Текст книги "В фиордах, где не заходит солнце"

Автор книги: Римантас Будрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Умная все-таки машина вездеход! Сопит, шлепает гусеницами, окунает нос в воду, будто принюхивается, поток бросается на него, клокочет, пенится, толкает в бок, словно хочет сорвать траки. А вездеход, глухо и угрожающе взревев, как медлительное, упрямое, но иногда приходящее в ярость пресмыкающееся, упирается, гусеницы грохочут по камням, летит назад отброшенная ими галька, и вот уже машина огромной черепахой плюхается в ручей – и шлеп-шлеп – переползает его. Выбравшись на противоположный берег, вездеход весь мокрый, весело фыркает, и кажется, вот-вот начнет отряхиваться, как искупавшаяся собака.

Спускаемся по таким уклонам, что я, сидя рядом с водителем, упираюсь руками в приборный щиток и, замирая, жду, когда, оторвавшись от грунта, вздыбится задок нашей железной черепахи и мы загремим в тартарары.

Но вездеход, взревывая, успешно сползает вниз. Пересекает долину и вновь начинает лезть вверх по почти отвесной стене. Тут уж приходится потрудиться и нам. Бывает, гусеница напорется на острый, плотно сидящий в земле камень. Попадет он между траками и держит – ни взад, ни вперед. Вот мы и кряхтим, выкладываемся – помогаем машине сойти с препятствия.

Наконец прибыли к цели путешествия – к водопаду.

Правда, до самого места даже на вездеходе не доберешься. Нельзя. Гуськом идем по каменной осыпи, сползаем в ущелье, шагаем по ложу ручья, ожидая, не скатится ли на голову камень – их предостаточно торчит вверху, на краях расселины. Кажется, только тронь, дохни ветерок повеселей, присядь на край пичужка– и шарахнет! Мне хорошо известно, что может наделать такой каменюка.

С черного карниза скалы, точно из синевы неба, валится в белесое от мельчайших брызг ущелье водопад. Ущелье гудит, в нем сумеречно от взбитого тумана. Поток отвесно падает сверху, гладкий, словно отполированный, только порой отделяются от него клочья пены и тоже мгновенно летят вниз.

Вода в этом отшлифованном столбе прозрачна, как морской лед. Ударившись о камни, разбитое на миллионы капелек, вспененное основание столба сливается в ручей и сломя голову катится мимо нас. Ручей здесь тоже прозрачен, как роса. Вода чистая, холодная – она течет из ледника и еще не успела набраться мути. Ложе ручья устлано камнями, вода несет их, сталкивает, с грохотом бьет друг о друга.

Эхом вторят грому водопада отвесные стены ущелья.

Здесь как у моря. Не хочется уходить от этого извечного шума и величия. Оно так же успокаивает сердце и проясняет мысли. Стоишь, думаешь и вновь начинаешь четко воспринимать мир.

Бежит и бежит, грохочет и грохочет… И никогда не испытывает недостатка в чистейшей голубой воде. Никогда…

5

Суббота. Солнце бьет в окно. Комната залита светом. Кричат петухи, с улицы доносится перестук шагов. Совсем как в литовском городке ранним утром. Только чаячьих криков там не услышишь.

Сейчас бы вскочить с кровати – да во двор. Посмотреть, что сегодня солнышко выделывает.

Однако так приятно понежиться в постели – позади целые сутки без сна, путешествие на вездеходе.

Лазанье по кручам. Лежу, и каждый суставчик радуется.

Так славно снова слышать тишину Шпицбергена. Гора Пирамида еще не видна – легкий туман скрадывает дали. Скоро солнце, поднимаясь к югу, развеет его. По огороженному заборчиком пространству около птичника расхаживают со своими белыми дамами петухи и время от времени, хлопая крыльями, кукарекают. Рядами сидят на крышах чайки, большие, сытые. Греет солнышко, попискивают пуночки, перелетая от дома к дому; постукивая каблуками по дощатому тротуару, шагает ранний прохожий. Уютно, тепло… Медленно катится пронизанное солнцем время.

Пирамида – красивый поселок. Стоит он в долине между двух гор – Пирамидой и Столовой. Аккуратненькие белые домики – ровными рядами, на одинаковом расстоянии друг от друга; от дома к дому бегут столь характерные для северных мест поднятые на подставки деревянные утеплительные короба. В них трубы с горячей водой. Зимой, когда навалит снега, по ним, как по мосткам, ходят зимовщики.

Управление шахтой и административное здание белеют у подножия горы Пирамида, а хозяйственные постройки – у Столовой горы, неподалеку от перекатывающего камешки ручья. Здесь и коровник, и птичник, и конюшня. Да-да, конюшня. И в Баренцбурге, и тут никто пока не собирается отказываться от лошадиных услуг для перевозки мелких грузов. Особенно зимой. Ни тебе мотор запускать, ни воду сливать… Преимущество очевидное.

На самом краю поселка клуб. Красивое, современной архитектуры здание, согласно требованиям Севера, поднятое на сваи. Построено со вкусом и действительно украшает поселок. Пирамида чем-то походит на норвежский Ню-Олесунн, как я понял впоследствии. Тут никогда не бывает грязи, это благодаря мелкому гравию, на котором стоит поселок; любой ливень сразу впитывается в землю – и сухо.

У меня заказан разговор с Баренцбургом. По радиотелефону. И приближается назначенный час.

Радистов на кораблях частенько кличут «маркони», как старшего механика – «дедом». Так уж повелось. А поскольку зимовщики живут подобно экипажу корабля – общая кают-компания – столовая, вахты – смены, авралы, – вот они и прозвища у моряков переняли, тоже зовут начальника радиостанции – «маркони».

Здешний «маркони» Евгений Чубаров – «парень из Ленинграда», как он сам представился, когда мы знакомились. К ленинградцам у меня особенно теплое отношение, люблю их город, люблю его граждан. И конечно, чувствуя это, ни один настоящий ленинградец не оставляет моего душевного расположения безответным – мы сразу сходимся. Вот и с Чубаровым тут же находим общий язык. После разговора с Баренцбургом задерживаюсь у Евгения.

Чубаров уже четыре раза встречал солнце, четыре осени прощался с ним. Скоро в пятый раз провожать будет.

– Привык, – говорит, – мне теперь в Ленинграде, может, слишком тепло будет…

В Литве сейчас рассветает. Здесь тоже тишина, как и подобает в ранний утренний час. Хотя солнце сияет вовсю, но ушло за гору, и на поселок легла тень. Журчит ручей, примолкли чайки, может, вздремнули на коротенькое время.

По мнению Жени, чайки – птицы нагловатые. Иной раз пытаются сесть на его антенну. Только где там птичке весом с половину гуся удержаться на тонкой проволоке! Однако они упрямо цепляются, глядишь, и порвут, спутают растяжки. Приходится ремонтировать. А так ничего, терпимые птицы. Осенью улетают последними. И возвращаются первыми – еще лед на фиорде не сошел, а они уже тут.

Грохот выстрела. Кажется, совсем неподалеку, в порту. Инстинктивно ищу глазами клуб дыма. Евгений хохочет:

– Норденшельд ахнул!

Ясно. На леднике образовалась новая трещина.

Он виден отсюда как на ладони – сползающий в Билле-фьорд глетчер Норденшельда. Белеет просторно и величественно. Темные полоски морены, точно дороги, спускаются по его краям от высящихся за ледником гор к фиорду. И если вновь прибывший спрашивает, что это за дороги и зачем они, ему втолковывают: дескать, по ним ездят летом в горы на сенокос, а потом везут обратно сено.

Господи, как только не разыгрывают наивных новичков!

Бабахает еще раз. Тоже на леднике. А кажется, совсем рядом. Ледовый язык постепенно движется, сползает в море. Грохот треснувшего льда абсолютно похож на хороший пушечный выстрел. Да и как тут обойтись без шума, если в этом случае во льду разверзаются трещины глубиной метров до полутораста, до самой земли? Женя рассказывает, что особенно беспокойным Норденшельд бывает весною. Солнышко уже пригревает, снег тает понемногу, и такая пальба начинается, только держись!

По фиорду плавают отколовшиеся от ледников айсберги.

В утренней тишине звон и плеск ручья еще явственнее, чем днем, хотя тень уже сходит с поселка, и вновь слышны крики чаек и бодрое кукареканье петухов.

Прощаемся с Евгением. Ему пора на станцию. А я продолжаю прогулку по поселку.

Вершина Пирамиды – слоеная, словно кто-то аккуратно уложил один на другой сужающиеся кверху пласты. Старожилы частенько разыгрывают новичков, утверждая, что это-де не гора, а запас сена для коров– привозят и складывают. И находятся такие, что верят. Ну а не веришь – полезь да пощупай!

На крутую Пирамиду вскарабкаться не так просто. Ее вершина девятьсот метров от поверхности моря. А самый пик, особенно когда светит яркое солнце, действительно очень напоминает плотно уложенные брикеты прессованного сена. В этой горе и добывают уголь. Шахтеры идут на работу. Будут подниматься в гору.

И мне тоже не терпится залезть под слоистую вершину Пирамиды. Поэтому я заглянул к своему новому приятелю, с которым ездили вчера вместе на вездеходе, и прошу его проводить меня туда.

Александр – бывший летчик, теперь шахтер, отличный знаток своего дела, уважаемый товарищами, подчиненными и начальниками. Сегодня он свободен.

Спрашиваем с ним разрешения спуститься в шахту. И хотя я не имею никакого отношения к работе, мне любезно идут навстречу и в сопровождении Александра дают разрешение познакомиться с шахтой.

Перед тем как отправиться в путь, он раскладывает на письменном столе лист бумаги, рисует вертикальные разрезы, горизонты, штольни, штреки, вентиляционные люки… Так как ни в шахтерском, ни в маркшейдерском деле я не разбираюсь, все это повторять не берусь, чтобы не напутать.

Мы идем той же дорогой, что и шахтеры.

Прежде всего переодеваемся в спецодежду, чтобы не бояться ни угольной пыли, ни грязи. Нахлобучиваем шлемы. (Шлем мне и впрямь пригодился, потому что в низких проходах я не раз стукался головой в перемычки крепи.) Наконец получили мы специальные электрические фонарики, прикрепили их к шлемам – и вперед.

В Пирамиде все эксплуатируемые угольные горизонты– над уровнем моря. Верхний – у отметки четыреста девяносто!

Садимся в подъемник и по крытой галерее, по чуть ли не вертикально поднимающимся рельсам катим вверх.

Подъемник останавливается, вылезаем, стоим у входа в штольню.

– Горизонт плюс сто пятьдесят.

Мы в полутораста метрах над морем. Саша говорит, что тут совсем неинтересно. Дожидаемся следующего подъемника и снова ползем по стене вверх.

– Горизонт плюс четыреста…

Тут уже мы сходим и ныряем в штольню. Штреки и ходы пронизывают гору в разных направлениях и на разных уровнях. Идем и идем по подземным путям, которым, кажется, конца не будет. Одни из них широкие, хорошо освещенные. Другие узкие и темные. Лезем по ним, освещая путь своими лампочками.

– Не устал? – спрашивает Саша, словно не очень доверяя моим силам.

– Десятка километров еще не чувствую, – говорю.

– Тогда ладно. Десятка не понадобится, а пять отшагаем.

Как предупредил меня Александр, так оно и оказалось. Шахта как шахта. Катятся по рельсам вагонетки, груженные углем. Встречаем шахтеров, посверкивающих издалека своими лампочками. С каждым Саша перекидывается словцом, чувствуешь, что все они одна семья.

Наконец подходим туда, где шахтеры грузят в вагонетки глыбы угля. Это самое главное место шахты. Именно здесь и добывается уголь, именно здесь штольня вгрызается в глубь горы, здесь взрывают пласт.

Раскачиваясь в подвесных сиденьях, поднимаемся по пологому проходу вверх. И снова идем, пока не вылезаем сквозь вентиляционный люк в потрясающе светлый день.

Оглядываюсь и не узнаю местности. Внизу ледник. Слышно, как журчит грызущая его вода.

– Это же Эльза! Просто мы прошли гору насквозь и сейчас с другой стороны видим ее.

Полюбовавшись сверканием Эльзы, снова спускаемся во мрак. Снова странствуем по подземным дорогам и тропкам, где без Александра я уже давно заблудился бы.

Наконец вышли к галерее и едем вниз. Снова та же процедура, только в обратном порядке: возвращаем фонари, шлемы, стаскиваем с себя робы – и под теплый душ. Хотя мы ничего в штольнях не делали, но черной, угольной пыли набрались вдоволь.

Александра ждут свои дела. А мне нужен начальник шахты. До сего времени никак не удавалось пробиться к нему – право слово, не встречал более занятого человека. Да и как ему быть свободным? Лето в разгаре, и дел невпроворот. Надо подготовиться к зимовке, все предусмотреть, отремонтировать, запастись всем необходимым. Грузы идут и идут: прими их, распредели по складам, уложи, присмотри. И люди тоже меняются. У одних кончился договор, другие прибывают.

На первый взгляд и не поверил бы, что этот мягкий и вежливый молодой мужчина с большими серыми глазами – горный инженер Эдуард Плавинский – успешно, твердо и последовательно справляется с таким сложным механизмом.

А хозяйство трудное. Если бы только шахтой руководить. Плавинский уже не первый год занимается угледобычей, собаку в этом деле съел. Но тут уголь лишь одна из забот, пусть и важнейшая; а кроме того– водопровод, снабжение, электростанция, животноводство… и люди, люди.

Все это лежит у него на плечах, пока длится навигация. А уйдет последнее судно, все связи с внешним миром сократятся до невидимой ниточки радиоволны. Тогда начальник шахты становится еще и начальником зимовки. Права у него те же, что и у капитана на корабле, ответственность увеличивается, заботы множатся.

Звонят, к примеру, темной зимней ночью с фермы и тревожно кричат в трубку: «Эдуард Михайлович! Первотелка никак не опрастается… Что делать? Такая корова может погибнуть. Что делать, Эдуард Михайлович?!» А что тут посоветуешь, если ты горный инженер и ветеринарии не обучен? И все-таки бежит начальник шахты на ферму, что-то придумывает, советует, кого-то подключает… И, глядишь, появляется на свет (вернее, «на тьму» – полярная ночь!) теленок, и вылизывает его шерстку измученная, но счастливая мать…

А то получит кто-нибудь из зимовщиков телеграмму из дому не очень радостного содержания, и снова забота. Врачуй душу. Вот и поддерживает Плавинский своего зимовщика чем и как может. Помогает ему прийти в себя, дождаться света, весны. И, чувствуя эту теплоту, это внимание, человек берет себя в руки, работает, ждет.

Да и уголек копать в условиях полярной ночи, когда в непроглядной мгле бушует пурга, тоже, скажу я вам, занятие не из веселых. И решимость требуется, и самообладание. Нелегок хлеб шахтеров-зимовщиков.

И вот в эту субботу, выкроив пару часов на отдых от бесконечных дел, Эдуард Михайлович жертвует их мне. Встречает как родного. Оказывается, несколько первых послевоенных лет он тоже, как и Юра Мокин, жил в Вильнюсе. Учился в школе. И по-литовски немного говорит. Ну и конечно, в первую очередь заводит речь о столице нашей республики: что где новое построено, убраны ли руины, что переоборудовано, как выглядят уголки старого, милого его – сердцу Вильнюса.

Так приятно было бы провести с этим человеком долгий вечер, но у него и сегодня полно дел. И даже одно необычное – завтра ожидается прибытие в Пирамиду главы норвежской администрации архипелага – губернатора Шпицбергена со свитой и командой футболистов. Приедет также советский консул из Баренцбурга. Наши и норвежцы проведут товарищеский матч.

Солнце покатилось к северу. Начало накрапывать. Ничего – перевалит к востоку, снова будет вёдро.

В поселке большое оживление. День праздничный, даже чайки на крышах кажутся белее. Жители тянутся к пристани. Здесь уже и начальник шахты, и консул, и другие официальные лица. Ленивый ветерок полощет флаги СССР и Норвегии. Все поглядывают на часы – еще семь минут.

За пять минут до условленного часа из-за мыса появляется корабль норвежцев. До швартовой стенки ему ходу как раз пять минут.

Ревет гудок электростанции. Ему вторят сирены шахты и порта. Приветственно гудит «Коммунар». Губернаторская яхта «Нордсиссель» приближается. На ее рубке уже можно рассмотреть государственный герб Норвегии – лев в короне.

Солнце светит вовсю. И настроение на пристани солнечное. Многие знакомы, не первый раз встречаются. Здороваются, машут друг другу.

По трапу сходит губернатор – еще довольно молодой, стройный мужчина. За ним – руководители лонгиербюенской шахты, инженеры, футболисты.

Спортсмены сразу отправляются на стадион.

Стадион – копия футбольного поля, какое и сегодня можно увидеть за околицами наших деревень: выровненная площадка со врытыми друг против друга на определенном расстоянии четырьмя столбами. На двух соседних – натянуты сетки. Сбоку два ряда скамей – доски на чурбаках. И все оборудование. Одна разница – такие стадионы у нас обычно покрыты травой и не используются для международных встреч. А этот – гравием. И играть на нем будут представители двух стран. На высоких мачтах на фоне ледника развеваются государственные флаги. В середине на скамье сидят губернатор и наш консул. Остальные, где кому нравится, расположились вокруг всего поля.

А по полю бегают и быстро, и не очень быстро, бородатые и безбородые парни. Посвистывает судья. Зрители-болельщики орут во всю силу легких. Но особого шума нет. Хоть и собралась на стадион вся Пирамида… Кричи не кричи, но чтобы такой гром стоял, как на киевском стадионе во время игры местного «Динамо», не получается. Жидковато.

Так как я не большой спец и в спорте разбираюсь скверно, любой удар по мячу и сопровождающие его победные клики возбуждают во мне скорее улыбку, чем энтузиазм. Потому я ничего определенного об этом матче сказать не могу, тем паче – об уровне мастерства здешних футболистов. Бегали, пинали мяч, толкались, кое-кому удавалось ударить головой.

После матча и прогулки по поселку гости и хозяева усаживаются в столовой за общий стол, который давно уже накрыт.

Товарищеский матч, дружеская трапеза, шумные проводы… И снова ложится на Пирамиду солнечная ночная тишина. Завтра на работу. Одинокая лошадь тащит по пустой дороге воз, груженный бидонами. Они позванивают, копыта глухо постукивают, такие домашние, знакомые, привычные звуки… Засыпаю под них.

6

…И откуда они только берутся, эти тучи?!

Одного цвета с ненастьем, ползут и ползут с юга и запада. А что же северные ветры? Спят, поди, у полюса, и все. Нет, хоть бы один навстречу этому серому безобразию поднялся! Дунул, принес на денек вёдро. Впрочем, на денек маловато. Прояснится, начнет думать начальство, что можно, мол, завтра в полет, а к утру, глядишь, снова затянуло, снова серо, пасмурно, мглисто. Нет, на день мало. Так дело не пойдет!

Собрались наши спортсмены слетать из Баренцбурга в Ню-Олесунн, еще раз в футбол с норвежцами сразиться. И вот уже чуть не неделю ждут. К ночи, хотя какая уж тут ночь – часам к двадцати двум яснее ясного, голубизна, ни облачка. Задергиваем шторы, укладываемся с уверенностью, что завтра наверняка полетим. А утром не только вершины Алкхорнета (этого Старого Рога – горы, и впрямь напоминающей острый рог), но и того берега фиорда не видать. Исчез в тумане… Консул связывается по радио с Ню-Олесунном, с норвежской телеметрической станцией. Обе стороны выражают свое – сожаление, и на этом пока все кончается. А еще говорят: «Матч состоится при любой погоде». Распаковывая чемоданы, мы на чем свет стоит клянем Атлантику со всеми ее Гольфстримами. Ну просто издевается – к вечеру ясно, а что будет дальше, никому не известно.

Однако на этот раз отступила. Проснулся Северный Ледовитый, вздохнул раз-другой. И стало от его дыхания чисто, свежо, просторно. Ни тучки, ни облачка. Только в узких ущельях позастряли клочья тумана. Да и те ненадолго. Скоро без следа исчезнут. С бореем не поспоришь!

Теперь, хоть в подзорную трубу оглядывай, – небо как стеклышко. Лети куда угодно. Летчики ходят именинниками. Радуемся и мы. Засиделись. Геологам давно пора приступать, их и тут и там дела ждут. Ну и мне требуется поспеть всюду, куда отправятся геологи. Сегодня, к примеру, есть случай побывать с ними у берегов Бельсунна.

Летим?!

Те, от кого зависит разрешение на вылет, направление и очередность маршрутов, напустили на себя такую таинственность – не подступишься: физиономии озабоченные, серьезные, словно решает начальство мировые проблемы. Зато парни, которым предстоит вести вертолет, общительны, острят напропалую. Для них полет привычная и приятная прогулка, а они были ее лишены. Вот теперь и радуются. Всюду они одинаковы, эти крылатые труженики, где бы ни доводилось мне иметь с ними дело – немножко пижонят, свысока относятся к нам, «рожденным ползать», но неизменно дружественны, бескорыстны, влюблены в свое нелегкое дело, короче говоря – отличный народ!

Первый пилот нашего вертолета Федор Бурлев согнулся над картой. Ориентиры, пеленги, связь да мало ли что еще! В этих местах каждый маршрут словно в первый раз: так быстро все может перемениться. Изучает человек сегодняшнее положение.

Второй пилот Андрей Мышеловка не перестает балагурить, поддевает нас, разыгрывает и заразительно хохочет…

Мотор начинает покашливать, лопасти вздрагивают. Двинулись, закрутились. Все быстрее и быстрее, пока не слились в прозрачный круг. Стоит такой рев, что и самого себя не слышно.

И вверх! Земля проваливается. Вот уже вровень с нами вершины гор. Летим!

Впервые оглядываю Шпицберген с воздуха. Здесь, как и повсюду, вид у земли сверху куда более аккуратный, чем на самом деле. Она кажется прибранной, строже организованной. Даже камнепады, беспорядочно усеявшие подножия гор, производят впечатление специально уложенных украшений.

Баренцбург под нами. Делаем прощальный круг. Разбросанные по склону горы домики поселка выглядят отсюда такими миниатюрными, что хоть собирай их в лукошко. Трубы электростанции попыхивают дымком, у причала, прижавшись к нему бортом, стоит длинный изящный и тоже игрушечный кораблик. Даже он, угольщик, строен и красив сверху.

Бегут по прибрежной тундре жилки горных речек. Розово-мутные, извилистые, вбирающие на своем пути к морю множество ручейков-притоков, они как бы нарисованы на земле. Да и сама тундра отсюда ровнее, чище, светлее.

Вертолет входит в вираж. Чуть не ложимся на бок. Под иллюминаторами – фиорд. Резко, будто циркулем, очерчены границы между его водами и водой впадающих в него речек. Муть большими полукружьями отмечает их устья. Границы резкие, никакого перехода от этой мути к прозрачно-зеленоватой морской воде нету.

Спускаемся на ровную площадку, странным образом похожую на пустынную лунную равнину. Оставляем тут двух попутчиков. Полетим обратно – подберем. Грибники. Уверяют, что здесь, на склонах гор, уйма грибов. Ну что же, счастливой охоты!

Тарахтим дальше. Летим невысоко, над краем ледника.

Красивы ледники с моря – глаз не оторвешь. Но сверху!.. Фантастично. На чистейшем льду играет отблеск солнца, словно хочет оно высветить все его грани, впадины, трещинки – полюбуйтесь, мол, на эту сказочную красоту. Все сияет, сверкает, горит, будто сама толща льдов излучает мощный, спокойный свет. И этот восходящий к небу могучий голубой луч вроде бы беззвучно играет величественную фугу. Аккорды ее мелодии рождают сгустки звуков – голубые странствующие айсберги.

На одном таком осколке вечных ледников внизу под нами отдыхает морской заяц, или лахтак, как называют их на Севере. Не подумайте только, что раз заяц, то, значит, мелкий зверек. В отличие от своего сухопутного тезки лахтак вымахивает метров до двух в длину и набирает вес под три сотни килограммов. Вот вам и зайчик!

Нежится темношкурый лахтак на голубом льду. Ничего не скажешь, прекрасное себе ложе отыскал – теплое, мягкое, надежное. А впрочем, зайцу действительно уютно – слой подкожного жира превращает холодную алмазно-твердую льдину в теплую и мягкую постель. А тут еще солнышко пригревает. Покачивается на волнах, несет тебя куда-то хрустальная колыбелька. Чем плохо!.. Мы опускаемся ниже, пролетаем над самым лежебокой, но он только лениво приподнимает голову, оглядывает огромную ревущую стрекозу и снова спокойненько укладывается на лед. Это оранжевое тарахтящее существо нисколько не интересует и не пугает его. Как прилетело, так и улетит.

Миновали мыс Лине, на котором расположена норвежская радиостанция. Это главная станция связи между Шпицбергеном и Норвегией.

И снова внизу бегущие к морю речки, озера в горных долинах, морские берега.

Под нами залив Бельсунн.

Пологие, не иссеченные фиордами и шхерами, ровные берега. Пустынно. И море абсолютно пустое. Ни кораблей, ни морского зверя. Только ленивые волны до самого горизонта…

Знаменитый Бельсунн – прошлое Шпицбергена.

Когда англичанин Генри Гудзон в 1608 году вернулся из арктического похода, он поведал всей Европе, что, воспользовавшись благоприятным ветром и свободным от льдов морем, сумел достичь на своем корабле 80°32′ северной широты. По тем временам это было рекордное плавание. Так далеко на север не проникал еще ни один европейский капитан. Генри Гудзон прошел возле западного побережья Шпицбергена и обогнул архипелаг с севера.

Хотя официальное открытие островов состоялось лет за десять до похода Гудзона – первым нанес их на карту Виллем Баренц. Европа только со слов Гудзона узнала, что возле далекого северного архипелага на необозримых морских лугах пасутся бессчетные стада китов.

Тогда-то и устремились к Шпицбергену китобои. Великое множество промысловых шхун из разных стран: английские, шведские, норвежские, датские… О том, какое началось здесь оживление, говорят хотя бы такие цифры: в конце XVII века в среднем за год посещало эти воды до 260 кораблей только из Нидерландов. Только одни голландские китобои добыли с 1669 по 1778 год – то есть за 110 лет – 57 600 китов. Больше полутысячи громадин в год! Приведенные цифры взяты из английской статистики. Насколько они верны, сказать трудно. Думаю, что «не отражают картины». Прибыли от продажи ворвани (китового жира) и китового уса, шедшего на изготовление дамских корсетов, делились по паям между всеми промышлявшими в этих водах странами, так что у голландских промысловиков не было никакого резона докладывать англичанам подлинные размеры добычи. Бороздили северные моря китобойные шхуны многих стран. Били зверя. Даже подумать страшно, какая это была бойня…

На острове Амстердам – одном из островов северо-западной части архипелага – собиралось в месяцы промысла до 10 тысяч китобоев из Голландии. В их поселке Смеренбурге бойко торговали лавки, трактиры. Как грибы вырастали каждое лето такие сезонные поселения по всему западному побережью Шпицбергена. Особенно у берегов залива Бельсунн: удобные стоянки, свободные ото льдов порою до ноября воды.

Трагическая судьба гренландских китов – один из нагляднейших примеров того, как нетрудно лишить Землю даже самых крупных и могучих ее обитателей. Ох как нетрудно! А ведь в те годы люди охотились на китов только с ручными гарпунами, выслеживали их без помощи вертолетов. Сегодня можно сколько угодно обозревать море, хоть с двухкилометровой высоты, оглядывать его часами в поисках характерного китового фонтана – кругом пусто. Не осталось китов. И моржей на Шпицбергене не осталось. Всех повыбили. А ведь когда-то были на его берегах многочисленные моржовые лежбища.

До сих пор то тут, то там белеют среди прибрежных камней Бельсунна огромные кости. Горько их видеть.

Вот, словно шпангоут большого корабля, лежит полузасыпанное гравием китовое ребро. Трудно даже вообразить себе размеры животного, которому оно некогда принадлежало. Много-много лет назад отбуксировали сюда, на мелководье, забитого гарпунами в море громадного кита, притащили тушу к берегу, разделали, забрали ворвань, китовый ус, а остальное бросили. И наверное, долго еще будут хранить пляжи Бельсунна это ребро – печальное напоминание о гибели океанского богатыря, спокойного и миролюбивого великана.

Допотопной окаменевшей лягушкой распласталась среди серой гальки тазовая кость кита. Приподнимаю ее, подпираю выброшенной морем доской. Теперь она еще больше похожа на гигантскую лягушку, сидящую на кочке какого-нибудь кишащего динозаврами болота.

За полосой прибоя валяется на берегу проржавевший, потемневший от времени, ветхий корабельный винт. Никому не нужный, никуда не годный и потому брошенный. И только подойдя ближе, понимаешь, что перед тобою китовый позвонок. Тоже брошенный, тоже никому не нужный.

Однако о былом напоминают не одни кости китов. В не меньшем количестве беспорядочно разбросаны по берегам Бельсунна и обломки китобойных судов: шхун, ладей, барок. Словно обглоданные ребра, торчит из гравия шпангоут, тут и там валяются отшлифованные прибоем, выбеленные солнцем и солью доски обшивки…

Ясно, что в свое время принадлежали они большим и крепким баркам, шлюпкам, весельным ботам. Именно на таких подбирались люди с гарпунами в руках к беспечно играющим или спящим на поверхности воды китам. Шли годы. Побитые волной, протараненные льдами шлюпки выволакивали на берег, и они ветшали здесь, гнилЦ, пока окончательно не разваливались. Так до сих пор и лежат их останки – ненужные, брошенные, словно китовые кости, ничего не стоящие, полуистлевшие, забытые…

7

День облачный, но, как выражаются синоптики, «с прояснениями». Небо забито низкими тучами, однако между ними еще предостаточно голубых полыней. От одной такой тучи круто спускается к земле и упирается в черные скалы яркая радуга.

Ветер свежий, чтобы не сказать холодный. Но не сильный. И фиорд все никак не решит, пора ли ему серьезно разгуляться или еще повременить.

Футболисты и самые ярые болельщики, составляющие беспокойное и бесстрашное футбольное племя, никакого внимания на погоду не обращают. Дождь, снег, солнце, ветер – им все равно: «Матч состоится при любой погоде!» Главное, чтобы в назначенное время пинали мяч.

А тут еще «ответный визит». Разве можно ударить лицом в грязь?! «Коммунар» волны не боится, и в определенный час все, кому положено, на борту.

Ис-фьорд уже стал привычным для меня. Вроде проселка, по которому часто ездишь. Мысы, мысики, бухты – все знакомо. Скоро оставленный людьми Грумант, а там Адвент-фьорд и – Лонгиербюен. В Ню-Олесунн так и не полетели.

На набережной Лонгиербюена, как и тогда в Пирамиде, развеваются флаги СССР и Норвегии. Встречают нас губернатор со своей свитой, футболисты и болельщики. Улыбки, рукопожатия.

Осматриваюсь вокруг. Многое мне известно – по книге «Волна за волной» замечательного рассказчика и обладающего вкусом и внимательным глазом фотографа Свена Йильсетера. Книга его написана десять лет назад, но Лонгиербюен, видимо, не очень-то изменился за это время.

Так же как на одном из снимков Йильсетера, полощется над резиденцией губернатора государственный флаг Норвегии. Висят над зеленой долиной, как описано в книге, вагонетки канатной дороги, действует подвесная линия от места добычи угля прямо в порт. Сам поселок состоит как бы из трех кварталов, разбросанных по зажатой с трех сторон горами долине. Кроме того, на окружающих горах можно рассмотреть всякие служебные шахтные постройки, входы в штольни.

Угольные пласты Шпицбергена, как утверждают геологи, образовались на месте огромных древних торфяных болот. Скопившаяся в них органическая масса в свое время погрузилась в морские глубины и, спрессовавшись под давлением воды и осадочных пород, в результате определенных химических процессов превратилась в каменный уголь. Потом произошло поднятие дна. Шпицберген вновь вышел на поверхность, и некоторые угольные пласты оказались в горах, выше уровня моря. Так в Пирамиде, так и в Лонгиербюене, чтобы добраться до «полезного ископаемого», приходится карабкаться в горы, вгрызаться в них на высоте.