Текст книги "В фиордах, где не заходит солнце"

Автор книги: Римантас Будрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Сразу чувствуется преимущество «Коммунара» над этими гигантами, водоизмещение которых по 10 тысяч тонн. Он спокойно может когда угодно подойти к набережной и в любое время отчалить, хотя при гудке вместе с ревом выбрасывает из трубы огромный клуб пара, прикрывающий пароходик, словно облако… Конечно, не последнее слово судостроения, но я как-то сразу почувствовал расположение к этому милому старику буксиру. И не разочаровался. Впоследствии мне довелось пройти на нем немало морских миль, много часов провести вместе с его славным экипажем.

Итак, я в Баренцбурге. У меня есть крыша над головой, вещи разобраны, я помылся, переоделся. Первый визит, «визит вежливости», как положено, следует нанести представителю своего государства – консулу СССР на Шпицбергене. Отправляюсь в консульство.

Время в уютном кабинете консула бежит незаметно. Закончили все формальности, поговорили о делах Большой земли, сердечно попрощались. Вышел из консульства и по мощенному досками тротуару спускаюсь вниз. Собираюсь заглянуть кое в какие учреждения, познакомиться с теми, кто поможет мне выполнить мою программу. Глянул на часы. Батюшки! Ведь уже вечер! Рабочий день кончился. Солнце высоко. Небо ясно. Но делать нечего – отправляйся ужинать – и на боковую.

Столовая Баренцбурга – своеобразный клуб. У ее дверей висят объявления о времени отплытия очередного корабля, чтобы люди успели отправить письма домой. Здесь встречаются друзья, можно поговорить о делах, узнать все важнейшие новости. Нужно с кем-нибудь встретиться – иди в столовую, обязательно найдешь того человека.

Столовая – это кают-компания. Заказывать ничего не надо. И платить тоже. Пришел, взял, что по вкусу, и ешь. Ешь сколько хочешь. Стоят блюда с закусками – бери тарелку и накладывай себе. И супу наливай хоть пятнадцать тарелок, и второго, и десерта… Короче говоря, каждый житель Баренцбурга – полноправный член большой кают-компании полярной станции. Только на обычных полярных станциях живет человек тридцать-шестьдесят, а здесь больше тысячи. И действует эта столовая почти беспрерывно. Когда ни придешь – накормят. Только где-то к полуночи закрывается – надо же убрать, помыть, сварить новую еду. А если собираешься куда-нибудь отправиться в поход – ну на лыжах там или просто погулять, – тоже иди в столовую. Так, мол, и так, «боюсь, проголодаюсь». Тебя заботливо соберут и в такое путешествие, обеспечив всем необходимым. Вот только спиртного – норма. Бутылка в месяц на человека, и ни глотка больше. Железно. И правильно.

В первые по приезде дни старожилы разглядывают меня, словно пришельца с другой планеты, где зеленеют деревья, где в воде рек можно спокойно купаться, где много яблок и прочих радостей. И я, в свою очередь, присматриваюсь к этим еще неведомым мне людям – таинственным покорителям Севера. Однако ничего загадочного в них нет. Обыкновенные, приветливые и простые парни. Знакомства завязываются быстро. И скоро я становлюсь «баренцбуржцем».

В столовой часто встречаюсь с пожилым серьезным человеком – начальником шахты Алексеем Дмитриевичем Емельянниковым. Он молчалив, сдержан. Разговаривает спокойно и тихо. Ни разу не довелось мне слышать, чтобы он повышал голос или размахивал руками, убеждая в чем-нибудь собеседника, а тем более прикрикнул на кого-то из подчиненных. Чего не скажу о хозяйственниках. Вероятно, у завхозов и кладовщиков такое уж свойство характера – горячие люди.

От Алексея Дмитриевича узнал я, что нижние горизонты шахт Баренцбурга опускаются в землю на глубину до восьмисот метров. Что в каждой смене сто двадцать человек и добывается здесь в год примерно двести пятьдесят тысяч тонн топлива. Зимою уголь складывают в бурты, накапливают, а как начинается навигация – отправляют в Мурманск или Архангельск. Работа сложная и трудная. Остров. Дальний Север. Полярная ночь. Всего и не перечислишь: «Поживете – увидите».

Тут же, в столовой, приобрел я себе и отличного опекуна: управляющего делами всего Баренцбурга, завхоза над завхозами – Василия Спиридоновича Саглая. Это ярко выраженный хозяйственник – помощник начальника шахты по общим вопросам. А этих «общих вопросов» в Баренцбурге хоть пруд пруди! Поэтому Василий Спиридонович, или, как тут за глаза именуют его «Спиридоныч», заглядывает в столовую на считанные мгновения – «подзарядить аккумуляторы», и снова за работу. Оглянуться не успеешь – его уже нет за столом, уже в порту, у складов. Поскольку у меня к нему дело, тороплюсь вниз, к складам. А Спиридоныч уже на горе, запряг трактор и какой-то старый столб выворачивает. День-деньской в бегах. Другой раз лишь вечером можно с ним поговорить по душам. Намотается, устанет и благодушествует, что схлынули заботы дня. «Прославьте, – просит меня, – труд снабженца! А то все над нами только подшучивают или, хуже того, кроют почем зря. Попробовали бы сами…» Где уж мне, милый Василий Спиридонович, ни бумаги, ни умения не хватит. Удивляюсь только, как его к вечеру еще ноги держат. Энергичный человек, чернобровый, голосистый, заводной…

А вот еще один новый знакомец – полная противоположность Спиридонычу, – всегда приветливо улыбающийся в темную бородку Анатолий Никитич Чернов, ветврач из-под Тулы. Он здесь чудеса творит: «пасет коров за семьдесят восьмой параллелью».

А знаете, действительно есть в этом какое-то чудо: ходят коровки на фоне вечных ледников, машут хвостами и пасутся. Так ведь нету тут почти никакой травы – лишайники, мох да камни! А во-вторых: зачем хвостами махать? Ни мух, ни слепней. За два летних месяца видел я тут всего двух комаров.

Норвежцы, посещающие Баренцбург или Пирамиду, дивятся, пробуя свежее, ароматное парное молочко.

А это все Анатолий Чернов. На его попечении шестнадцать дойных буренок, два быка, молодняк, тысяча кур-несушек, свиноферма. Свиней здесь откармливают из такого расчета, чтобы иметь в месяц не менее пяти тонн свежего мяса. Вот и посчитайте, сколько голов надо держать. Не маленькое хозяйство! Заходил я на фермы и на птичник – петухи орут, куры кудахчут, свиньи похрюкивают, поросята визжат, коровы мычат… На крышах ферм сидят рядками белые чайки, а неподалеку белеют вечные ледники. У нас при фермах голуби, воробьи да вороны, а здесь чайки. Где отходы с кухни и корма, там и они.

– Наше-то стадо не самое северное, – умеряет мои восторги Чернов. – Пирамидское – это да! Он ведь севернее нас на несколько географических минут. Наверно, коровы из Пирамиды – чемпионы. Что-то не слышал я, пасутся ли коровы где-нибудь севернее. У нас на Шпицбергене – нет. Не знаю, может, в Гренландии?

– Вы что ж, на самом деле пасти их гоняете?

– Какая уж там пастьба. Так, потеха – хвостами на воле покрутить. У коров такой уж обычай – пусть ни мух, ни комаров, а хвостами помахать надо.

Должны коровы гулять, – уже серьезно заканчивает он. – Иначе хуже доиться станут. А так не можем жаловаться. По две с половиной тысячи литров дает каждая в год, а то и больше. Кормим, конечно, привозным. Хочешь – не хочешь, а сюда, брат, все завозить приходится.

Да, тащить корма на край света (в полном смысле этого слова!) – дело не дешевое. Однако стоит себе представить, какая это вещь – стакан парного молока или свежее яичко в самый разгар полярной ночи, и сразу забываешь о «рентабельности».

Новое утро. Брожу по Баренцбургу. Ничего не поделаешь – Север. Чтобы выбраться куда-нибудь подальше, надо как следует подготовиться. А это требует времени.

Поскольку вопросы моей дальнейшей деятельности еще в стадии решения, жду. От нечего делать заглядываю в больницу.

Бело, чисто, просторно. Аккуратно застеленные кровати ждут пациентов. Но пока пусто. Уже по одному этому больница мне понравилась. Занята лишь одна койка – в родильном отделении. Появился на свет новый славный советский гражданин. В его будущем паспорте, в графе «место рождения», когда-нибудь проставят экзотическое название «Баренцбург». А пока даже здесь, в коридоре, слышно, как он буянит.

Главврач больницы – хирург Любомир Бугавчук, из Закарпатья. Специальность самая нужная в здешних местах. Не потому, что его дело лечить производственные травмы шахтеров (несчастные случаи чрезвычайно редки), а потому, как рассказывает Бугавчук, что самый «горячий» сезон в больнице – весна. Время, когда начинает светать.

– Ничего удивительного. Как забрезжит день, люди, истосковавшиеся по свету, хватают лыжи – ив горы. Солнышко светит, снег сверкает. А наши шахтеры главным образом из Донбасса или из-под Курска. Многие здесь впервые на лыжи становятся. Ну и начинается. Люди «заболевают» лыжами и стремятся, как можно быстрее научиться съезжать с самых высоких гор. Тут и для меня работа появляется иногда: то ушиб, а то и вывих. А так бы все хирургические навыки утратил.

Снег стаял – и все здоровы. Нет больных, разве кто-то с аппендицитом заглянет. Не хотите ли забраться на наш чердак? Птицы там у нас, голуби.

Птицы? Если птицы, то я, конечно, согласен. Много лет ими интересуюсь.

А у этих голубей и история довольно необычная. Один советский корабль вышел осенью 1963 года из Копенгагена. По пути в Мурманск ему надлежало завернуть в Баренцбург и загрузиться углем. Судно уже довольно далеко отплыло от берегов Дании, когда появились над палубой и опустились на нее две птицы. Голубь и голубка. А корабль все плыл себе да плыл. Так они и остались. И прибыли в Баренцбург.

Тогдашний главный врач больницы взял этих путешественников к себе. Не ходить же кораблю по морям с птицами, глядишь, приляпают прозвище «Плавучая голубятня».

На чердаке больницы оборудовали специальное помещение, провели электричество, батареи центрального отопления поставили, утеплили. Устроили в крыше специальную дверцу, держат ее открытой с весны и до сильных морозов – при желании голуби отправляются на прогулку. Ныне здесь полно голубей. Потомство двух датчан освоилось, расплодилось, и больница Баренцбурга владеет теперь самой большой голубиной стаей на всем Севере. И каждый новый главврач, принимая по описи больничный инвентарь, принимает и голубятню, обязуясь присматривать за ней и оберегать птиц. Как же иначе – голубятня-то на Шпицбергене!

Хоть и зарубежного происхождения птицы, а хороши! Не в пример лучше некоторых побывавших за границей собак… Познакомился я в этот же вечер с одним таким туристом – псом-боксером, который только что прибыл сюда из Копенгагена, погостив по дороге в Лондоне.

Хозяин его, капитан дальнего плавания из Мурманска, после некоего довольно серьезного конфликта между этим боксером и штурманом корабля, решил подарить его геологам. (Разумеется, пса, а не штурмана!)

В тот вечер ленинградские геологи, уже десятое лето подряд проводящие изыскания на Шпицбергене, пригласили меня в _у свою компанию отметить начало десятого сезона.

Прекрасные парни, эти геологи из Ленинградского НИИ – дружелюбные, веселые, неунывающие.

Разговорились о том, о сем, вдруг один из них заявляет на чистейшем литовском языке:

– Аш эсу мокинис Юргис Мокинас. (Я ученик Юргис Мокинас).

Удивленно смотрю на него, а Юра Мокин улыбается и объясняет: в военные годы мальчишкой попал он вместе с сестрой в Литву, жил там в оккупации и после освобождения пошел в школу. И хотя вскоре вернулся в родные места, кое-что по-литовски еще помнит. Например, песню «Кормил я, кормил я жеребчика…». Мы ее затягиваем на два голоса, удивляя всех собравшихся: их Юрий и вдруг по-литовски!.. Отпели, и тут мне этот «ученик Юргис» говорит:

– Пошли, покажу тебе своего пса. Мне его сегодня капитан подарил.

Пес как пес. Крупный, красивый, молодой. Дружески виляет обрубком хвоста. Только вот уши купированы безграмотно. Погладил я собачку и показываю на живом, так сказать, пособии, как нужно правильно сформировать уши.

– Гам!

В штанине моей огромная зияющая дыра. А штаны – единственные выходные. Я собирался наносить в них визит норвежскому губернатору. Пожевал пес выдранный лоскут, выплюнул его и смотрит на меня злыми глазами, недвусмысленно жаждущими не только материи, но и собственного моего мяса. Даже и не помню, как очутился я за стоявшим неподалеку вездеходом геологов.

Оказывается, лезть в друзья к собаке, не изучив предварительно ее биографии, не следует. Бедняге боксеру обрезали уши, когда он был уже достаточно взрослым. Он прекрасно помнит эту операцию и терпеть не может, если кто посмеет коснуться его ушей. Не приведи бог – вдруг снова резать будут?! Теперь я это знаю, но штаны безвозвратно погибли…

Тихонько переодеваюсь в запасную «брючную пару» Юрия, и мы как ни в чем не бывало возвращаемся к компании. Тут уже вовсю обсуждаются планы предстоящих маршрутов. А так как присутствуют на торжестве и команды вертолетов, призванных обслуживать экспедицию, то намечается и очередность полетов, места заброса групп, точки, куда следует завезти запасные бочки с горючим, и т. д.

Геологи торопятся. Самый разгар сезона. Лето. По утрам термометр подымается до трех градусов тепла! А вчера и сегодня в полдень – даже до плюс четырех с половиной! Что там говорить – жара. Ледники тают, а они, геологи, сидят на баренцбуржской базе и бездельничают. Позор, да и только!

И вот уже новая «ночь». Над сушей и морем плывут клочки тумана, сгущаются и вновь бесследно исчезают. И опять небо, море, ночь полны солнцем. Давненько уже не видел я темноты, зорь, закатов и восходов. Которые сутки купаюсь в сплошном свете – ясном, ярком…

Опять плывет над морем пронизанный солнцем туман.

3

Вертолетов – два. Их экипажи – двенадцать человек. Летают зимою и летом, днем и ночью, не летают только тогда, когда больше всего нужно!

После столь отличного, до голубизны вычистившего небо северного ветра – сиверка, что дул «ночью», снова потянуло с юга. На той стороне фиорда, из-за горы, выдавливаются тучи, словно серая вата из туго набитого мешка. Ползут и ползут. Совсем закрыли вершину Алкхорнета. Дотянулся до нас хвост циклона, свирепствовавшего над Карским морем.

Вокруг ферм Чернова, по поднятым над землей на деревянных стойках коробам с трубами отопительной системы, разгуливает куцый кот с отмороженными ушами. Полхвоста, видать, тоже мороз у него отгрыз.

Моросит дождичек. И настроение под стать ему – серое, скверное, даже на душе муторно.

Большие белые чайки-бургомистры, сидящие парочками на крышах ферм, повернувшись друг к другу, орут свое «кли-кли-кли!», потом, раскачиваясь и еще шире раскрывая клювы, принимаются неблагозвучно мяукать, словно мартовские коты. Другие сидящие рядками на коньках крыш не участвуют в этом хоре и только сыто зевают.

Вдали, на глади Ис-фьорда, видны трудяги-кораблики. Куда-то идут. То ли в Пирамиду, то ли в Лонгиербюен.

Скучища смертная. Надо что-нибудь придумать. Беру телефонную трубку, звоню. Кому же еще, если не товарищам по несчастью – друзьям геологам, которые, вероятно, тоже помирают от скуки. Сидят и ждут у моря погоды – в полном смысле этих слов.

– Как поживает лучший друг человека и, в частности, мой?

«Ученик Юргис Мокинас» печально докладывает:

– Осиротел я. Пришел капитан и потребовал пса обратно. Говорит, телеграмму из Мурманска от жены и детей получил: настаивают, чтобы вернул собаку домой.

Углевоз, со вчерашнего дня болтавшийся в морской капусте, сполз с вязкой мели и теперь рассекает волны где-то в Баренцевом море. Уплыл боксер. Остались геологи совсем одни…

– А не махнуть ли нам на моторке в Грумант? – предлагает Юрий. – О разрешении я уже договорился со всеми.

Я, кажется, только и ждал этого слова, чтобы влезть в новые бродни, закинуть за плечи рюкзак, навьючить на себя весь свой «железный балласт» – бинокль, фотоаппарат, кинокамеру…

У нас еще накрапывает дождь, а по ту сторону фиорда уже солнце. Граница между вёдром и непогодой точно ножом отрезана над самой серединой Ис-фьорда.

Бот у нас такой, что и вокруг всего Шпицбергена можно обойти: дизельный мотор, на носу каюта – есть где спрятаться, когда начнут волны перехлестывать и польется за ворот холодная водичка.

Весело тарахтим по фиорду. Погода улучшается. У руля сам начальник геологической партии Дмитрий Владимирович Семевский, за моториста – Анатолий, или, как его здесь называют, «ас по части вездеходов, ботов и прочей механики». У геологов два Анатолия, Чапчай и Мешечко, и оба несравненные мастера – любые моторы им подвластны. Сейчас с нами Анатолий Чапчай. Умением Мешечко я буду восхищаться позже – на волнах у острова Датского.

Хоть и не очень быстро, но уверенно ползем по Ис-фьорду. Вот уже позади и мыс, где стоят на приколе наши «нелетающие» вертолеты. Как и все летательные аппараты полярной авиации, они окрашены в ярко-оранжевый цвет.

– Скоро не только покраснеют – сгорят со стыда! – ворчит Анатолий, кивая на оставшуюся за кормой стоянку местной авиации. – Так и будут торчать здесь, пока не заржавеют! Тоже мне воздушные боги! – бранит он пилотов, словно они в чем-то виноваты.

Разве не хотят летать? Разве их вина, что это лето урожайно на облака и туманы?

Мимо нас проплывает плоский мыс. Вот открылась Капустная бухта – Колесбукта. Пересечем ее, а по ту сторону прижался к крутому берегу Грумант.

Никто нас не встречает. Лишь белеют пеной, изламываясь у линии прибоя, волны да белые птицы – тесной толпой на настиле пирса.

Подходим. Пирс – пристанище бесчисленных чаек. Их здесь столько, что яблоку, как говорится, негде упасть. Сидят, плотно прижавшись друг к другу. Видать, излюбленное место отдыха. Налопались рыбки и сидят себе переваривают.

Толстенные деревянные сваи прочно загнаны в морское дно, на них – доски. Как-никак дерево не камень: теплее, удобнее, уютнее. Вот чайки и облюбовали пирс. Тем более что он только им и служит. Корабли сюда не пристают.

Когда наш бот совсем уж близко, неподвижно сидевшие чайки начинают беспокоиться, вертеть головами и вдруг поднимаются вверх огромным белым облаком, уступая нам пирс. Птицы знают, что мы ненадолго, что скоро они смогут вернуться назад и сидеть сколько душе угодно, и никто им не помешает.

Откуда уходит человек, там вновь воцаряется тишина, наполненная лишь шумом прибоя да криками птиц.

Грумант точно приклеен к высокому берегу. Только посредине рассекает его пологая долинка, по которой можно подняться вверх, пройти в горы, проникнуть в другие долины. По этим распадкам, как называют их на Дальнем Востоке, легко добраться до Лонгиербюена, который лежит к северу отсюда.

На крутых скалах, нависших над Грумантом, гомонит птичий базар. На горных откосах отшлифованные льдами и ветром высятся, точно башни замков, отдельные утесы. Там, в самом небе, кричат у своих гнезд птицы. Их очень и очень много. В бинокль хорошо видно, как торчат они одна подле другой.

Низкое облако приплыло с моря, зацепилось за зубцы замковой башни и застряло на ней. Верхние карнизы птичьего города уже едва различимы в сером тумане.

Пришвартовались. Выбираемся на покрытый слоем чаячьего помета и перьев пирс. Настил никто не ремонтирует, некоторые доски сдвинуты, меж ними широкие щели, и видно, как перекатываются внизу, под ногами, неспокойные волны. Шагать тут надо осторожно: поскользнешься и загремишь вниз.

Вдоль берега вбитые в землю, так же отшлифованные льдами и ветрами, как камни скал, ряды бетонных свай. На них стоят деревянные стены домов. Еще прочные, крепкие. Из поселка к пирсу сбегает рыжая от ржавчины железнодорожная колея. Куда ни глянешь – всюду немые приметы недавней человеческой деятельности.

В недалеком прошлом Грумант, Грумант-сити или Грумант-бюэн, как по-разному называют его, – красивый, компактный поселок.

(Кстати, замечу, что в шпицбергенских топонимах большой разнобой: в одних источниках употребляют английские, в других норвежские, в третьих – русские. Здесь и далее я попытался давать транскрипцию норвежских названий в том случае, если нет уже твердо установившихся традиций употребления их по-русски.)

Упорно карабкаюсь вверх по довольно крутому склону. Из-под ног осыпается гравий. Решил подняться как можно ближе к башням и зубчатым стенам птичьего замка. Не дает покоя проклятый кинофото-любительский зуд. А вдруг уникальный кадр?

Я и сам заядлый охотник, знаю, что они порой лезут куда не следует. Однако с фотолюбителями не идут ни в какое сравнение. Таскаешь с собой аппарат лишь затем, чтобы грохнуться вместе с ним где-нибудь. Хорошо еще, если не свернешь шеи. А на мне, кроме фотокамер, бинокля, бокса с телеобъективами и пудовой киноаппаратуры, еще и ружье, чтобы пугать птиц. Не стрелять, нет! Пугать. Вот уж если сорвусь отсюда вместе с сыпучей каменной лавиной в волнующееся далеко внизу море – то-то шуму будет!

Весь склон, по которому я взбираюсь, порос розоватой травкой, шапками мхов, пестреет от цветов и шляпок сыроежек. А кроме того, тянутся пряди шерсти овцебыков, по-латыни – Ovibos moschatus. Склон, по которому я лезу чуть ли не на четвереньках, для этих животных – сущий пустяк. Они слонялись по кручам вдоль и поперек, терлись боками о камни и натрусили шерсти.

Светятся маленькие синие чашечки цветов, словно голубые огоньки. И шляпки сыроежек – красные, желтые, коричневые – тоже кажутся цветами. Если уж на Шпицбергене зеленеет где-то травка, то грибов в этом месте необорно. И не только сыроежек. Тут и синяков предостаточно.

А по траве и грибам, как осенняя паутина, серовато-бурые нити – волосы, а то и целые пряди шерсти овцебыков. А уж и мягкая, а уж и упругая! И нежная-нежная… И длинная – пряди до метра и больше. Собираю, заталкиваю в карман. Сую, сую, а все словно ничего там нет. И не весит ничего. Будто карман совсем пустой. А сунешь руку – вроде погрузил ее в мягкое и нежное тепло.

Анатолий Чапчай, который колдовал сегодня у мотора нашего бота, рассказывал: «Столько этой шерсти насобирал, что сам напрял нитей и связал свитер для дочки. Чудесная вещь получилась. Уж на что в Ленинграде бывает сырая стужа, а под овцебычью шерсть не проникает. Легко и тепло».

Облюбовали они, наверно, этот склон – шерсти полно. Я внимательно осматриваю дали – вдруг увижу! К сожалению, пусто. Следов много, целые тропки во мху протоптаны, и шерсть везде клочьями, а самих овцебыков нету.

Далеко внизу, почти у самой полосы прибоя, волоча облезлый хвост, трусит песец. Разглядываю его в бинокль. Вот остановился, сел, задрал морду. Наверно, тоже увидел меня, потому что пыряет в какую-то щель между камнями и мгновенно скрывается с глаз.

А птичий гомон все ближе.

Скоро дорогу мне преградит почти вертикальная каменная стена, на которую уже не взберешься.

Из облака, зацепившегося за зубцы птичьего замка и застрявшего здесь, моросит смесь снега с мелким дождичком. Все равно лезу вперед, волоку свою аппаратуру. Пусть туман, пусть дождь, а вдруг что-нибудь получится? Даже зло берет: фиорд тут и там сверкает слепящими солнечными заплатами, небо над ним ясное, а здесь такая мгла. Уцепилась туча и стоит.

Долез. Дальше пути нет.

Прижавшись животом к валунам, смотрю в бинокль. Чайки никакого внимания на меня не обращают. Сидят себе на еле заметных карнизах у своих гнезд, кричат, взлетают, ссорятся между собой.

Меняю оптику, ищу кадр. Эх, досада! И через самые лучшие объективы ничего путного не видать.

Спускаю предохранитель и бахаю вверх из ружья. На какое-то коротенькое мгновение птичий базар умолкает. Потом лавиной, врассыпную чайки срываются в небо. Сбиваются там в плотное облако и только тогда снова начинают кричать… Но вот галдящая туча как бы расползается в воздухе, редеет, птицы вновь возвращаются к своим гнездам.

Щелкаю и щелкаю затвором – ловлю их в небе, надеюсь: вдруг повезет, вдруг что-нибудь да выйдет. И наконец бреду вниз.

Потом, выбрав дом, окна которого еще целы, мы разжигаем в печи огонь, усаживаемся у очага, тепло которого грело и утешало многих людей, живших здесь долгими северными ночами, открываем банки с консервами, режем хлеб… В сени нашего дома заглядывают пуночки – целая тройка. Чирикают, перепархивают, попискивают. Одна даже какую-то трель выводит. Мы для них – пустое место. Этот дом уже принадлежи! им. Мы только гости. Пришли и скоро уйдем.

Северный ветер нагоняет волну. Она все выше. Бот наш, стоящий у пирса, встает на дыбы и проваливается вниз. Разгулялось море. Надо торопиться домой. Такие волны поднялись, что того гляди и через каютку нашу перехлестывать начнут.

4

– Ну и цветов! Ногу поставить некуда. Не топтать же их…

Грохот мотора умолк, поэтому можно поговорить. Добравшись до вершины горушки, вездеход остановился. Мы вылезли из него. Радуемся яркому свету солнечного дня, усевшись на больших валунах.

– Это что, теперь их уже меньше. А вот когда сходит снег, тут же действительно – сплошь. Вся земля покрыта. Господи, как цветут! На что уж у нас, на Украине, когда степь по весне цветет, много их, но такой красоты, как здесь, не видывал…

Не может успокоиться мой собеседник. Там, где цветы красуются на каждой полянке, в любом палисадничке, люди о них говорят менее восторженно. А здесь… Истоскуются за долгую зиму и, увидев такое разноцветье, не могут нарадоваться.

Тарас, водитель вездехода, встречает на Шпицбергене уже третье лето. Три полярных ночи прожил на архипелаге. Он механик из Пирамиды. С ним и еще несколькими парнями ползем мы сейчас на вездеходе через каменные осыпи к водопаду. Все вверх и вверх. Забрались на гору и остановились полюбоваться озерцом, синеющим в ложбине.

Две белые ездовые собаки расположились около нас и часто дышат, вывесив розовые языки. Очевидно, им жарко.

– Ишь запарились… Вам бы на Украине пожить, знали бы, что такое жара…

Тарас наклоняется и ласково поглаживает лежащего у его ног пса. Тот метет хвостом и, словно щенок, заваливается на бок – доволен.

Собаки распластались на земле, тяжело и часто пыхтят. Даже завидки берут – вот бы и нам стащить с себя одежку, развалиться на мелких камешках, понежиться на теплом солнышке. Попробовали было, сняли куртки, рубахи, а пахнуло ветерком, и сразу кожа гусиными пупырышками пошла – ветерок-то ледяной. Это тебе не Паланга или другой какой курорт. Шпицберген. Натягиваем куртки – ив вездеход. Поехали дальше.

Перед нами ледник. Эльза называется. Так себе ледничок, местного значения. Небольшой, не сравнить с величием расположенного неподалеку глетчера Норденшельда. Тот и на картах отмечают. А Эльза – скромный ледяной островок. Но уже который год поит Пирамиду. Под Эльзой – грот, а из него вытекает ручеек чистейшей ледяной воды. Его тут же направляют в трубу. Труба обшита поднятым на подставки километровым утепленным деревянным коробом, чтобы вода не замерзала зимой. Это и есть пирамидский акведук. Правда, Эльза капризна, как всякая женщина. Иногда воды – в избытке, а иногда, особенно если прижмет мороз, совсем скупо… Поэтому пирамидные прокладывают новый водопровод – из того голубого озерка в ложбине, которым мы только что любовались. Оно не промерзает, и воды отсюда можно будет брать сколько угодно.

Снова ревет мотор. Спуски, подъемы, опять спуски. И все по осыпям.

Там, где камни не сплошь покрывают землю, пробивается травка и цветут, цветут, цветут северные цветы. Все недолгое северное лето будут голубеть они в тех местах, куда попадают солнечные лучи и которые прикрыты скалами от леденящих ветров.

Лишь на первый взгляд мертва земля Шпицбергена. Ботаники насчитывают на архипелаге полтораста видов цветущих растений, около двухсот видов мхов и лишайников. Только деревьев не встретишь.

Говорят, правда, что есть кое-где «леса» – карликовая береза да ползучая ива – в лучшем случае достигают они сантиметров тридцати. Но мне эти «рощи» видеть не довелось.

Читал я, что летом на Шпицбергене собирается до семидесяти видов птиц. Из насекомых же только комары, гнус да мухи. С комарами встречался дважды, а муха проживала в моей собственной комнатке, между оконными рамами. Я ее даже сладкой водичкой подкармливал, как раритет. Ко времени моего отбытия со Шпицбергена она еще жужжала.

Млекопитающих здесь негусто: белые медведи, северный олень, овцебыки, песцы, немного леммингов. Говорят, что вспугивали белого зайца. У берегов – нерпы, иногда заглядывают дельфины, нарвалы.

Посещают здешние воды и моржи, и гренландские киты. Увы, они большая редкость.

Дорогу нам преграждают ручейки, ручьи, потоки, полные мутной водой. Вода несется как бешеная, даже звон стоит, так она стремительно рвется вниз, к морю. Когда останавливаемся и глушим мотор вездехода, слышно, как погромыхивают камешки, которые увлекаются потоками по дну.

– Лунная тишина, – задумчиво тянет Тарас.

Если на Луне тоже бегут ручьи, порхают белокрылые пуночки, насвистывающие свои нехитрые песенки в россыпях камней, тогда здешняя тишина, вероятно, и впрямь похожа на лунную.

В летний северный полдень, когда с ледников тянет холодный ветер и нет никаких восходящих от прогретой земли токов воздуха, взгляд достигает бог весть каких далей. А каждый звук здесь – журчание ручейка, грохот отколовшейся подтаявшей льдины, посвист ветерка или песня пуночки – не сливается с другими звуками, все отдельны, все сами по себе. И доносятся они из дальних далей, за километры. Потому и начинает иногда чудиться, что ты действительно где-то в ином, непривычном тебе мире. И одновременно его стерильное сияние, резкость красок, звуков кажутся какими-то знакомыми, на что-то похожими, словно все это уже видено, слышано – то ли на картинах Чюрлёниса, то ли в мечтах, столь же прозрачных и призрачных.

И даже какая-то непонятная тоска сжимает сердце… Переправиться через ручей иногда довольно сложно. Приходится мотаться вдоль берега, пока не найдешь местечка, где удобно съехать, где явно преодолимый брод. А вода мутная, несется стремительно, дна не видно, и угадать подходящую глубину можно лишь по крутизне берегов да ширине разлива.

Но ему хорошо – он железный. Перебрался и урчит себе на другом берегу, ждет.

А вот Бельчию с его приятелем, таким же ездовым псом, перебраться куда сложнее. Бегают по тому берегу, мечутся, вода несется глубокая, стремительная… Но ведь люди уже ушли и долго ждать не будут. Надо к ним!

Даже сквозь грохот воды и постукивание перекатываемых по дну камней слышу, как Бельчий тихонько взвизгивает. Вероятно, это призыв к действию: второй пес отвечает таким же повизгиванием, и они оба, как мне показалось, зажмурив глаза, кидаются в поток.

А ручей только и ждал их – подхватил и понес. Дна собаки не достают, бьют по бугрящейся и пенящейся воде белыми лапами. Шесть черных точек – четыре глаза и два носа, да две пары настороженных собачьих ушей удаляются прочь от нас.

Но все-таки собаки, пусть медленно, но приближаются к противоположному берегу. Вот наконец и дно под лапами! Они стараются одним махом выбраться на крутизну, прыгают, срываются, течение валит их на бок, но они снова прыгают – и уже на берегу. Как плыли рядышком, так и стоят друг подле друга. Отряхиваются – голова, загривок, спина – и так до самого кончика хвоста. Вокруг них облачко водяной пыли. Радостные летят к нам, обязательно останавливаются поблизости и снова отряхиваются – чтобы и нам досталось немного мелких брызг. Славные животные – собаки. Где бы ни встречался с ними – везде одинаково славные. Фыркаем, трогаемся, шлепаем дальше.