Текст книги "Последний ребенок в лесу"

Автор книги: Ричард Лоув

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Было время, когда миллионы американцев переезжали в предместья, гонимые мечтой приобрести свой дом и участок, свою долю земли, свой кусочек рубежа. Какое-то время пространства хватало. Сегодня рост городов уже не гарантирует свободного места. Преобладающий сейчас новый тип развития – сменяющие друг друга торговые центры, дизайн «под природу», контроль со стороны всевозможных лиг и ассоциаций – доминирует не только в шумных районах Южной Калифорнии и Флориды, но и в большинстве пригородов, окружающих старые городские кварталы. Если сравнить с прежними окраинами эти плотные кольца с развитой структурой, то сразу видно, что они оставляют все меньше и меньше места для игр на природе.

Фактически отдельные районы городов Западной Европы гораздо зеленее (благодаря увеличившемуся количеству и качеству окружающих их природных уголков), чем большинство урбанизированных пригородов в Америке, то есть часть той самой земли, которая все еще ассоциируется с рубежом и свободным пространством. «Главный урок, который преподают нам европейские города, связан с самим представлением о том, каким должен быть город», – пишет Тимоти Битли, профессор отдела планирования городов и окружающей среды университета Виргинии в работе «Зеленая урбанизация: учимся у европейских городов» (Green Urbanian: Learning from Europian Cities). В частности, в скандинавских городах, где зеленый дизайн столь популярен, «создается ощущение, что города есть и должны быть тем самым местом, где живет сама природа. В Соединенных Штатах главной задачей остается преодоление того диаметрально противоположного различия, которое существует сейчас между всем, что урбанизировано, и тем, что является естественным и природным. Возможно, из-за широкого разброса наших экологических ресурсов и земельных угодий мы привыкли искать наиболее важные природные богатства где-то вдалеке, зачастую за сотни миль от тех мест, где живут большинство людей, то есть в государственных заповедниках, на отдаленном морском побережье, в местах, где сохранилась дикая природа».

Таковы некоторые характерные черты американской действительности, в которой проходит лишенное природы детство. Явление это, возможно, более загадочное и, несомненно, менее исследованное, чем победное шествие нанороботов и обретающие плоть химеры.

3. Когда обычная игра считается преступлением

Много лет я выбирал себе роль добровольца, исследователя гроз и метелей.

Генри Дэвид Торо

Что произошло с местечком, где жил мистер Рик? Пятнадцать лет тому назад Джон Рик, преподаватель математики в средней школе, переехал со своей семьей в Скрипс-Ранч по той простой причине, что это местечко славилось своим доброжелательным отношением к детям. Расположившееся среди роскошной эвкалиптовой рощи на северной окраине Сан-Диего[22], обрамленное каньонами и лесными тропинками, Скрипе представляет собой одно из тех редких мест, где родители могут считать, что дети их растут среди природы. Да так, собственно говоря, и было. Плакат у въезда: «Сельская жизнь».

«У нас здесь на душу населения больше бойскаутских от-рядов, чем где-либо в стране, – говорит Рик. – Те, кто занимался планировкой этого района, сделали все, чтобы детям для игр оставалось как можно больше места. И о парках они не забыли».

Через несколько лет после их переезда в Скрипс-Ранч Ник стал встречать в информационных бюллетенях местного комитета статьи о «нелегальном использовании» свободного пространства. «Стало совсем не так, как раньше, когда дети все время были на воздухе, бегали под деревьями, строили крепости; воображение само подсказывало им, в какие игры играть, – вспоминает Рик. – Они строили трамплины для прыжков на велосипеде, делали запруды на небольших ручейках, чтобы можно было поплавать на лодке. Они заполняли свою жизнь теми самыми занятиями, воспоминания о которых мы бережно проносим через все последующие годы». И вот всему этому пришел конец. «Почему-то шалаш, построенный на дереве, – продолжает он, – стал считаться пожароопасным, а в небольшой запруде увидели опасность серьезного наводнения».

Олицетворяющие собой власть взрослые из муниципального совета прогнали детей с маленького пруда около библиотеки, где ребята ловили мелких рыбешек не один десяток лет назад, когда в Скрипс-Ранч еще держали крупный рогатый скот. В ответ на столь жесткие меры родители вместе с детьми соорудили баскетбольную площадку, поставили столбы с кольцами. Молодые люди перенесли трамплины для скейтбордов ближе к дороге. Но муниципальный совет напомнил жителям, что подобные действия являются нарушением договора, который они подписывали, приобретая здесь дома в собственность.

Трамплины и площадка были ликвидированы, а дети разошлись по домам.

«Вся творческая фантазия наших детей направилась на игровые приставки Sega и Game Boy, – рассказывает Рик. – Взрослые забеспокоились. Дети стали толстеть. Необходимо было что-то делать». Поэтому родители поддержали создание скейт-парка в более доброжелательно настроенном соседнем районе. Но этот парк оказался в десяти милях от их дома.

Рик может переехать в другой район, однако в разрастающихся загородных поселениях, окружающих все больше и больше американских городов, подобные ограничения становятся правилами. Бесчисленные общественные организации на местах фактически причислили естественные детские игры на улице к разряду противозаконных действий – зачастую просто для того, чтобы не возникало конфликтных ситуаций, а иногда от чрезмерной одержимости идеей общественного порядка. Родители и дети теперь считают, что многие игры на улице запрещены, хотя это и не всегда так, однако узнать о законе все равно что наполовину его выполнить.

Особенными любителями издавать указы слывут органы местного самоуправления. Множество домоуправленческих структур, сформировавшихся за последние два-три десятилетия, руководствуются жесткими пунктами договоров, не просто не поощряющих, но и напрямую запрещающих многие игры, в которые мы когда-то играли на улице. По данным Института общественных ассоциаций, сегодня 47 млн американцев живут в домах, управляемых ассоциациями владельцев, совладельцев или кооперативами. Число таких ассоциаций выросло от 10 тыс. в 1970 году до 231 тыс. в наши дни. Они-то и вменяют в обязанность взрослым и детям (если, по их представлениям, последние вообще имеют право на существование) выполнять правила, которые зачастую носят характер не мягких рекомендаций, а жестких требований. В Скрипс-Ранч подобные управленческие структуры все-таки довольно покладисты, но, несмотря на это, их официальные представители периодически стирают с лица земли крепости и шалаши, построенные детьми в лесистых каньонах.

Некоторые причины подобных действий можно понять: их беспокоит, что такие постройки могут оказаться причиной лесного пожара. Но побочным следствием их действий становится запрет на детские игры на природе.

Наделенные властью представители общественности к тому же ограничивают возможности детей контактировать с природой. Восприятие естественной детской игры как противозаконного действия основывается по большей части на предположениях, а не на реальности. Однако некоторые сообщества расценивают действия молодых людей, которые пытаются возродить игры своих родителей, как уголовно наказуемые и могут предъявить иск родителям. Так, в Пенсильвании три брата восьми, десяти и двенадцати лет потратили восемь месяцев на то, чтобы на свои собственные деньги построить на заднем дворе домик для игр. Районный совет приказал мальчикам снести деревянное строение по той причине, что у них не было разрешения на строительство. В городе Клинтон, штат Миссисипи, одна семья с вдохновением построила двухэтажный деревянный дом, искусно воссоздав черты викторианского стиля и потратив на это четыре тысячи долларов. Они предварительно спросили у городских властей, нужно ли разрешение на строительство, и получили отрицательный ответ. Пять лет спустя отдел городского и пригородного планирования заявил, что дом должен быть ликвидирован, так как сам факт его существования является нарушением постановления, запрещающего возведение дополнительных строений перед домами.

Еще один источник строгих ограничений на детские игры проистекает из наших стараний защитить природу от того давления, которое оказывает на нее разросшееся население планеты. Так, например, с целью защитить оказавшуюся на грани исчезновения юго-западную речную жабу арройо круглогодично остается закрытым для рыбалки и кемпинга 1200 га леса национального парка Анджелес. В Калифорнии, в районе Океано Дьюнз, было запрещено запускать воздушных змеев, потому что они пугали находящихся под защитой ржанок, а также снежных зуек, для гнездовья которых стало недостаточно места на побережье. После того как этот запрет вступил в силу, лесничий заповедника объявил жителю Океано Амброзе Симасу, что он со своим правнуком теперь больше не может запускать змеев (которых зуйки принимают за ястребов) на том самом берегу, где он когда-то запускал змеев со своим отцом и дедом. В моем городе считается противозаконным «приносить вред, ломать, срезать или выкапывать любое дерево… (или) растение… растущее в любом городском парке… без письменного разрешения городского управляющего». Но что же стоит за этим «причинять вред»? Неужели ребенок принесет дереву серьезный вред, если залезет на него? Некоторые думают, что да. В другом документе объявляется противозаконным «брать, убивать, ранить или беспокоить… любую птицу или животное… если они не являются, в соответствии с заключением городского управляющего, вредоносными…»

Конечно, и взрослые и дети должны осторожно обращаться с животными, оказавшимися под угрозой полного исчезновения. Однако неудачные постановления, которые ограничивают возможности контакта с природой в городах, приносят окружающей среде гораздо больше вреда, чем дети. Вот два примера. Ежегодно дополнительно осваивается более 20 ООО га новой земли в районе водораздела Чесапикского залива в США, то есть каждые десять минут осваивается примерно полгектара. При такой скорости, по данным Объединения по охране природы Чесапикского залива, у природы за следующие 25 лет в этом районе будет отвоевано больше площадей, чем за предыдущие три с половиной столетия. Аналогичная ситуация наблюдается в районе Шарлотта в Северной Каролине, который за последние два десятилетия потерял 20 % своих лесов. С 1982 по 2002 год у природы в этом штате отвоевываются леса и фермерские угодья со скоростью более 150 га в день. Департамент сельского хозяйства США запланировал уменьшение природных угодий с 306 800 га в 1982 году до 150 800 га в 2022 году. Вызывает удивление тот факт, что скорость освоения земель в Северной Каролине в два раза превосходит скорость прироста населения.

В то время как пространство с естественной природной средой по всей Америке неуклонно уменьшается, площади истощенных земель увеличиваются. Это происходит даже в тех регионах, которые справедливо считались менее урбанизированными. Получилось, что люди, которые переехали в Солнечный пояс[23] специально для того, чтобы вокруг было больше свободного пространства, теперь видят его гораздо меньше, чем на прежнем месте. Восемь из десяти самых густозаселенных районов страны находится на западе. В некоторых из этих городов типовые методы застройки потребовали сглаживания холмов, искусственного изменения рельефа, крошечных дворов и совсем редких мест с естественной природной средой. Исчезновение доступного свободного пространства усилило приток людей в сохранившиеся уголки дикой природы. Растительность там затаптывается, фауна исчезает, а истосковавшиеся по природе люди, обзаведясь машинами и мотоциклами, едут за ней все дальше и дальше. А между тем все яснее и яснее становится одно: оставшиеся островки природы существуют совсем не для того, чтобы их трогали, – на них можно только смотреть.

Чрезмерное расширение отвоеванных у природы территорий, увеличение количества запретов в парках, преследующие благие цели (и обычно необходимые) циркуляры, строительные кодексы, правила, устанавливаемые общественными организациями, боязнь осуждения – все это заставляет наших детей почувствовать, что их свободные, несанкционированные взрослыми игры не приветствуются обществом, что единственной дозволенной формой отдыха на свежем воздухе становятся спортивные мероприятия, организованные на «причесанных» спортплощадках. «Мы внушаем детям, что традиционные игры на воздухе не разрешены законом, – замечает Рик. – Потом мы видим, что они усаживаются перед телевизором, и говорим, чтобы они шли гулять. Но куда? Как? Записаться в спортивную секцию? Но есть дети, которые не хотят, чтобы все их время было расписано по часам. Они хотят дать простор своему воображению, хотят увидеть, куда унесет их бегущий по лесу ручей».

Не все дети способны на автоматическое подчинение. Когда Рик попросил своих учеников написать о каком-нибудь случае, происшедшем с ними на природе, двенадцатилетняя Лори написала о том, как она любит лазить по деревьям, особенно по тем, что стоят на небольшой площадке в конце улицы. Однажды, когда она с подругой карабкалась по ветвям, «подошел какой-то мужчина и закричал: „Ну-ка, слезайте с деревьев!“ Мы так напугались, что убежали домой и больше не выходили. Тогда мне было семь, и этот мужчина показался таким страшным. Но в прошлом году случилось то же самое, только прямо перед нашим домом. Но это был ка кой-то другой человек, и я решила не обращать на него внимания. И ничего, все обошлось». Лори находит, что все это чрезвычайно глупо – как можно ограничивать ее свободу, «если она не хочет быть такой чистенькой и вести себя как девчонки, которые все время боятся поцарапаться или испачкаться»? Она добавляет: «Мало того, что все считают меня маленькой. Требовать от меня еще и такого… Нет, это уж слишком! У нас должны быть такие же права, какие были у взрослых, когда они сами были маленькими».

Каким аршином мерить лишенное природы детство

В последнее десятилетие небольшая группа ученых задалась целью документально подтвердить, что дети лишены контакта с природой, описать многочисленные причины этого явления, его размеры и влияние. В основном речь идет о территориальных изменениях и перенесении игр на природе в разряд противозаконных. Оба эти явления стали как симптомом, так и причиной изменений, которые до сих пор оставались незамеченными. Тщательное изучение показало что в результате сократилось время досуга, проводимого всей семьей вместе, больше времени стали проводить за телевизором и компьютером, участились случаи ожирения среди взрослых и детей, что вызвано качеством питания и малоподвижным образом жизни. Все это нам известно. Но знаем ли мы точно, на сколько уменьшилось время, проводимое детьми непосредственно на природе? Нет. «Мы также не знаем, существуют ли какие-то показатели в зависимости от географического положения и социального положения, которые могли бы отразить общую картину», – говорит Луиза Шаула, профессор экопсихологии Университета штата Кентукки, неутомимый борец за общение детей с природой. Исходные данные по предыдущим десятилетиям отсутствуют. «Нам не с чем сравнивать. Нет ранних показателей. Никому не приходило в голову задаваться подобными вопросами тридцать, пятьдесят лет назад», – добавляет она.

Многие ученые, как и многие из нас, считали связь детей с природой само собой разумеющейся. Как могло это незыблемое представление измениться в столь короткие сроки? Если одни исследователи и задаются сейчас таким вопросом, то другие игнорируют его, причисляя к одному из проявлений ностальгии. Одна из причин этого в том, что для такой постановки вопроса нет материальных стимулов. В течение нескольких лет Джеймс Саллис анализировал, почему одни дети и взрослые более активны, чем другие. Саллис – руководитель программы «Активный образ жизни» (Active Lliving Research Program), над которой работает фонд Роберта Вуда Джонсона. В течение многих лет усилия разработчиков направлены на то, чтобы создать такие условия для восстановления сил и совместной деятельности людей, которые будут способствовать наибольшей активности. В центре внимания ученых были городские парки, центры отдыха, улицы, жилые дома. «Основываясь на проводившемся ранее изучении этих вопросов, мы можем со всей определенностью сказать, что самым лучшим стимулятором физической активности ребенка дошкольного возраста является его пребывание на свежем воздухе, – говорит Саллис. – У детей, которые не гуляют, ведут преимущественно сидячий образ жизни, наблюдаются проблемы со здоровьем и психикой».

Я задал ему вопрос о том, какую роль в жизни детей играют леса, поля, каньоны и просто свободные участки земли, другими словами, девственный природный ландшафт.

«Мы не расспрашиваем их о таких местах», – ответил он.

Если учесть, что фонд Роберта Вуда Джонсона не собирает данные подобного рода, становится ясно, что вероятность финансирования подобных исследований фондами, преследующими коммерческие интересы, чрезвычайно мала. Одно из главных преимуществ неорганизованного отдыха на природе в том, что он ничего не стоит. Саллис объяснил это так: «Тут все бесплатно, поэтому экономически в этом вопросе никто не заинтересован. Кто же даст деньги на подобные исследования? Раз люди едут туда на велосипедах или идут пешком, они даже горючего не тратят. А кого заинтересует такая публика? На них же денег не заработаешь… Интерес там, где деньги».

Но несмотря на это, обстоятельства нашей жизни свидетельствуют о том, что разрыв между человеком и природой с каждым годом увеличивается не только в Америке, но и во всем мире.

В 1986 году Робин Мур из Северной Каролины, специалист в области ландшафтной архитектуры, представил наглядное доказательство того, как сжимается пространство для игр на природе в Англии и как за какие-то последние пятнадцать лет изменилась картина детства в целом. В 2002 году другое проведенное в Англии исследование показало, что средний восьмилетний ребенок лучше знает персонажей японских игр про покемонов, чем зверей и растения окружающей его природной среды. Он лучше представляет себе, кто такие Пикачу, Метапод и Виглитуф, чем кто такие выдра, жук и дуб. То же самое происходит и в Японии, где пространство, отведенное для детства, и без того суженное, значительно уменьшилось в размерах. Почти два десятилетия японский фотограф Кеики Хагиноя фотографировал в городах играющих детей. «Дети так быстро исчезли из поля зрения, что пришлось поставить точку на этом направлении, – говорит Мур. – То ли дома им стало гораздо интереснее, то ли на улице – менее интересно, а возможно, и то и другое». Являясь президентом Международной ассоциации по защите прав детей на досуг и руководителем организации «Первый шаг к изучению природы», Мур видит причину этого в непродуманном дизайне мест отдыха на воздухе, повальном увлечении кондиционерами, начавшемся в 1950-х, в опасениях родителей, которые предпочитают держать детей дома, в санкционированном государственными структурами школьном расписании, которое не оставляет свободного времени, а также в полностью распланированном во многих семьях образе жизни.

Поддержка научных исследований в этой области – явление более характерное для заокеанских стран, чем для Соединенных Штатов. И все же новые и новые свидетельства прямой зависимости между физическим, эмоциональным развитием людей и связью с природой очевидны. Новые разработки ученых позволяют выдвинуть предположение, что контакт с природой помогает уменьшать расстройства, вызванные синдромом дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ), а также повышает сопротивляемость детей стрессовым ситуациям и снижает вероятность депрессий.

Расстройства, вызванные природодефицитом

Все возрастающая важность научных исследований в этой области вкупе с пониманием других происходящих в нашем культурном развитии изменений требует лаконичности изложения. Поэтому предлагаю на настоящий момент остановиться на термине расстройство, вызванное природодефицитом. Наша культура настолько перегружена жаргоном, столь зависима от болезненных стереотипов, что я не уверен, стоит ли вводить новый термин. Возможно, более точное определение само возникнет в процессе последующих научных поисков в этой области. И, как я писал ранее, я бы не хотел видеть за этим термином новый медицинский диагноз. Но когда я говорю о расстройствах, вызванных природодефицитом, с родителями и учителями, значение этих слов понятно всем. Расстройство, вызванное природодефицитом, – это та цена, которую человек платит за отстраненность от природы. Оно проявляется в ухудшении работы органов чувств, проблемах с вниманием, увеличении числа физических и психических заболеваний. Расстройство это встречается как у отдельных людей, так и в целых семьях и сообществах. Природодефицит может стать причиной изменения человеческого поведения в городах, что в результате приведет к изменению их дизайна. Если рассматривать этот процесс в большом отрезке времени, становится видна взаимосвязь между отсутствием или труднодоступностью парков и свободных уголков природы с высоким уровнем преступности, депрессиями и другими уродливыми порождениями урбанизации.

Как станет ясно из последующих глав, природодефицит можно распознать и устранить как у отдельно взятого человека, так и целой общественной структуры. Но дефицит – это лишь одна сторона медали. Другая – сами природные богатства. Взвесив все те последствия, к которым приводит природодефицит, мы сможем лучше понять, сколь много дает нашим детям непосредственное общение с природой, как необходимо оно для их физического и духовного развития, как важно для них познание через природу. Это исследование на самом деле сосредоточено не на том, что мы теряем, отступая от природы, а на том, какие преимущества дает нам непосредственный контакт с ней. «Чрезвычайно важно знакомить родителей с нашими исследованиями. Это пробудит у них интерес к играм на природе, тогда и их дети смогут почувствовать, как важна для них природа», – говорит Луиза Шаула.

Знание подтолкнет нас к выбору другого пути, того, который ведет к воссоединению ребенка с миром природы.

Часть II

Почему молодым (да и всем нам) так нужна природа

Кто созерцать умеет красоту земли, найдет источник сил, что не иссякнет долго так, сколь длиться будет жизнь сама.

Рейчер Карсон[24]

Открывая за чудом чудо, мы познаем саму жизнь.

Лао-цзы[25]

4. Залезая на дерево здоровья

Спорим, я доживу до ста, если только смогу опять выбраться на улицу.

Джеральдин Пейдж в роли Кэрри Уоттс в фильме «Поездка в Баунтифул» (The Trip to Bountiful)

Седые волосы Элейн Брукс уложены так, что прическа чем-то напоминает гнездо. Да еще карандаш воткнут в пучок. Взбираясь на холм, она осторожно идет по участку, заросшему местными травами: черной полынью, лавровым сумахом и дикой ипомеей. Элейн проводит пальцами по редкому здесь виду – экзотическому пришельцу, как она его называет, – оксалису, растению с желтыми, похожими на солнце цветками. Она наслаждается духовной близостью с этим забытым всеми клочком земли. В памяти всплывают слова, сказанные писательницей Энни Диллард[26] о необходимости «обследовать окрестности, изучать ландшафт, чтобы понять, по крайней мере, где же произошло наше невероятное появление на свет, раз уж невозможно понять, зачем оно произошло».

«Знаете, за три года моих блужданий по этому месту я ни разу не видела, чтобы здесь играли дети, разве что встречала их иногда на велосипедной тропе», – сказала Брукс. Она нагнулась и потрогала листик, похожий на лапу изящной кошечки. «Местный люпин задерживает азот, – пояснила она. – В его корнях живут другие пришельцы – бактерии. Они-то и собирают азот из воздуха почвы и преобразуют его в модифицированный азот, который необходим растениям». Некоторые виды лишайников, сложного организма, представляющего собой симбиотическую ассоциацию грибов и водорослей, тоже подкармливают азотом своих соседей и могут прожить целое столетие.

Если такую землю потревожить, люпин и лишайники погибают, а затем разрушается и та экосистема, которую они поддерживают.

Вот уже не один год Элейн, учитель местного колледжа, приводит сюда студентов, чтобы перед ними предстала сама природа и они испытали бы чувства, о которых многие из них не имели представления. Она объясняет им, что земля в большей степени формирует нас, чем мы ее, – пока от нее, конечно, еще хоть что-то остается.

Элейн исходила все двенадцать гектаров заброшенной Ла-Йоллы и заполнила пятнадцать тетрадей гербариями, данными о количестве осадков и описаниями растущих здесь видов. Островок травы, суккулентов, кактусовых – одно из последних мест в Калифорнии, где так близко к океану еще можно встретить настоящую прибрежную полынь и другие ставшие редкими местные растения. Никто специально не планировал, чтобы так получилось. В начале 1900-х годов через этот участок дикой земли проложили узкоколейку, но впоследствии от нее отказались, и дорога была разобрана. Земля ждала. Затем в конце 1950-х годов город оставил дорогу без внимания, наделив ее забытым именем Фэй Авеню Икстеншн. Через это место планировалось проложить главную улицу. Но и эта идея зачахла. И почти полвека, пока город разрастался вокруг, об этом его уголке не вспоминали, если не считать одну асфальтированную велосипедную дорожку, проложенную на месте призрачной железнодорожной колеи.

Одетая в джинсы, поношенную фланелевую рубашку, походные ботинки, Брукс стояла на поле, заросшем диким луком, колючим горошком и пасленом. Приятный запах лакрицы долетал с луга со средиземноморским фенхелем, завезенным в Калифорнию первопоселенцами в XIX веке и использовавшимся в качестве приправы. Дикий овес, тоже экзотический, возвышался над большинством остальных типичных для пустынных мест растений, привыкших цепляться за землю. Если ты растешь в подобном окружении, то гораздо безопаснее склониться головой пониже к земле. «Посмотрите сюда, на этих наивных синих малышей», – сказала она, указывая на фиолетовые цветы на длинных стебельках рядом с дикими хризантемами. Последние, хотя и не местные, знакомы не меньше, чем улыбающиеся маргаритки. Не полюбить их невозможно.

Можно спросить: зачем проводить столько часов и дней на каком-то заброшенном клочке земли?

Ответ: Элейн Брукс – редкое в ее профессии исключение. В 1940–1950-е годы интерес к естествознанию – науке, связанной с длительной, кропотливой работой над систематизацией и классификацией различных форм жизни, – сменился увлечением микробиологией, наукой более теоретической и прибыльной. Нечто похожее произошло и с движением в защиту окружающей среды, которое начиналось среди местных «зеленых» в перепачканных грязью ботинках и было подхвачено юристами-экологами в Вашингтоне. Брукс не прижилась как у одних, так и у других. Несколько лет она проработала биологом и океанографом в Океанографическом институте Скриппса[27] и стала специалистом по планктону.

Ей больше нравилось преподавать. Как и многие американцы, она верила, что сможет передать свою любовь к природе. Кроме того, работа в местном колледже оставляла ей время, столь необходимое для изучения окрестных холмов и полей. Никто не платил ей за изучение этой земли, но никто и не запрещал этого делать.

Но исключительность Брукс проявлялась не только в этом. В экологии установилась определенная мода на природоохранную деятельность в неких глобальных масштабах, будто бы нет необходимости охранять отдельно взятые островки живой природы. В принципе Элейн согласна с такой философией. Но, с другой стороны, она убеждена, что их изучение имеет свою ценность. Это все равно что изучать каждого отдельно взятого человека.

Островки природы особенно важны для молодежи, которая живет в этих местах или соседних районах. Она указала на шрамы, оставленные на земле бульдозером, проехавшим здесь несколько лет назад. Что бы ни рассказывали о том, что земля восстанавливается, сказала Элейн, структура почвы, если ее потревожили, нарушается, и погибают составляющие ее биологические организмы. «Никто не знает простого способа вернуть ее в прежнее состояние, на это уйдут годы кропотливой ручной работы. Если просто оставить землю в покое, она не восстановится: местная растительность не выживет под напором пришельцев». В стране мест, по которым прошелся бульдозер, сколько угодно, даже на тех участках, которые якобы охраняются. «Это обычно делается без особой необходимости, из-за невежества», – говорит Элейн. Она думает, что люди просто не умеют ценить то, чему не знают названия: «Одна из моих студенток сказала, что каждый раз, когда она узнает название растения, у нее появляется ощущение, будто она встретила нового человека. Дать название – все равно что узнать».

Быстрым шагом Элейн спустилась по узенькой тропинке и вновь поднялась на холм. В небе кружил краснохвостый сарыч. Следующий склон отвоевали заросли огнеупорного, занесенного сюда из других мест мезембриантемума хрустального, который вот-вот заполонит весь склон. Однако островки местной агавы, напоминающего кактус суккулента, из которого готовят текилу, не сдавали позиции. За свою долгую жизнь агава цветет только один раз; она растет лет двадцать или более и в конце концов все свои силы выбрасывает в один трепещущий цветочный стебель, который может вытянуться вверх до шести метров. В сумерки вокруг кружат в танце летучие мы-ши и разносят пыльцу к другим цветущим агавам.

Брукс остановилась у маленькой горки, поросшей кустовыми злаками, которые росли в Калифорнии еще до прихода испанцев и разведения домашнего скота. Точно так же, как высокая трава прерий когда-то покрывала Великие равнины, кустовые злаки ковром устилали большую часть Северной Калифорнии (в районе Великих равнин ботаники до сих пор встречают остатки высокотравных прерий где-нибудь на заброшенных кладбищах первопроходцев). Зная это, испытываешь какое-то новое чувство, когда до реликтов дотрагиваешься.

Призрак Фэй Авеню Икстеншн

Мы тем временем продолжали нашу прогулку по Фэй Авеню Икстеншн, и Брукс поднялась на самую высокую ее точку. Отсюда открывался вид на Тихий океан. Она часто сидела одна на этом возвышении, вбирая в себя и этот дивный вид, и саму природу.

«Однажды я краем глаза уловила какое-то движение. Крошечная коричневая лягушка сидела на кустике рядом со мной. Я спросила: „Что это ты здесь делаешь?“»

Иногда, сидя здесь, она представляла себя своим далеким предком: на шаг опережая кого-то большого и голодного, запрыгивала на дерево и по ветвям залезала наверх. В такие минуты она смотрела на море поверх городских крыш и не замечала города. Она видела саванну, накатывающиеся волнами, женственные, суровые и все же дающие пищу равнины Африки. Она чувствовала, как ее дыхание замедлялось, а на сердце становилось спокойней.