Текст книги "В фиордах, где не заходит солнце"

Автор книги: Римантас Будрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Нежимся с Сергеем на нагретом черном камне, не хочется думать, что пора обратно. Жалко оставить Магдалину… Да и путь ждет нелегкий.

Па возвышающемся над нами склоне, где камни помельче, шумят, переговариваются птицы, похожие на небольших пингвинчиков, – люрики, один из мелких видов семейства чистиковых. Там у них целый город. Болтают, болтают, перекрикиваются и вдруг ни с того ни с сего всей стаей взмывают вверх, шумно трепеща крылышками. Делают круг-другой, потом, отваливая в одиночку от стаи, снова опускаются на свои камни, мелодично покрякивая, пока не усаживается весь базар.

Живут люрики между собой дружно. Когда отправляются кормиться на фиорд, то обязательно всей стаей. Плавают, сбившись в кучу, ныряют – только исчезают и появляются черные головки. Наловив рачков, набив ими зобы, возвращаются птицы к гнездам, расположенным обычно в глубоких трещинах меж камней. Там у них по одному яичку, и они тщательно высиживают потомство.

Точно воробьи, вспугнутые с куста, вспархивают люрики, опять с криками кружат над заливом, стая их разделяется на две меньшие, разлетается и прямо над нашими головами лоб в лоб встречается снова. Даже удивительно, как в такой сумятице не сталкиваются они, не сбивают друг друга. Пройдя сквозь встречную стаю, с громкими криками – в воздухе аж гул стоит от тысяч крыльев – они еще раз разлетаются в противоположные стороны.

Так и провожают нас люрики, пока не убираемся мы отсюда, прыгая с камня на камень, словно горные козлы.

Спускаемся к морю. Вспугиваем не очень большую серую птицу. Крылья темнее туловища, голова черноватая. Из хвоста торчат два длинных характерных рулевых пера. Ясно: короткохвостый поморник. По-литовски зовут его разбойником. И недаром.

Поморник – вероятно, самка – противно мяукает и вдруг, как-то неловко взмахнув крыльями, точно подломились они, плюхается на землю перед нами. Бочком, прихрамывая и волоча крыло, падая и снова поднимаясь, пытается удрать от нас Кажется, пробеги пару шагов и ухватишь за хвост.

Однако не пытайся! Все твои усилия будут напрасными. Самка поморника хитрит, отводит нас, словно песцов, от своего гнезда.

Песец – дурак. Ни за что бы не удержался, бросился в погоню. Лязгал бы понапрасну зубами, хватал воздух, а птица все кувыркалась бы да ковыляла впереди – на расстоянии двух-трех прыжков. Ну разве утерпишь? Песец бы снова за ней… Так и уводит поморник дурачка от гнезда, а потом спокойно взлетает и остается голодный песец ни с чем. Хоть он тоже из породы лисиц, но куда глупее своей рыжей родственницы.

Мы с Сергеем позволяем поморнику «обмануть» нас, но, когда птица улетает, возвращаемся обратно, туда, где должна быть ее кладка. Мамаша встревоженно кричит, падает перед нами на землю и снова начинает свою игру. А мы пытаемся отыскать местечко, которое она больше всего охраняет. Ага, вот оно! Самоотверженная мать чуть ли не в ноги к нам бросается… Тут уж необходимо внимательно осматривать каждый сантиметр поверхности.

Есть! Во мху, в едва примятой в нем ямке, два больших яйца абсолютно той же окраски, что и окружающий мох. Гнездо поморника.

Теперь подлетает к нам самец, кружит над головами, словно готовясь к нападению, но так и не решается. Разбойниками поморников называют не потому, конечно, что они пытаются продырявить череп человеку, просто они имеют склонность отнимать добычу у более мирных чаек и других морских птиц. Подхватит чайка рыбку или краба, а то и лемминга, летит к гнезду покормить малышей, а поморник тут как тут: до тех пор преследует и нападает на птицу, пока она не выпустит добытого. Тут он оставляет жертву и камнем падает вниз, подхватывает уроненное, да так ловко, не давая даже добыче упасть на землю.

Никогда не изгладится из моей памяти то плаванье от острова Датского, когда лежали мы с Сергеем навзничь на груженой «Казанке» и со страхом прислушивались к каждой волне. Не забыть никогда и возвращения домой от залива Магдалины.

Нельзя пренебрегать народной мудростью: «Напрямик ближе, да в обход – скорее», или: «Поспешишь – людей насмешишь».

Не желая больше лезть на ледник, решаем идти берегом. Хотя не близкий, но уж наверняка, казалось нам, более удобный путь.

Пошли. Сдвинутый ледником к берегу вал морены прижимает нас к морю. И нет никакой тропки. А тут прилив, самый его пик – так называемая большая вода, когда она достигает максимума. Ни полоски пляжа, ни малейшей прибрежной отмели. Море захватило, потопило все, что могло, волны плещут прямо в отвесные скалы, во время отлива стоящие метрах в двадцати от линии прибоя. Приходится карабкаться на эти скалы, больше деваться некуда. Или возвращайся и иди старой дорогой, или цепляйся руками и ногами за карнизы и крутые откосы морен и ползи вперед. Чуть не из самого моря поднимаются каменные глыбы, а у нас никакого альпинистского снаряжения. Приходится прыгать с камня на камень над самой водой. Измеряешь глазом расстояние, сигаешь, падаешь на четвереньки и счастлив, что не свалился в волу. Потонуть, может, и не потонул бы, но купаньице было бы не из приятных! И все-таки самое гнусное морена – смесь глины, камней и льда. Лед тает, вода сочится, глина скользкая, как масло, камни торчат из этого месива, и неизвестно, какой из них держится прочно, а какой при малейшем прикосновении выскочит, как редиска из грядки, и загрохочет вниз.

Перелезли одну морену, прошли чуток по сносной дороге, и перед нами следующая, чтоб ей пусто было! Обойти невозможно. Опять карабкаемся, цепляемся, прыгаем. Вымокли, перемазались в глине до ушей. Держусь за Сергеем. Вдруг у него из-под ног вылетает камушек – с хорошую рогатую баранью голову. Сергей рухнул животом на глину, вцепился в нее пальцами, ноги болтаются без опоры. А баранья голова – вжик! – мимо меня как бешеная. Едва успел руку отдернуть, гляжу, не покатит ли следом целое стадо. Уф! Больше нету, только с грохотом и шуршанием посыпался поток гравия. А каменюка, слышу, бултых – упала в море. Будь ты неладна, каменная башка, – на ладонь ближе, и мне бы плюхаться рядом с тобой…

Полуночное солнце – на самом севере. Счастье, что светло. В этакой каше из камней и глины да еще бы темной ноченькой… Ох! И так едва ноги волочим.

А вот уже и ледниковый язык. Старый знакомец, исполосованный, изгрызенный талыми водами. За ним вполне приличная дорога. Выбрались!

Дом встречает нас одуряющим ароматом вкуснейшего супа. Мы этот запах еще метров за сто почуяли. Постарался наш шеф-повар! Когда опорожнили мы по второй изрядной миске (о тарелках и речи быть не могло!) и отвалились наконец от стола, Толя предложил:

– Покурим. Ну, рассказывайте…

Задымили. Молчим.

Вдруг – что это? У Сергея локоть соскользнул со стола, и он чуть лбом столешницу не поцеловал. Какие тут рассказы – сунул окурок в печь и прыг в мешок. Я за ним следом. Только улегся – как провалился. Ничего не слышу, ни ветра за стеной, ни грохота кастрюль, которые моет Анатолий…

11

Каждое утро, едва проснувшись, вслушиваемся – визжит, черт его побери! Визжат растяжки антенны, гудит и завывает в печной трубе. Неизвестно только, какой силы ветер и с какой стороны дует. Сможем ли идти на «Казанке» или опять не получится?

Кому первому вылезать и определять направление ветра? Сергей с недовольным кряхтеньем выбирается из спального мешка, подбитого волчьим мехом, высовывается наружу и сообщает:

– По заливу барашки. И марсиане снова проводят свои эксперименты по изучению поверхности Земли – на небе «летающие тарелки»…

Значит, дела снова плохи. Коли «бараны», следовательно, не меньше четырех баллов, гребни волн заламываются и пенятся. Для лодчонки нашей это слишком много. Что же до «летающих тарелок», то одному богу известно, откуда они и зачем. Может, к ветру? Второй раз сталкиваюсь с ними, и оба раза на Шпицбергене. Встаешь утром и видишь – повисло над проливом, над островом Датским какое-то непонятное образование. А дальше, может, над следующим островком, еще три, в строгом порядке расположенные одно над другим: внизу самое большое, повыше – поменьше, а выше всех – совсем маленькое «летающее чайное блюдечко». Это какие-то странные облака особой формы. Серо-синие. Кажется даже, что они твердые, выточенные из дерева, если не из металла. Ни малейших хлопьев тумана, как полагалось бы облаку, гладкие, резко очерченные. И форма правильная: круглая тарелка. И что самое странное – стоят на месте. Специально наблюдал: за день дважды менялось направление ветра, под «тарелками» и над ними плыли то в одну, то в другую сторону несомые ветром облака, а эти штуки ни с места! Точно привязанные, проторчали на одном месте тринадцать с половиною часов, пока не стали как бы разжижаться, таять и не исчезли совсем.

Вот и нынче висит над Датским, по выражению Сергея, «марсианское чудо-юдо». Надо посмотреть. Выбираюсь из спального мешка. Действительно «тарелка». А ветер – чистый норд, сиверко, чего доброго, с самого Северного полюса. Он ведь от нас совсем недалеко, куда ближе Мурманска или, скажем, берегов Норвегии. Тысяча с небольшим километров.

В печурке уже гудит огонь. Мы долго и основательно завтракаем, пытаясь продлить сию приятную процедуру. До вечера-то еще ой-ой как далеко. Надо же как-то убить время, пока пасутся в проливе белые бараны. День холодный. Почти ясный. К радости нашей, небо все больше очищается, ветер меняет галс, вот-вот задует с востока.

Ждем не дождемся, когда же успокоятся волны.

– Рискнем!

Это Анатолий. А раз он, главный механик, а тем самым, значит, и капитан нашего суденышка, говорит «рискнем» – нам, остальным членам экипажа, не остается ничего другого, как соглашаться. Дело ясное – спускай «Казанку» на воду!

А маршрут неблизкий: по нашей Соленой улице, потом по фиорду Смеренбург, вокруг острова Датского, обойти его с севера, посетить памятник Андре, добраться до острова Амстердам.

Ветер, кажется, совсем стихает. Настроение наше, как и небо, проясняется. Правда, внушают опасения эти «летающие тарелки»: что сулят они? Вдруг ветер?

Мотор долгонько заставил себя упрашивать. Дергали и дергали за шнур, пока он соблаговолил зафырчать. Уселись. Вышли из своей бухты.

По проливу и фиорду, направляясь в море, путешествуют айсберги и айсбержата – обломки глетчера Смеренбург. Он упирается в одноименный фиорд, спускаясь с высоких гор прямо в воду. Если есть терпение и время, можешь дождаться и увидеть своими глазами рождение айсбергов.

После того как вошли мы в фиорд, вновь поднимается ветер. Восточный. Но тянет он теперь бодро – словно в дымовой трубе. Скорлупка наша начинает пританцовывать, вилять, кланяться острым волнам. Хорошо еще, небольшим…

Только разве вернешься, раз уж поплыли?

Благополучно минуем прибрежные камни, часть которых скрыта водой. За милую душу можно раздробить о них винт и остаться с одними веслами. А от весел что проку? Кое-как доковылять до ближайшего берега, и все.

Забираемся за небольшой островок, прячемся в шхере от ветра. Определяюсь по карте – островок именуется островом Альберта. По ту сторону фиорда, на острове Амстердам, когда-то стоял знаменитый поселок голландских китобоев Смеренбург. Теперь там остались лишь жалкие развалины салотопен, где вываривали ворвань – китовый жир.

Из проливчика Анатолий ловко выходит на широкую водную дорогу, и мы плывем к северной оконечности острова Датского. Там когда-то был поселок Виргохамна – тоже знаменитый, но не китобойным промыслом, а тем, что с него стартовал к Северному полюсу на аэростате швед Соломон Аугуст Андре.

– Обойди остров подальше. Незачем гаг пугать, – просит Сергей Анатолия. – Пусть спокойно птенцов своих выводят.

Он строго следует своим принципам: мне рассказывали, что как-то, когда геологи приплыли к месту работ, Сергей попросил высадить группу далеко не в самом удобном заливе. Потом пришлось перегружать имущество на лодку и возить его к базе. Зато не «мучили» гаг, которые, как было известно Сергею, сидели тогда на яйцах близ удобной бухты.

И мы осторожно, на малых оборотах, огибаем островок, где на всех уступах полно птиц. Я понимаю Сергея, и Анатолий всегда с нами соглашается. Короче говоря, отлично ладим.

Ледник по ту сторону фиорда поднимает свою белую шапку над вершинами гор. Она сияет над черными пиками. У берега каменный постамент, на нем якорь. И надпись: «В память экспедиции Андре 1897 года».

Хоть и пустынен архипелаг, а сколько здесь мест, свидетельствующих о великом героизме человека!

Андре, поднявшийся отсюда на воздушном шаре с двумя спутниками, чтобы достичь полюса, погиб, как многие другие и до и после него, выходившие на единоборство с Севером.

Неподалеку от памятника – каменные блоки с вмурованными в них кольцами для привязывания аэростата. Хотя они заржавели, но и сегодня удержали бы любой воздушный шар. И каждый такой камень тоже свое образный памятник героям.

Осматриваем остатки какой-то деревянной эстакады. Тут множество ржавых бочек и металлической стружки, черепки большущих керамических сосудов, труб, на которых можно рассмотреть торговый знак лондонской фирмы. В сосудах этих, по-видимому, получали водород – заливали стружки кислотой и наполняли легчайшим газом оболочку шара.

Остатки ли это экспедиции Андре или готовился здесь повторить его попытку американский журналист Уэлмен – сказать трудно. И спросить не у кого. Правда, Уэлмен не полетел.

– А ведь, кажется, братцы, ветерок поднимается – тянет.

Обратное плавание тоже не скоро забудешь. Смерен-бург-фьорд ведет себя самым беспардонным образом. Под свежим ветром пошли бодаться бараны, норовя захлестнуть алюминиевую лодчонку, осмелившуюся забраться в их стадо.

Анатолий ведет «Казанку» галсами, режет волны наискосок, стараясь не подставлять им ни бортов, ни носа. Капитан наш, сгорбившийся у мотора на корме, весь внимание. Подкатывает волна, слышу, как он набирает в легкие воздух, задерживает дыхание, только тогда переводит дух, когда моторка благополучно перескочит через седой ее загривок. Мы сползаем с банок и усаживаемся на рыбине, на дне лодки, чтобы центр тяжести переместился ниже и она стала возможно устойчивее. Волны обдают нас пеной и ледяными брызгами. Течет за воротник. Куртки промокли насквозь.

Скорей бы очутиться в нашем милом медвежьем ушке!

Нет, что ни говорите, а бог действительно дураков любит – дошли!

Выволакиваем «Казанку» повыше, чтобы не снес ее прилив, развешиваем для просушки наши промокшие ризы…

Глянул я на себя в зеркало, оставленное на стене доктором Ота. Черт возьми! Неужели внезапно поседела борода? Провожу по ней ладонью. Осыпается белесая пыль морской соли…

А над островом Датским, видно даже сквозь полиэтиленовую пленку, все торчат эти злосчастные «летающие тарелки». И в проливе уже не барашки, а белые быки мечутся. Словно их слепни жалят.

12

Прошло несколько дней. Так и не удалось перетащить нам всех вещей с острова Датского. Будто кто заколдовал. Стоит нам решить плыть, как море начинает дыбиться.

Третьи сутки ждем «Коммунара». По договоренности он должен доставить сюда еще одного помощника Сергею, а меня забрать. Мы с консулом согласовали дату моего возвращения в Баренцбург, чтобы мог я отправиться вместе с ним в Ню-Олесунн. День этот наступил, а «Коммунар» где-то пропал. Ни слуху ни духу.

Нынче вечером послышались в эфире наши позывные. Но это не база, кто-то другой зовет. Посмотрели бы вы на Анатолия, когда он начал сыпать в эфир точки и тире: расплылся в улыбке, глаза веселые, кивает, подмигивает, точно с приятелем разговаривает, который тут же, за одним столом, сидит.

– Наконец-то по-человечески побеседовали! Как мужчина с мужчиной. Даже доброй ночи друг другу пожелали.

– С кем это ты?

– С «Коммунаром». Там, братцы, классный радист. Маркони он и есть маркони… Говорит, завтра утром ждите корабль.

Почти не могу спать. Давненько уже не испытывал «дорожной лихорадки», слишком привычными стали поездки и путешествия. А на этот раз почему-то волнуюсь, как в юности. Может, жалость растравляет сердце? Не хочется покидать друзей, ставший привычным «Тироллеркаммен» – наш обшарпанный тесный домик. Жаль прощаться со шхерами, проливчиками, ледниками. Не увижу больше свою приятельницу гагу, дружных люриков, чайку, в которую не раз целил кинокамерой.

Вышел побродить в последний раз по берегу. Шуршат под ногами камушки, обросшие темным лишайником. Немного грустно, и вместе с тем охватывает душу желание непременно завтра уйти. А ветер не успокаивается. Все вздыхает за стеной. То глубже, то потише, но дышит. «Коммунару» близко к берегу не подойти – камни, мели…

Позволит ли мне ветер добраться до буксира на нашей лодочке?

Поглядываю на подкову, поблескивающую над притолокой. Если она действительно приносит счастье, то пусть и мне поможет!..

Лежу и слушаю ветер. Парусит и хлопает пленка в оконной раме, значит, дует с Севера. Тогда добра не жди. Сиверко поднимает крутую волну. А окно как раз и хлопает. К утру норд так разгулялся, что хоть плачь. И пролив ходуном ходит. Окружили стол с радиостанцией. Сидим. Ждем. В условленное время маркони с буксира выходит на связь. Пищит он, постукивает Анатолий. Наконец договорились – «Коммунар» подберет меня у фиорда Магдалины. Но не сейчас. Сейчас корабль пережидает шторм в другом фиорде. В открытом море слишком сильная волна. В пятнадцать ноль-ноль они снова нас вызовут. Будет видно, как и что.

Волны шумят. Пленка натянута, как барабан. Гудит.

По Соленой улице плывут айсберги. Скорость у них подходящая – сиверко подгоняет. Слышно сквозь гудение и вой ветра, как «скрипит земная ось».

Слоняюсь вокруг домика. Лед и снег на горе, над нашим «водопроводом», со времени моего прибытия изрядно подтаяли. Отступили вверх. Иду попрощаться с гнездом пуночки. Оно уже опустело. Птенцы покинули родимую расщелину.

Удастся ли мне сегодня перебраться на «Коммунар»? Если нет, то когда придет он во второй раз?..

Над Датским снова висят «тарелочки» – предвестники паршивой погоды. Одна над другой, три штуки. И никакой ветер их не гонит. Неподвижны. А другие облака летят по небу наперегонки.

Но вот ветер как будто стихает. В пятнадцать часов «Коммунар» радирует, что вышел в море и взял курс на Магдалину. Следующий сеанс связи в двадцать тридцать. Значит, снова ждать.

Море улеглось. Несший ясную погоду норд успокоился. Облака спустились ниже. День становится мрачным, серым.

Последние переговоры. Оказывается, консул на «Коммунаре». Буксир скоро будет на траверзе Магдалины. Нам надлежит немедленно отправляться туда.

Облака ползут над морем, над самыми склонами гор. Полный отлив. Ветра почти нет. Волна пологая, «ленивая».

Мотор тарахтит бойко. На этот раз он и во время отлива не барахлит, – видимо, осознал важность похода.

Плывем вдоль берега к Магдален-фьорду. Справа та самая морена, которую мы с Сергеем недавно переползали. С моря выглядит она куда приятнее, нежели тогда, когда елозишь по ней на животе.

Хоть волны и пологие, но Анатолий правит наискосок, не подставляет ни кормы, ни носа, лавирует. Однако, огибая мыс у самого входа в фиорд, волей-неволей приходится стать точно под волну. Сейчас она ударит в корму! Неизбежно.

Водяная гора нарастает под нами, а перед носом «Казанки» – покатый склон, зеленоватый, прозрачный. Мы наклоняемся и скользим вниз. Совсем как при катании с гор – летим на саночках по пушистому снегу – ровно, мягко, все быстрее и быстрее. Лодка совершенно не слушается руля. Вот так разгонится, вонзится в горбящуюся перед нами волнищу, и черпанем водички…

– Держись, братцы! Пан или пропал…

Анатолий произносит свое предупреждение совершенно спокойно, будто приглашает нас чайку попить. Вцепились в борта. Что мы еще можем сделать? Разлетевшаяся «Казанка» замедляет бег, выравнивается. Моторчик снова нормально пофыркивает. Карабкаемся на очередную волну.

«Коммунара» не видать.

Тарахтим к тому берегу Магдалины, где когда-то стоял временный поселок китобоев. Там мы в безопасности. Пусть на открытом месте гуляет волна – в фиорде тихо.

Магдалина нынче совсем не такая, как в первое наше посещение. И узнать нельзя. Нет солнца, не сияют ледники. Они только белеют, а грани их, спускающиеся к воде, синеватые. И горы не так черны, как при свете солнца и сверкании ледников. Их острые вершины скрыты до половины туманной серой мглой. И все-таки чарующе прекрасна несравненная красавица Шпицбергена – Магдалина.

Зеленоватые прозрачные воды плещут у подножия голубого льда. Язык его навис над волнами. Синеет, источенный, в промоинах и сосульках таинственный ледяной дворец. Стены его высоки и отвесны.

Близко к нему не подходим – вдруг да отколется кусочек…

У Анатолия хорошее настроение. Шутит. «Кусочек»… Редкое зрелище – увидеть рождение айсберга. Но сегодня мы от него воздержимся. Когда от нависшего на;1 водой ледяного массива отламывается глыба, она целиком скрывается, потом выныривает и снова погружается. Волна поднимается такая, что для нашей лодочки, хоть мы и не близко от этого места, замечательное зрелище может окончиться плачевно.

Неподалеку от ледника в фиорд выступает порядочный плоский мыс – полуостров, отгораживающий уютную бухточку, сплошь забитую маленькими синими айсбергами. Ветер и течение загнали их сюда, и никак не найдут они дорогу к чистой воде. Плавает между льдинами нерпа. Заметив нас, она скрывается в воде, высовывает мордочку и вновь ныряет. Вот она уже у – самого ледника! Знает, бедолага, чем пахнет встреча с человеком.

Заруливаем в бухту, пролезаем между плавающими льдинами, выходим на пологий берег. Прекрасный песчаный пляж, широкий, напоминающий нашу Палангу. Даже странно вновь видеть песок. Сколько уже времени я на Шпицбергене, но настоящий, мелкий, чистый прибрежный песок увидел впервые.

У основания мыса, где он повышается й переходит в небольшую горку, сложенная на цементном растворе каменная пирамидка – памятник поселку, существовавшему здесь между 1600 и 1750 годами, памятник жившим здесь людям. Как гласит надпись, пирамида сооружена в 1930 году правительством Норвегии.

Вокруг нее невысокие каменные холмики, замшелые, покрытые лишайником. Могилы, безымянные, без дат…

Наконец далеко в море под низко нависшими тучами зачернел «Коммунар».

Приближается. Ждем, когда войдет он в фиорд. Плыть навстречу ему, на открытую воду, ой как не хочется! Из трубы буксира выскакивает белое облачко, вскоре доносится низкий гудок. Пускаем вверх зеленые ракеты; мол, мы здесь. Но судно внезапно меняет курс. Становится ясно, что там не увидели наших сигналов. Ракеты сразу ныряют в туман. У капитана, очевидно, нет подробной карты фиорда, и он сюда не пойдет. Приходится двигаться нам.

Снова с трудом карабкаемся с волны на волну.

На большой воде нашего суденышка, окрашенного в голубой цвет, конечно, никто не заметит. Толя пускает моторчик иа все десять лошадей. Сергей палит из ракетницы. Но вспышки ракет немедленно погружаются в туман, так что даже мы сами их не видим. Тогда он начинает стрелять горизонтально, в направлении «Коммунара». А буксир, выбросив новое облачко пара, вдруг меняет курс и удаляется. Доносится гудок. Не замечают!

Вот так повертится, погудит и, ясное дело, уйдет…

Повалил снег. Самая середина июля… Все прекрасно… Опять гудит «Коммунар», облачко пара немедленно смешивается с нависающим туманом. Гудки буксира доносятся до нас словно из-под воды.

С отчаянием выпускаем в его сторону последние ракеты. Они падают в море неподалеку, жалобно шипя. Уйдет! Но «Коммунар» вдруг снова резко меняет курс и направляется прямо к нам. Уф!.. Отлегло… Заметил.

Наползает большой черный борт. Высоко над нами множество улыбающихся лиц – и бородатый боцман, и даже рыжий кочегар. И Шкот радуется – слышно, как он весело лает. Глеб, матрос-ленинградец, помогавший нашей высадке, стоит уже с леером наготове. На палубе появляются капитан и консул, встречают нас.

А волна ка-а-ак подбросит… Сейчас о борт! Но Анатолий не был бы Анатолием, если бы не смог увернуться! Виртуоз. Разве можно: у самого борта, и вдруг такое…

Едва забираюсь на палубу, кто-то протягивает мне пачку писем:

– Из дому…

Только и сказали, а сколько за этим дружеской заботы…

«Казанка» уже отошла.

Машу своим, кричу какие-то пожелания Анатолию, Сергею и третьему парню, который будет теперь в их компании вместо меня. Удаляется, пропадает в тумане берег, фиорд Магдалины. Вот уже не видать и нашей славной скорлупки.

Сижу, прижавшись спиной к теплой трубе буксира, жадно читаю в Гренландском море полученные из дому письма.

13

Вот положеньице!

Подошел консул, довольно улыбается:

– Хорошо, что удалось найти вас. Значит, идем прямо в Ню-Олесунн, как я и обещал. Договорено на завтра, на десять ноль-ноль по времени Осло.

– Но, Иван Саввич!.. Как же… Не говорю уж о том, что давненько горячей ванны не видел, у меня с собой ни костюма, ни пальто приличного… Все в Баренцбурге, в шкафу осталось! Я ведь перед Ню-Олесунном в Баренцбург завернуть собирался…

– Ай-яй-яй!.. Плохо дело. Ну да как-нибудь. Прежде всего на «Коммунаре» есть горячий душ. А там посмотрим.

В Ню-Олесунне нас будут принимать начальник станции и ее инженеры. Хочешь не хочешь, а выглядеть надо соответственно случаю. Да… Смотрю на свою обшарпанную походную одежонку: спасибо еще, что не дырявая. Качаю головой. Положение хуже некуда. Неужели придется отказаться от такого интереснейшего визита? «Там посмотрим», – говорит консул. Что же, «посмотрим» – хорошая штука, сколько раз спасала она меня в моих странствиях… Так и на сей раз.

– Лезь под душ, – утешает Дед, старший механик буксира. – Мойся, а остальное как-нибудь уладим.

Очень милый человек. Ни сединки в голове, молодец молодцом, а «дед». Но коммунаровский Дед всем дедам дед: поговоришь с ним часок, а кажется – уже десятка три лет дружишь.

Вволю понежив свое грешное тело, вылезаю из душевой, а Дед уже тут как тут:

– Разденем чифа!

– ?!

– Другого выхода нет. Вся команда тебе по плечо, а капитан как раз одного роста. – Дед вздыхает. Он тоже едва до плеча мне. – Главное что? Главное, чтобы брюки коротки не были! Оставим капитану рубашечку и «удавку», галстучек то есть. Пусть стоит в рубке, приветствует зарубежных друзей и улыбается им в окошко. Норвежцы не догадаются, что он в трусиках и шлепанцах. Ты не думай! Он и не собирался на берег сходить. Все будет о’кэй!

Отправляемся «раздевать» капитана. Он действительно одного со мной роста – чернобровый украинец с Азовского моря. На предложение наше только улыбается. Потом говорит:

– Ступайте в мою каюту. Что в шкафу найдете – ваше! Ясно? Шагом марш!

Красота! Черные выходные туфли – словно на мою ногу сделаны, брюки черного сукна, морские – точно на меня сшиты, модный новенький плащ как по заказу. Только китель с. шевронами и капитанскую фуражку не решаюсь надеть, хотя Дед и уговаривает.

Когда мы входим в Конгс-фьорд, солнце уже на востоке. День ясный, солнечный, как тогда в первое мое посещение Магдалины. В конце фиорда сияет величественный ледник. Справа – купола станции и дома поселка Ню-Олесунн. У причала – огромный белый туристский лайнер «Регина Марис». Эта «Королева моря» постоит здесь еще несколько часов, а потом поплывет дальше, может, на поиски других островов. На набережной вьются на флагштоках под свежим ветерком флаги СССР и Норвегии.

– Дружба! Дружба! – машет нам рукой парень с «Регины Марис», потом повторяет эти слова по-английски и по-немецки. Корабль-то немецкий.

От телеметрической станции к порту катит автомобиль – встречать. Светловолосый, русобородый норвежец в очках – господин Эйнар Эндеруд, метров двух ростом и с мягкой, приветливой улыбкой. Он уже у трапа. Любезно приветствует прибывших в гости советских друзей. А нас целый взвод.

С чего же начать рассказ о Ню-Олесунне?

Очень многое волнует меня на этом берегу, очень многое вызывает воспоминания. Хотя я впервые здесь, но будто вернулся на землю детства, в мир тех героев, которые близки были мне, литовскому мальчишке, еще лет тридцать пять назад.

Амундсен, Нобиле, Бэрд – не они ли идут навстречу по каменистой тропе, чтобы рассказать о своих походах?.. Ведь именно отсюда отправлялись эти люди на завоевание Северного полюса. И каждый из них стал героем человечества.

Роальд Амундсен, человек, побывавший на обоих полюсах Земли, сподвижник великого Фритьофа Нансена, поднялся в мае 1926 года на дирижабле «Норге» из Ню-Олесунна, пролетел над полюсом и опустился на Аляске. Спустя два года он снова летит в Ню-Олесунн, чтобы организовать поиски пропавшей экспедиции Нобиле. Вылетел из Тромсе на французском гидроплане, но не долетел до Шпицбергена… Не долетел… Предполагают, что на гидроплане возник пожар и он упал в море в районе острова Медвежий.

А Бэрд, американский летчик, перед самым стартом Амундсена в двадцать шестом году, тоже отсюда, из Ню-Олесунна, поднялся в воздух на спортивном самолете, достиг полюса и счастливо вернулся обратно. Правда, поговаривают, что не долетел Бэрд, покрутился над льдами – и назад. Все могло быть…

С этого же берега ушел в небо дирижабль Умберто Нобиле. Весь мир был взволнован, когда пропала его экспедиция. Норвегия, Советский Союз, Франция, Финляндия, Швеция послали на поиски итальянцев свои корабли и самолеты, самых лучших, самых опытных полярников. Сколько подвигов совершили они! Наконец советские летчики с ледокола «Красин» отыскали оставшихся в живых членов экспедиции Нобиле и спасли их. Все это уже история. По-разному оценивали и личность самого итальянского графа, и цели организации экспедиции, закончившейся столь печально. Мне судить трудно, но полагаю, что известный наш полярник Эрнст Кренкель, довольно близко знавший Умберто Нобиле, правдиво написал о нем в своих воспоминаниях как о человеке трагической судьбы.

Если довелось читателю видеть фильм «Красная палатка», тоже, между прочим, объективно оценивающий личность руководителя итальянской экспедиции, то он должен был запомнить название «Кинг-бей», которое часто звучит в кинокартине. «Кинг-бей» английское наименование того же самого Конгс-фьорда.

На берегу фиорда стоит Ню-Олесунн – бывший поселок шахтеров. Нз-за аварий на шахтах добыча угля ныне прекращена, шахты закрыты. Законсервированы. В поселке много пустых домов. Однако домики эти поддерживаются в таком порядке, что кажется, хозяева выехали на денек погулять.

Живет сегодня в Ню-Олесунне лишь персонал станции; кинолог, изучающий упряжных собак; почтовый служащий и еще несколько человек. Если вы будете отправлять отсюда письмо, на нем поставят специальный штамп с точным указанием географической широты места – 78°55′32″ – самая северная почта Европы.