Текст книги "В фиордах, где не заходит солнце"

Автор книги: Римантас Будрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Annotation

Литовский писатель Римантас Будрис провел лето 1971 года на Шпицбергене. Книга – своеобразный путевой дневник внимательного и обладающего острым творческим зрением человека, влюбленного в людей и природу Севера. В центре произведения – жизнь крепко спаянного коллектива советских людей.

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

notes

1

РИМАНТАС БУДРИС

В фиордах, где не заходит солнце

_ЛЕТО

_{ЗА СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ ПАРАЛЛЕЛЬЮ}

*

Авторизованный перевод с литовского Г, ГЕРАСИМОВА

Фотографии автора

Leidykla «Mintis», 1973.

© Издательство «Молодая гвардия». 1974 г.

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Литовский писатель, журналист, страстный путешественник, знаток и любитель природы, биолог и главный редактор журнала «Мусу гамта» («Наша природа») Римантас Будрис побывал во многих уголках Советского Союза, писал об Урале, Карпатах, низовьях Амура. Но с особым увлечением рассказывает он в своих книгах – а этих книг за двадцать лет его творческой деятельности вышло около двух десятков – о Севере.

Еще в 1954 году Будрис посетил Архангельск и берега-Белого моря, в последующие годы путешествовал по острову Врангеля, по Чукотке, плавал на Командоры, на легендарный Диксон, жил на Камчатке и Таймыре, в Дудинке и Норильске… «В краю белых ночей», «На острове семи ветров», «Там нет ни весны, ни осени», «Лисица с Медного острова» – вот названия некоторых его книг. Они адресованы и детям и взрослому читателю. В основном это рассказы и очерки внимательного и заинтересованного наблюдателя, человека, влюбленного в Север, его людей, природу, хорошо знающего животный мир Заполярья, писателя, которого волнуют проблемы освоения лежащих под ледовым панцирем земель, охрана их фауны, труд и быт северян.

В последние годы Будрис приступил к реализации своего давнего замысла – к созданию цикла очерков не только о Советском Севере, но и о тех краях зарубежных стран, что лежат за 69-й параллелью. Он побывал на Шпицбергене, лето 1973 года провел в Исландии. В его творческих планах – поездки на Аляску, в Канаду, Гренландию, в северные районы Швеции и Норвегии. Одновременно он продолжает более детально изучать советские острова Северного Ледовитого океана. Вероятно, будущую большую книгу Римантаса Будриса, куда войдут задуманные и частично уже выполненные работы о путешествиях за Северным полярным кругом, можно будет озаглавить «Вокруг полюса».

1

Полночь. Уже вторая. Курс – прямо на солнце. В 24.00 оно здесь точно на севере.

Мурманск далеко за кормой. Давно позади и скалы норвежских берегов. А вершины Шпицбергена еще где-то там, в яркой солнечной полуночи, за семьдесят шестой параллелью. Я с нетерпением жду их появления. Но пока море пусто.

Лишь птицы провожают нас и, когда надоедает им парить над нашими головами, усаживаются на носу корабля, на баке. Отдыхают.

Сияя несказанной чистотой, величественные, словно лайнеры, плывут навстречу и постепенно пропадают за кормой бело-голубые айсберги. Во второй раз одну и ту же ледяную гору не увидишь: с юга на север айсберги не возвращаются.

Однако дождаться появления на горизонте скал Шпицбергена мне не удалось. В мечтах я уже видел, как возникают они над безбрежной гладью, так живо представлял себе все это… Не получилось. Прозрачные дали внезапно подернулись дымкой, она густела, темнела и наконец затянула все вокруг серой мглой. Весь день и неотличимую от него белесую ночь шли мы сквозь эту мглу. Казалось, не будет ей конца-края. А к утру из окутавшего нас облака вдруг вынырнули близкие берега, забелел первый ледник, выстроились на склоне горы домики Баренцбурга. Туман посыпался мелким дождиком – донеслось мягкое и теплое дыхание далекого Гольфстрима.

На крышах домов – большие полярные чайки, или, как их еще называют, бургомистры. Уселись рядами и кричат, взлетают и вновь опускаются. Так привычны, так знакомы эти резкие крики. Голос Севера, его зов… Едва засветлеет в наших широтах июньское ночное небо – охватывает сердце тоска по Северу. Не знаю, как у кого, а у меня так. Путешествие сюда – дорога в бесконечный летний день, в страну незаходящего солнца. Наверно, все наслышаны о прелести белых ночей. А если они солнечные, эти ночи?! Немало июней провал я за Полярным кругом, но все не могу насытить сердце и глаз.

Каждая страна, куда прибываешь впервые, встречает по-своему. Готовишься, воображаешь ее себе заранее, но чаще всего бывает она не такой, какую ты ожидал. Так и на этот раз. Рассчитывал я увидеть черные отвесные, вздымающиеся прямо из моря скалы, о подножия которых вечно бьются беспокойные волны, горные вершины, покрытые вечными льдами, снежные заряды пурги, свистящие в межгорьях суровые ветры. И таких же суровых северных жителей. Так представлял я себе Шпицберген, хотя бы по сказке Ганса Христиана Андерсена «Снежная королева». Все оказалось иным: вата тумана заглушала звуки, вокруг было тихо-тихо. Безветрие полное, дали скрыты серой мглой, море тишайшее, будто разлито на его поверхности жидкое масло. А люди, пришедшие к причалу встретить нас, – радушные, приветливые, улыбчивые.

Здесь принято встречать и провожать все корабли. На каждом прибывает кто-то новый, уезжает старый. Потому прибытие судна – всегда и встреча и проводы. К примеру, тот, на котором приплыл я, привез геологов из Ленинграда и группу донецких шахтеров. Некоторые останутся здесь, в Баренцбурге, другие на этом же корабле махнут дальше, в Пирамиду – второй советский горняцкий поселок на Шпицбергене. Уедет на Большую землю и часть встречающих. Их сегодня провожают. Отработали год, два, а то и больше и вот плывут домой.

Судно, доставившее нас, – очередной рейсовый пароход. Но дважды в году посещают эти воды необычные корабли. Особые.

Как только над архипелагом в ночном февральском небе забрезжит первая заря, как только засветлеет первое утро года и в первый раз появится солнце – начинается Великое Ожидание Первого Корабля.

Долгие-долгие месяцы царила здесь ночь. Лишь луна да сполохи северного сияния освещали царство льда и снегов. Правда, картина лунной ночи на Шпицбергене, когда стоит ясная погода, фантастична; свет, отраженный миллиардами кристалликов, столь интенсивен, что ледники, венчающие черные вершины, где-то километрах в десяти-двенадцати от наблюдателя кажутся совсем близкими. Виден каждый излом, трещина, каждый сползающий вниз язык. Разумеется, долго не полюбуешься – в это время мороз жмет вовсю. Самая низкая температура, зарегистрированная в Баренцбурге, – минус 49° по Цельсию. Однако вздохнет Гольфстрим, и в середине января, в самую лютую полночь, закапает вдруг с крыш, заморосит дождичек. Небо закроют плотные тучи, и сделается абсолютно темно… Так что луна там или не луна, но надежно светит людям в зимнюю ночь только электричество. И хоть безотказно оно, разве сравнишь его свет с той яркостью, которую несет Земле наше дневное светило!

Ох как же ждут северяне восхода! И когда выглядывает из-за горизонта весеннее солнце, людей охватывает непреоборимое и страстное чувство тоски: всю долгую зимнюю ночь с домом, с близкими связывало их только радио. Все успели привыкнуть к этому. Казалось, чего еще желать? Но вот показалось солнце, и люди вспомнили, что скоро должны прийти письма из дому. Они уже в Мурманске, уже ждут Первого Корабля… И как подумаешь об этом, сердце сжимается и перехватывает от волнения горло.

А солнце все выше, выше, все длиннее и длиннее его путь по небу. И наконец в середине мая, взламывая еще крепкие льды, ледокол вводит в гавань Баренцбурга Первый Корабль.

Всякие там морские праздники, включая и Нептуновы торжества в честь пересечения экватора, ни в какое сравнение не идут с праздником Первого Корабля! Полярники встречают судно с Родины. Все, кто в силах, – на пристани. Шум на всю округу. Собаки, чувствуя настроение хозяев, визжат от восторга, взлаивают, вертят хвостами, прыгают и пытаются лизнуть человека в нос. Будь здесь пушки, они бы от радости сами бабахали!

Наконец-то! Наконец-то письма! Каждому вручается целая пачка. Сначала пересчитывают. Кому восемь десятков, кому сотня, а кому и полтораста! Всю зиму писали родные. Но письма добирались лишь до Мурманска, и там, в ожидании весны, оседали, копились, складывались одно к другому.

В Арктике приход Первого Корабля – второе после возвращения солнца радостнейшее торжество.

А другой особенный корабль – Последний. В середине ноября, когда лишь на короткие мгновения в полдень светлеет юг, когда наступает вечер года, солнце уже зашло, море мостит фиорды льдом, – появляется этот Последний. Приходит, сияя огнями, тихо швартуется у стенки. Его главный груз – письма и новогодние елки. Прибывают на нем и последние зимовщики.

На проводы Последнего тоже собираются все, кто может. Молча стоят у причала. Ни ликующих возгласов, ни ракет. Тихо и скорбно провожают глазами корабль, пока не исчезнут за мысом Ис-фьорда его огни.

Тогда собирается в путь работяга «Коммунар» – портовый буксир Баренцбурга. Надо и в Пирамиду доставить елки и последние письма. Сто двадцать километров по фиорду через уже довольно крепкий лед. Это его последний до будущего лета рейс… Только глядишь, спустя недельку после посещения «Коммунара», по Пирамиде ползет слух, что в Баренцбурге лежит еще один мешок для Пирамиды. Набитый письмами! Не успел, дескать, буксир прихватить его. И начинается… Сыплются радиограммы баренцбуржским приятелям: «Вскрой мои письма и сообщи содержание. Немедленно!» Но никакого почтового мешка нет. Поток радиограмм постепенно стихает. Через месяц в Пирамиде снова волнение: в порту среди мешков с материалами для шахт обнаружили почту! Завалялся, видите ли, мешок с письмами! И все верят, что это так, все хотят, чтобы так было. Люди бегут в порт, чтобы посмотреть на этот пресловутый мешок собственными глазами. Однако и на этот раз «утка». Никакого мешка нет. Все письма давным-давно вручены адресатам.

А наш корабль обычный. Привез очередную почту, свежие овощи. Хоть и есть в Баренцбурге теплица, но удовлетворить всех огурцами она не в силах. Вот и доставляют их рейсовые пароходы. Впрочем, бог с ними, с огурцами… А вот выращенные в теплице цветы – это действительно великая радость.

Когда обосновался я в уютной комнатке баренцбуржской гостиницы, мне принесли и поставили в вазу на столе букетик жемчужных цветов. Оказывается – из огуречной теплицы. Не хлебом единым…

Трое суток вздымалась и опускалась у нас под ногами палуба, три ночи качались мы на подвешенных в каюте койках – что ни говори, а от Мурманска до Баренцбурга тысяча триста километров. Да не гладкой дорожки, а по неспокойным северным водам. И хотя сейчас под ногами твердь земная и кровать в номере спокойно упирается в пол всеми четырьмя ножками, меня еще покачивает.

Очутился я на крупнейшем острове архипелага – на Западном Шпицбергене. Как утверждают географические справочники, площадь его – тридцать семь тысяч девятьсот квадратных километров. А весь архипелаг – около двух тысяч островов, островков и островочков – занимает шестьдесят две тысячи; почти равен по территории моей Литве.

Уполномоченным норвежского короля на Шпицбергене является губернатор. Его резиденция в Лонгиербюене, поселке, стоящем у берегов того же Ис-фьорда, что и Баренцбург.

Отличная пора лето! Даже в Баренцбурге зеленеет кое-где скромная травка. Белокрылая пуночка, верная певунья северных стран, уселась на перила и выводит свои трели. Лестница поднимается от порта к поселку. Баренцбург раскинулся на склоне горы.

Туман, тучи, ветры сменяют тут друг друга внезапно – прямо на глазах. Прибыли мы, как я уже сообщал, в серой мгле. Взбираемся по лестнице – подымается и туман. Может, дождь его порастряс, может, солнышко сверху разгоняет, только вокруг заметно посветлело.

Перед глазами уже весь Баренцбург. Открылось ранее залитое туманом зеленоватое здание советского консульства, красный флаг на мачте; еще выше по горе, за консульством, стал виден домик геологов.

А туман все поднимается, превращается в облако. Весь склон горы перед нами. Неподалеку от вершины, там, где гнездятся чайки, большими буквами выложено: «Миру – мир». Вероятно, их можно прочесть издалека, как только корабль войдет в Ис-фьорд, если, конечно, нет тумана.

А вот уже и побежали по небу разорванные в клочья облака, скрылись за горой. Над ними яркая синева. Чистая, прозрачная.

Дали четкие, ясные, точно выписанные искусным художником миниатюры – любой пригорок, каждую вершину, скалу, кажется, даже каждый камешек покрупнее можно разглядеть. Теперь становится понятно, откуда берется эта, я бы сказал, осязаемая прозрачность красок и четкость форм на полотнах Рокуэлла Кента. Он любил рисовать Север.

В море, за Ис-фьордом, синеют горы Земли Принца Карла. Она далеко, а кажется – рукой подать. В какую сторону ни глянешь – черные горы, на них сверкают ледники, из льда выступают зубья скал… И так до бесконечности. Вода в фиорде – зеркало. Ветра никакого. Между горами и ледниками разлито зеленоватое море. Далеко от берега – маленькая черная точка. Вот она ускорила свое движение, замахала крыльями, пробежав над водой, взлетела. Какая-то водоплавающая северная птица. На глади фиорда долго виден оставленный ею след – расходится рябь.

Непроизвольно ждешь, когда же начнет смеркаться. Привычка. А на часах – три после полуночи. Солнце особенно яркое. Выйдешь за дверь – жмуришься. И птицы не спят. Высоко, на гребне горы, над поселком не умолкает хохот чаек.

2

От домика геологов – до порта, от теплиц – до рудника: вот и весь Баренцбург со своими белыми кирпичными домиками и тысячью двумястами жителей. Все здесь рядом.

С крыш льет как из ведра. Всю ночь лад Ис-фьор-дом сияло солнце, а к утру ветер изменился и развел сырость. Дует зюйд – южный ветер, его здесь очень не любят, не то что норд, который приходит с самого Северного полюса, или ост – с Ледовитого океана, они несут ясность, солнце. Хорошие ветры.

Через приоткрытую дверь вижу, как большой углевоз с грузом баренцбуржского угля застрял в порту, не в силах отойти от причала из-за морской капусты. Не может сползти с нее, и баста!

Я вчера беседовал с начальником шахты, так он эту капусту крыл на чем свет стоит: разрослась, видите ли, возле причальной стенки, просто что-то вроде мелей образовала! Чего только с ней не делали: и водолазов посылали, и тралить пытались, и винтами рубили – капусте все нипочем! Уйдет этот углевоз – собираются подрывать ее. Что получится – увидим. Сейчас время отлива. Торопись не торопись, а вынужден капитан ждать, когда придет высокая вода и снимет пароход с капусты.

К югу, в конце Грен-фьорда, белеет ледник. Ближе к нам, по этой стороне долины, проходит семьдесят восьмая параллель. Четко представляю себе эту условную линию. А я на пороге своей гостиницы, на целых четыре географических минуты ближе к полюсу – за семьдесят восьмой!

Живу между трех морей: на запад, север и восток – Гренландское, прибойные волны которого докатываются по фиорду до набережной Баренцбурга, и Северный Ледовитый океан, на юг – туманное Баренцево море.

Баренцево море, Баренцбург, остров Баренца – среди других островов архипелага… Недаром славят эти названия Виллема Баренца – голландского морехода. В XVI веке нидерландские купцы очень надеялись найти северный путь в Китай. И Баренц трижды пытался нащупать этот Северо-восточный проход. Именно во время третьей экспедиции, 17 июля 1596 года, увидел и описал он в судовом журнале землю, которую из-за острых вершин, торчавших над берегом, назвал Шпицбергеном.

Впрочем, есть сведения, что и викинги и русские поморы посещали эти берега куда раньше!

В Исландских хрониках есть коротенькая запись от 1194 года: «Открыли Свальбард». Фритьоф Нансен и другие норвежские ученые после длительных и тщательных изысканий пришли к выводу: этот «Свальбард», что в дословном переводе значит «Холодный берег», и есть Шпицберген. Норвежцы и сегодня называют архипелаг Свальбардом.

А русские называли его Грумантом. Нынче трудно установить, в какой именно год пристала к этим берегам первая поморская ладья, привезшая охотников на морского зверя. Передающиеся из поколения в поколение предания старинного поморского рода северных мореходов Старостиных утверждают, что на Грумант Старостины начали плавать задолго до того, как на островах Белого моря был построен знаменитый Соловецкий монастырь. А это значит, еще до 1435 года…

Первые люди на Шпицбергене – европейцы. «Местного населения» не было. Трудно также сказать сейчас, кто первый остался зимовать на архипелаге. Известен случай, когда высадились на берег с английской китобойной шхуны восемь матросов – пополнить запасы свежей оленины для экипажа. Поохотились и остались ночевать на берегу. А тут разразилась буря… Проснулись – корабля нет. Делать нечего – жить как-то нужно. Случилось это осенью 1630 года. Сезон кончался. Надежд на прибытие в скором времени другого корабля – никаких. Пришлось людям, которых постигло несчастье, устраиваться на зимовку. Отыскали они старый, тоже английскими китобоями построенный склад. Укрепили и утеплили как могли помещение, приволокли выброшенные морем на берег бревна, заготовили побольше оленины, моржового жира.

По-разному описывали эту историю в Англии, Голландии и других странах. Дельцы, заинтересованные в том, чтобы основать на Шпицбергене постоянные фактории, возили возвратившихся зимовщиков по корчмам и трактирам, заставляли их рассказывать о своих приключениях, поили любопытных, которые, разумеется, толпой окружали «чудом спасенных» китобоев. Однако добровольцев, согласных зимовать на островах, не нашлось…

В 1749 году корабль, который принадлежал фавориту императрицы Елизаветы Петровны графу Петру Шувалову, владевшему монополией на торговлю всем добываемым в северных водах России морским зверем, отплыл к Шпицбергену. На обратном пути судно попало в густой туман, заблудилось, и, когда туман рассеялся, русские зверобои увидели, что корабль их чуть не вплотную подошел к берегам острова Эдж. Перепугавшись, что они вот-вот могут сесть на подводные камни, рулевой повернул было в открытое море, но тут увидел: на одном из мысов острова поднимается в небо столб дыма. Решил подойти поближе. Рядом с костром воткнута в землю жердь, и на ней, на ветру, развевается оленья шкура. Вокруг костра прыгают и машут руками какие-то странные, одетые в меха фигуры. Оказалось, что это мезенские охотники: кормщик Алексей Химков со своим крестником Иваном и матрос Степан Шарапов. Прожили эти люди на Шпицбергене шесть лет и три месяца. Очутились они здесь не по своей воле: их ладья была затерта ледяными полями, пристали они к кромке сплошного льда. Четверо (с ними был еще матрос Федор Веригин, который умер на пятый год пребывания в ледовом плену от цинги) пошли к берегу на разведку. Может, дескать, придется зазимовать. Решили поискать подходящее место. Вернулись на следующий день – ни ледяного поля, ни ладьи…

Целых шесть лет всматривались они в морские дали – не покажется ли парус… И вот дождались! Рассказывали, что труднее всего приходилось зимой, во время долгой полярной ночи. Как и английские моряки, нашли они заброшенную хижину – верстах в двух от берега. Тут даже печь была, топилась по-черному. Уходя с ладьи, они прихватили с собой кое-какой припас, оружие, порох. Но этого не могло хватить надолго. Алексей Химков, старший здесь, распорядился заготовить мяса. Оленей на острове – множество. Непуганые. Настреляли, ободрали туши, закинули их на крышу своей избушки, чтобы труднее было добраться до запасов песцам и белым медведям. Мясо так замерзало, что отделить кусок можно было лишь топором. Жилище их заносило снегом. Наружу выбирались через дыру в крыше, дверь не открывалась. Однако, очутившись в беде, люди не пали духом, да и времени даром не теряли. На спасший их корабль они не только сами вошли – погрузили в его трюмы шестьдесят пудов оленьего жира, двести десять оленьих шкур, двести шкурок песца. Рассказ об их робинзонаде, записанный петербургским академиком Леруа, обошел весь цивилизованный мир.

Немало подвигов совершили на далеких северных островах люди из разных стран. Много всяких приключений, заканчивавшихся и счастливо, а порой и трагически, переживали они на Шпицбергене. Сколько раз морякам, приплывавшим летом в воды архипелага, приходилось взламывать в избушках двери, припертые изнутри кольями, и находить там лишь трупы оставшихся зимовать охотников. Цинга собирала свой урожай. От нее, а не от холода, гибли люди.

Много на Шпицбергене, особенно на западных его берегах, одиноких могил. А в местах, где люди селились чаще, – целые кладбища. Груды каменных глыб, покрытых белыми и бурыми пятнами лишайников, – памятники китобоям и морякам, которым не довелось вернуться к родным берегам. Одних похоронили товарищи, других взяло море. А над печальными этими холмиками – скалы и ледники, суровое безмолвие Севера. Не услышишь тут ни шелеста листвы, ни жужжания пчелы, не пролетит в небе ласточка. Лишь ветры гудят в расщелинах, лишь мерный прибой как бы отсчитывает секунды, напоминая о том, что время не остановилось, что оно идет, идет жизнь.

Да, неласково встречал Шпицберген людей, но они все-таки стремились сюда. После знаменитых плаваний Генри Гудзона в начале XVII века в северные моря неудержимо хлынули жадные к наживе китобои. Между ними часто вспыхивали драки, а то и настоящие побоища – не могли мирно поделить охотничьих угодий. Посему правительства Англии, Голландии, Дании слали к архипелагу военные корабли «для защиты своих подданных». Англичане утвердились на побережье от залива Хорнсунн до Ис-фьорда и далее до залива Магдалины, датчане и голландцы – на островах Датском и Амстердам, ганзейские купцы из Бремена и Гамбурга обосновались у Гамбергбукты. Русские поморы в эти свары не ввязывались – охотились у восточных берегов Шпицбергена, которые из-за ледяных полей и айсбергов были труднодоступными, и потому на них никто особенно не претендовал.

Насколько известно, дольше всех прожил в прошлом веке на Шпицбергене русский помор Иван Старостин, представитель рода Старостиных – известных морских охотников и кормчих, о котором я уже упоминал. Целых тридцать две зимы провел Иван Старостин на острове Западный Шпицберген. Сначала зимовал с перерывами, а последние пятнадцать лет жизни уже не возвращался на родину, круглый год занимался охотой. Каждую весну приплывали родственники, снабжали его продовольствием, припасами, забирали добычу, а Старостин все оставался в своем домике у берегов Ис-фьорда. Умер старый помор в 1826 году и похоронен был на одном из мысов.

Прибыв на Шпицберген, русские люди, да и не только русские, считали своим долгом поклониться могиле помора. Однако к концу прошлого века могила, на которой не было надписи, затерялась, и теперь уже никто точно не знает места, где покоится Старостин. По предложению известного шведского исследователя Севера Нильса Адольфа Эрика Норденшельда, который неоднократно проводил на Шпицбергене научные изыскания, а впоследствии впервые в истории человечества прошел на корабле Северо-восточным путем от Норвегии до Аляски, мыс, где был похоронен Иван Старостин, назван именем русского помора.

В прошлом многие посещали Шпицберген, но мало кто брался за его исследования, или хотя бы стремился строго научно описать ландшафты островов. Первая попытка была сделана судовым врачом из Гамбурга Филиппом Мартенсом в 1671 году. Он посетил архипелаг с экспедицией китобоев и написал после этого книгу, переведенную потом на многие европейские языки.

Увы, ко времени появления книги Мартенса живые богатства Шпицбергена из-за хищнической охоты уже иссякали. А вскоре дельцы и совсем потеряли к нему интерес. Киты в окружающих водах были выбиты.

Вновь интерес к Шпицбергену возродился лишь в начале XX века, когда в разных местах архипелага открыли угольные месторождения. Только в 1912 году сюда прибыло семнадцать (!) научно-исследовательских экспедиций из разных стран, среди них и русская – на корабле «Геркулес». Во главе ее стоял Владимир Русанов. Принимали участие в этой экспедиции Рудольф Самойлович, впоследствии видный советский полярный исследователь, и ученый биолог Зенон Сватош, чех по национальности, уже в советские годы основатель и руководитель знаменитого Баргузинского соболиного заповедника у озера Байкал.

После окончания этой экспедиции Самойлович и Сватош на попутном судне вернулись на материк, а Русанов отправился на «Геркулесе» на восток в надежде пройти Северо-восточным путем… До сих пор неизвестно место гибели «Геркулеса». По некоторым на ходкам, обнаруженным в 1934 и в 1947 годах, считают, что трагедия случилась где-то между побережьем Таймыра и Северной Землей.

Владимир Русанов немало сделал на Шпицбергене. Его группа, в частности, тоже обнаружила выходы угля. Русанов установил у месторождения заявочные столбы.

Правда, уголь Шпицбергена не был такой уж новинкой. Есть данные, что еще в 1610 году некий Пулль, английский китобой, примерно на том месте, где три века спустя вырос норвежский шахтерский поселок Ню-Олесунн, вытапливал китовый жир на шпицбергенском угольке.

Но когда киты и моржи были истреблены, стало редким другое зверье, забыли и про уголь. Только с развитием навигации в этих районах и ростом парового флота в XX веке судовладельцы вспомнили о Шпицбергене и его каменном угле.

Американец Монро Лонгьир организовал в 1904 году «Арктик коул компани», получил в концессию берега Адвент-фьорда и уже через два года, навербовав шахтеров в Норвегии, построил там поселок и шахты. Так возник нынешний административный центр Шпицбергена – Лонгиербюен, что в переводе означает: «Город Лонгьира».

В те далекие годы, когда сотни и сотни китобойных шхун бороздили воды архипелага, никто не ведал, какому именно государству принадлежит территория островов, кто должен поддерживать здесь порядок. В сущности, она не принадлежала никому, и каждый охранял свои интересы собственными силами и на свой страх и риск.

В 1871 году правительство Швеции направило ноту России и другим державам, заявив, что Шпицберген принадлежит шведам и будет заселен. Но где уж там!

Лет через тридцать с лишним, в 1907 году, Норвегия подняла вопрос: не пора ли наконец завести на архипелаге хоть какой-то элементарный порядок? Европейские государства согласились и поручили Швеции, Норвегии и России подготовить проект статуса Шпицбергена. В 1910 году в Христиании (ныне Осло) открылась по сему поводу конференция, тянувшаяся вплоть до начала первой мировой войны, которая прервала все эти нескончаемые разговоры и дипломатические реверансы.

Только в 1920 году в Париже Великобританией, Соединенными Штатами Америки, Францией, Италией, Голландией, Данией, Швецией, Норвегией и Японией был подписан договор, согласно которому Шпицберген передавался под юрисдикцию Норвегии, но за странами – участницами договора сохранялось право эксплуатации его недр, рыболовства в прибрежных водах и охоты на морского зверя. Через пять лет архипелаг был официально объявлен частью Норвегии.

В свое время шпицбергенский уголь приносил немалые прибыли: на территории островов вели добычу десять угольных шахт. Однако мировой кризис, разразившийся в конце двадцатых годов, задушил многие из них. Лишь на двух-трех продолжалась добыча.

Еще перед первой мировой войной, в 1913 году, было основано товарищество «Торговый дом Грумант, Агафелов и К°». В 1918 году оно переуступило свои права на заявки Нахимсону, который организовал в 1920 году в Лондоне акционерное общество «Англо-русский лес».

В 1928 году «Северолес» вступил в общество акционером, а уже в 1928 году выкупил все акции «Аигло-русского Груманта».

Кроме того, в 1926 году был приобретен участок у голландской фирмы «Неспико».

В настоящее время добыча угля идет лишь в трех пунктах Западного Шпицбергена – в Баренцбурге, в поселке Пирамида и в Лонгиербюене. В первых двух работаем мы, в Лонгиербюене – норвежцы.

Баренцбург, с порога гостиницы которого я нынче озираю окрестности, строился в двадцатые годы.

Итак, я среди трех морей, всего в двенадцати градусах от полюса. Лето. Обосновался в уютной комнатке с теплой ванной и прочими современными удобствами и, сидя за окном с двойными рамами, могу воображать себе великие тяготы путешествий по Северу.

Между прочим, на Шпицбергене и в Гренландии наблюдается в нашем веке некоторое стабильное потепление. Доказательство тому хотя бы таяние ледников. Вот, к примеру, на одном из островов архипелага – Северо-Восточная Земля – есть глетчер Франклина. Так за последние тридцать пять лет его кромка отступила на три с лишним километра, и земля, извечно лежавшая подо льдом, обнажилась. Впрочем, ледовых панцирей Шпицбергена хватит еще надолго! Девять десятых его территории – глетчеры, средняя мощность их – сто двадцать – сто пятьдесят метров.

За зиму они разрастаются, летом тают и сбегают в фиорды весенними ручьями. Как сказал наш великий поэт Донелайтис: «Солнышко, мир будя, поднимается в небо все выше, валит да рушит со смехом все то, что зима сотворила…» Сюда оно приносит весною столько яростного света, что лишь от него льды превращаются в веселую воду.

День в Баренцбурге занимается 26 января. И целый месяц рассвет все дольше, все большую часть неба захватывает, пока наконец 26 февраля не выглянет ровно в полдень на юге краешек солнца. Это и есть День возвращения солнца – великий праздник северян. Идет время. Вот уже весь солнечный диск поднялся над горизонтом, все длиннее путь его по небу, все короче ночная темнота. Наконец, 20 апреля выкатившееся из-за горизонта солнце, не успев спрятаться, обходит небо кругом и вновь лезет вверх… И так без перерыва четыре месяца. Пока 25 августа снова не коснется в полночь кромки горизонта на самом севере… Потом до 28 октября начинается «нормальная» жизнь со сменой дней и ночей, после солнце уже не всходит, лишь к полудню коротко светает, а 10 ноября устанавливается глубокая полярная ночь…

Итак: шестьдесят девять суток – тьма, сорок семь – сумерки, сто двадцать два дня – привычные для жителей средних широт утра, дни, вечера и ночи, и сто двадцать семь суток – непрекращающийся день. Замечательный день Шпицбергена. До вечера еще очень далеко.

В фиорд входит большое пассажирское судно «Конг Олаф» («Король Олаф») – название можно легко прочитать, хоть расстояние порядочное. Это теплоход с туристами из Норвегии. «Конг Олаф» делает широкий полукруг по рейду, давая своим пассажирам возможность посмотреть на Баренцбург. Трижды приветственно гудит и удаляется. Наш углевоз, тот, что застрял в капусте, и стоящий у причальной стенки «Коммунар», отвечая на приветствие, тоже дают по три гудка.