны к этой траве – встречаем здесь их следы. Однако животных не видно, хотя мы усердно оглядываем дали.

Вскарабкались на горушку, замыкающую долину. Господи, сколько грибов! Все усыпано отборными крепенькими синяками. О том, что они червивые, не может быть и речи. Рассыпаемся по склону, собираем их. Это уже вторая непредвиденная остановка. Но что поделаешь?

Гляжу в бинокль. Лишь розовато-зеленая тундра да темно-серые валуны на склонах.

– Вон он!

Анатолий указывает рукой совсем не туда, куда уставился я в бинокль.

– Везет тебе, браток! Да не туда, сюда смотри! Видишь, точка чернеет? Вон, вон!

Кто его знает, какая точка. Вокруг сотни этих черных точек, крапинок, кочек, камней…

– Да вон же, двигается!

И точно – двигается. Вижу! Там, где из лога пробивается ручей и широко разливается по тундре, перемещается какая-то темная фигурка, у которой голова и четыре ноги. Чем она занята, отсюда не разберешь. Постоит на месте, сделает несколько шажков и снова замрет. Может, пасется, а может, просто прогуливается, думает, в какую сторону отправиться.

Сколько ни присматриваемся, больше ни одного овцебыка не видать. Значит, одиночка.

– Попытаемся подъехать поближе, – решает Анатолий – Сначала за той горушкой укроемся, потом во впадинке.

Готовлю аппаратуру: телеобъективы и прочее. Больше всего боюсь, как бы не дала осечки кинокамера. Застопорит – и конец. У камеры этой, как я убедился на долгом опыте общения с ней, всегда полно зловредных умыслов.

Осторожно урча, вездеход ползет по камням.

Кажется, уже недалеко…

Уже вроде бы за тем гребнем…

Уф! Наконец видим его!

Стоит, забравшись по колени в воду, о чем-то размышляет. Стремительный ручей бурлит под ногами, но, вероятно, не мешает ему думать.

К сожалению, не только мы, но и он увидел нас.

И точно из пушки выстрелили. Только расступилась быстрая вода, только скатилось по склону несколько камешков… Можно идти полюбоваться на следы…

Вот тебе и неповоротливое храброе животное.

Я даже не успел поднять аппарат. А уж про то, чтобы щелкнуть, и речи нет…

Обидно. Может, догоним?

– Напрасный труд. Этого зверя ни на каком вездеходе не догонишь. С ним только хитростью можно. Должен он быть в той балочке. Больше негде. Если бы в гору полез, мы бы заметили.

Все предвидит Анатолий. И Дмитрий Владимирович, тоже разбирающийся в привычках овцебыков, полностью с ним согласен.

Но увы…

Крадемся на вездеходе, прячась меж высокими берегами ручья, но когда внезапно выскакиваем оттуда – пусто. Никого в балке нет. Вылезаем из кабины, обшариваем окрестности. Кое-где натыкаемся на свежие следы овцебыков, но самих животных нет как нет. Далеко-далеко пасется в распадке северный олень…

– А счастье было так возможно, так близко…

Анатолий взбирается на холм, осматривается. Глаза у него зорче моего бинокля. Но и он ничего не видит.

Придется ехать домой не солоно хлебавши. Отложить до другого раза. А будет ли у меня он, этот «другой раз»?

Спутники мои решили еще пособирать грибов, а я с горя пошел фотографировать островки пухоноса.

Однако и в этот день не подвело меня счастье, не оставило.

– Только разбрелись мы в разные стороны, глядь – по черноватому склону горы скачут прямо на меня пять овцебыков. Целое стадо! Двое отделяются и, ловко спускаясь по камням осыпи, отправляются в долину, к пухоносу. Скакали-скакали и вдруг остановились без движения. Застыли на месте и не шевелятся. А тройка их сородичей – трюх-трюх – заскочили в ложбинку, где течет ручеек, и вот уже не видно их за берегом.

Что делать? Та пара, что в пухоносе, далековато. Эти ближе. Только там ли они, где скрылись? Решаю, что двое, забредшие в белый островок, еще долго там проторчат, поэтому иду посмотреть на исчезнувшую троицу.

Осторожно карабкаюсь вверх, чуть не ползу по карнизу ложбины, чтобы не увидели они меня. Ручей журчит вовсю. Тем лучше – заглушит звук шагов.

Иду, пробираюсь, а сердце готово из груди выскочить… Другого такого случая не будет!

Подполз к самому краю карниза – стоят! Стоят, милые мои! У самого ручья. Лохматые-лохматые. Густой покровный волос чуть не до земли, розовато-белесым пухом подбитый.

Один – в воде. Ручей бурлит вокруг его короткие; мощных ног, словно вбитых в дно. У всей троицы плоские поначалу, изогнутые и выступающие вперед остриями рога. Оружие впечатляющее. Тот, что стоит в воде, явно грузнее, могучее, два других несколько «грациознее». Самец и две самки. Как их назвать – овцы или коровы? Для овец слишком крупны…