Текст книги "Крепкий ветер на Ямайке"

Автор книги: Ричард Хьюз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

VI

1

Недели проходили в бесцельных блужданиях. Для детей время шло, как во сне: ничего не происходило, каждый дюйм шхуны был теперь им так же знаком, как “Клоринда” или Ферндейл; они угомонились, успокоились и просто потихоньку росли, как это было с ними в Ферндейле и как это было бы и на “Клоринде”, окажись у них там побольше времени.

А потом с Эмили произошла очень важная вещь. Она вдруг осознала, кто она такая.

Трудно объяснить, по какой причине это не случилось с ней пятью годами раньше или не могло бы случиться еще через пять лет, и совсем невозможно – почему это пришло к ней именно в тот день.

Она играла в дом в закутке на самом носу, за брашпилем (на который она повесила буксирный гак в качестве дверного молотка), а потом ей это надоело, и она прогулялась просто так, без всякой цели, до кормы, смутно размышляя о каких-то пчелках и о королеве фей, и вдруг ее осенило, что она – это она.

Она остановилась как вкопанная и стала всю себя внимательно рассматривать – насколько она сама попадала в поле своего зрения. Видно ей было немного, в общем-то лишь перед ее платья, и то не полностью, еще руки – она подняла их для тщательного осмотра, но этого ей было достаточно, чтобы составить примерное представление о маленьком теле, которое, как она вдруг поняла, было ее.

Она стала смеяться, и даже как-то злорадно. “Ну и ну, – приблизительно так она думала, – надо же, именно ты взяла и вот так попалась! И никуда теперь от этого не деться, и еще очень долго так и будет: ты должна еще сколько-то пробыть ребенком, а потом вырасти, а потом состариться, и только потом сможешь избавиться от этого дурацкого наряда”.

Полная решимости не позволить ничему помешать ей в этот важнейший момент, она стала взбираться по выбленкам своим привычным путем на свою любимую площадку на вершине мачты. И каждый раз, как она, совершая это простейшее действие, двигала рукой или ногой, ее вновь и вновь пронизывало изумление, что они так легко ей подчиняются. Память, конечно, говорила ей, что они и раньше всегда так делали, но раньше ей и в голову не приходило, насколько это поразительно.

Усевшись на площадке, она принялась изучать кожу на руках с величайшим вниманием, ведь это была ее кожа. Она спустила платье с плеча и заглянула под платье, желая убедиться, что она и вправду продолжается там, под одеждой, а потом приподняла плечо и коснулась им щеки. От контакта лица с теплой голой впадинкой на плече ее охватила приятная дрожь, как от чьей-то доброй дружеской ласки. Но пришло ли это ощущение от щеки или от плеча, плечо ли ласкало щеку или щека ласкала плечо, разобраться было нельзя.

Как только до ее сознания полностью дошел тот потрясающий факт, что теперь она была Эмили Бас-Торнтон (почему ей понадобилось вставить это словечко “теперь”, она не знала: у нее, конечно, и в мыслях не было чепухи вроде того, что прежде она была еще кем-то, а потом ее душа переселилась в нынешнее тело), она начала со всей серьезностью обдумывать, что же из этого следует.

Во-первых, что же это за сила так распорядилась, что из всех людей в мире, которыми она могла бы быть, она стала вот этой единственной и неповторимой Эмили; что она родилась именно в таком-то и таком-то году из всех лет, сколько их есть во Времени, и была заключена в эту единственную в своем роде, довольно симпатичную маленькую шкатулку из плоти? Сама ли она себя выбрала или это Бог сделал?

Вслед за тем другое рассуждение: а кто такой Бог? Страшно подумать, сколько она про Него уже слышала, но вопрос о Его личности оставался непроясненным, и все тут принималось на веру, как и в случае с нею самой. Может, она сама и была Бог? Может, она вот это как раз и старалась вспомнить? Но чем больше она старалась, тем безнадежней воспоминание от нее ускользало. (Какая нелепость – быть не в состоянии вспомнить такую важную вещь: был ты Богом или не был!) И она дала ему ускользнуть – может быть, оно придет к ней позже.

Во-вторых, почему же все это не случилось с ней раньше? Вот сейчас она прожила уже больше десяти лет, но такое никогда ей и в голову не приходило. Она чувствовала себя как человек, который внезапно вспоминает в одиннадцать часов вечера, сидя в кресле у себя дома, что он ведь принял приглашение пойти сегодня вечером куда-то на обед. Непонятно, с чего это он вспомнил об этом сейчас, но не менее непонятно, почему он не мог вспомнить об этом вовремя и выполнить свое обещание. Как он мог просидеть тут весь вечер и ни малейшее дурное предчувствие его не кольнуло? Как могла Эмили продолжать быть Эмили десять лет подряд и ни разу не обратить внимания на этот совершенно очевидный факт?

Не нужно полагать, что она рассуждала обо всем этом в такой вот упорядоченной, но довольно нудной манере. Каждая мысль приходила к ней в мгновенном озарении, не отягощенная словесами, а в промежутках ее разум бездельничал, либо совсем ни о чем не думая, либо возвращаясь все к тем же пчелкам и королеве фей. Если собрать воедино все время, когда она мыслила сознательно, получилось бы, вероятно, где-нибудь от четырех до пяти секунд, ну, может быть, ближе к пяти, но все эти моменты были рассредоточены на протяжении едва ли не часа.

Ну ладно, допустим, что она – Эмили, что же из этого следовало, помимо того, что она заключена в этом маленьком отдельном теле (которое именно в этот миг стало подавать свои собственные сигналы: зачесалось в каком-то неопределенном месте, скорее всего где-то на правом бедре) и пребывает где– то позади данной конкретной пары глаз?

А из этого вытекала целая куча всяких обстоятельств. На первом месте была ее семья, столько-то братьев и сестер, от которых она прежде никогда себя полностью не отделяла, но теперь к ней пришло такое внезапное чувство личной обособленности, что они показались ей такими же отъединенными от нее, как, например, корабль. Тем не менее волей-неволей она была с ними связана почти так же прочно, как со своим собственным телом. А затем было это путешествие, этот корабль, эта мачта, которую она сейчас обнимала своими ногами. Она начала исследовать ее почти с такой же пылкой увлеченностью, как до того изучала кожу своих рук. А когда она спустится с мачты, что она увидит внизу? Там будут Йонсен, Отто, команда, все, из чего соткана материя повседневной жизни, которую она до сих пор просто воспринимала такой, как она есть, но которая сейчас вызывала у нее смутную тревогу. Что случится дальше? Какие несчастья могут вот-вот обрушиться, несчастья, грозящие именно ей из-за ее невольного единства с телом Эмили Торнтон?

Внезапный ужас охватил ее: знает ли кто-нибудь? (То есть знает ли кто-то, что она не просто маленькая девочка вообще, а именно особенная, одна-единственная Эмили – а может быть, даже и Бог!) Она не могла бы сказать почему, но эта мысль внушала ей ужас. Было бы уже достаточно скверно, если бы они догадались, что она – отдельная, особенная личность, но если они догадаются, что она и есть Бог! Любой ценой она должна скрыть это от них. Но что, если они уже знают, кто она такая, и просто ей этого не показывают (как, например, стража не показывает этого ребенку-королю)? И в том и в другом случае ей оставалось только вести себя так, будто ей ничего не известно, и таким образом отвести им глаза.

Но если она – Бог, почему бы тогда не обратить всех матросов в белых мышей или не поразить Маргарет слепотой, не излечить кого-нибудь, не сотворить еще какой-нибудь акт Божественного милосердия? Зачем ей это скрывать? Она ни разу себя прямо об этом не спросила, но инстинкт подсказывал ей, что так надо. Тут, конечно, был элемент сомнения (вдруг она совершает ошибку и сохранение тайны ей не поможет), но гораздо сильнее было чувство, что она куда лучше сможет справиться с ситуацией, когда станет чуть постарше. Раз уж это ей открылось, назад пути нет, но до поры до времени самое лучшее – свою божественную природу запрятать в рукав. Взрослые подходят к жизни, отягощенные хитроумными измышлениями и заранее всего опасаясь, и, как правило, терпят неудачу. Не так дети. Ребенок хранит самый страшный секрет, не прилагая ни малейших усилий, и раскрыть этот секрет практически нельзя. Родители, убежденные, что видят своего ребенка насквозь во многих случаях, когда ребенок об этом и не подозревает, редко могут себе это даже представить, и, если есть что-то такое, что ребенок действительно решает утаить, у них нет никаких шансов.

Так что Эмили ничего не опасалась, решив сохранить свой секрет, и ни в чем для этого не нуждалась.

Внизу на палубе младшие дети снова и снова собирались кучкой внутри огромной бухты каната и притворялись, будто спят, а потом вдруг выпрыгивали из нее с паническим визгом и принимались скакать вокруг нее как бы в ужасе и смятении. Эмили наблюдала за ними с таким безличным вниманием, как будто смотрела в калейдоскоп. Вскоре Гарри заметил ее и завопил:

– Эмили-и! Спускайся, пошли играть в “пожар”!

Тут ее обычные интересы моментально ожили. Все жившие в ее душе склонности сочувственно откликнулись и устремились к игре. Но вдруг все это разом стало ей безразлично, и не просто безразлично, но она даже почувствовала, что не расположена тратить силы на то, чтобы возвысить свой благородный глас и ответить на их призывы.

– Пошли! – крикнул Эдвард.

– Пошли поиграем! – крикнула Лора. – Не будь свиньей! Потом в наступившей тишине донесся голосок Рейчел:

– Да не зови ты ее, Лора, зачем она нам нужна?

2

Но на Эмили это совершенно не произвело впечатления – она была только рада, что сейчас им вполне хватало их самих. Она уже начинала ощущать, как на нее давит груз ответственности.

Он автоматически лег на ее плечи после того, как устранилась Маргарет.

Поведение Маргарет сбивало с толку, с ней была просто какая-то морока. Эмили не могла понять, в чем тут дело, и это ее беспокоило. Она мысленно возвращалась к той ночи, с неделю назад, когда она сама вдруг ни с того ни с сего укусила капитана. При воспоминании о собственном странном поведении ее била тревожная дрожь.

Той ночью вся команда страшно напилась, стоял чудовищный шум – заснуть было невозможно. В конце концов Эдвард попросил ее рассказать им сказку. Но она была не в “рассказывательном” настроении, и тогда они стали просить Маргарет – все, кроме Рейчел, которая умоляла Маргарет ничего не рассказывать, потому что, как она выразилась, ей хотелось поразмышлять. Но Маргарет была очень польщена, что ее просят, и начала скучнейшую сказку про принцессу, у которой было много-много нарядов и которая все время колотила своего слугу за то, что тот все путает, и сажала его в темный чулан. Во всей сказке, по правде говоря, не было ничего, кроме платьев и колотушек, и Рейчел стала умолять ее остановиться.

В средней части судна кучка матросов стала спускаться по лесенке, очень медленно и из-за чего-то бурно препираясь. Они встали, сгрудившись на дне трюма, слегка пошатываясь и повернувшись внутрь своей кучки, к одному из их числа. Было так темно, что разглядеть, кто это, было невозможно. Они приставали к нему, чтобы он что-то сделал – а тот упирался.

– Черт! – воскликнул он, язык его заплетался. – Принеси– те свет, я не могу разглядеть, где они тут!

Это был голос капитана, но как он изменился! В нем слышалось какое-то сдавленное волнение. Кто-то зажег фонарь и держал его, подняв повыше. Капитан Йонсен стоял там на своих ножищах, напоминая наполовину куль с мукой, наполовину – тигра, готовящегося к прыжку.

– Что вам угодно? – вежливо спросила Эмили.

Но капитан Йонсен стоял в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, точно за штурвалом.

– Вы ведь пьяны? – громко и осуждающе сказала Рейчел своим пронзительным голоском.

Но страннее всех повела себя Маргарет. Она пожелтела, как сыр, а глаза ее расширились от ужаса. Ее трясло с головы до пят, как в лихорадке. Зрелище было нелепое. Тут Эмили вспомнила, как по-идиотски была напугана Маргарет, когда они в самый первый раз ночевали на шхуне.

В этот момент капитан нетвердой походкой подошел к Эмили и, взяв ее одной рукой за подбородок, другой стал гладить по волосам. Она почувствовала что-то вроде легкого головокружения, вцепилась ему в большой палец и укусила его что есть мочи; затем, в ужасе от собственного неистовства, бросилась по трюму туда, где остальные дети сбились изумленной кучкой.

– Что ты натворила? – крикнула Лора, отталкивая ее в гневе. – Ты, злая девчонка, ты же сделала ему больно!

Йонсен затопал ногами, сыпля проклятьями и хватаясь за палец. Эдвард подал ему свой носовой платок – все, что у них было, чтобы сделать перевязку. Он постоял несколько мгновений, таращась на свой забинтованный палец, потряс головой, как мокрый ретривер, и вернулся на палубу, чертыхаясь на каждом выдохе. Маргарет же потом так разболелась, что дети подумали, не в самом ли деле она подхватила лихорадку, и никакого толку добиться от нее было нельзя.

Когда Эмили, с ее вновь обретенным самосознанием, проигрывала в голове эту сцену, она как будто перечитывала историю в книжке, так мало ответственности она чувствовала за то совершенно механически действовавшее существо, которое укусило капитана за большой палец. Ей даже не было особенно это интересно: да, это была странность, но, в сущности, такое мелкое происшествие в жизни теперь странностью не казалось.

Что до Йонсена, то он и Эмили с тех пор друг друга избегали, как бы по взаимному соглашению. Из-за того, что она его укусила, она со всеми была в раздоре: на другой день никто из детей не стал с ней играть, и она сознавала, что полностью это заслужила – она совершила дикий поступок. И все– таки Йонсен, избегая ее, имел вид скорее пристыженный, чем сердитый… это было непостижимо.

Но что ее интересовало гораздо больше, так это чудное поведение Маргарет в течение нескольких следующих дней.

По временам Маргарет в самом деле вела себя очень странно. Сначала казалось, что она с каким-то чрезмерным страхом относится ко всем мужчинам, но потом она вдруг принималась ходить по палубе за ними по пятам, как собака – не за Йонсеном, это правда, но за Отто в особенности. Потом вдруг прекращала эти хождения и находила убежище в каюте.

Курьезно было то, что теперь она всех их, то есть детей, избегала совершенно, и все свое время проводила с матросами; матросы же, со своей стороны, похоже, прилагали особые усилия, не только чтобы не дать ей возможности поговорить с другими детьми, но даже чтобы другие дети ее не видели.

Теперь они редко могли ее видеть, а когда видели, она выглядела настолько изменившейся, что ее трудно было узнать, но что именно изменилось, сказать тоже было трудно.

Эмили со своей площадки на вершине мачты могла видеть сейчас только голову девушки в световом люке каюты. Несколько ближе к носу корабля Хосе присоединился к детской игре и ползал туда и сюда на четвереньках, возя их всех на спине – он, конечно, изображал пожарную машину: они видели такую в английских иллюстрированных журналах.

– Эмили! – позвал Гарри. – Пошли поиграем!

Занавес стремительно упал над всеми размышлениями Эмили. В одну секунду она снова стала счастливым маленьким животным – одним из счастливых маленьких животных. Она соскользнула вниз по вантам, как заправский матрос, и в мгновение ока уже командовала пожаротушением так же властно, как и все остальные в этой бригаде, состоявшей из одних начальников.

3

В эту ночь в Кроватном парламенте был наконец поднят вопрос, который – и вы, вероятно, сильно удивитесь – раньше там никогда не поднимался. Не успела Эмили с беспощадной свирепостью установить в своем семействе тишину, как раздался торопливый, взволнованный, шепелявый, тоненький голосок Гарри:

– Эмили, Эмили, можно я тебя спрошу, ну пожалуйста?

– Спать!

Несколько мгновений слышно было, как совещаются шепотом.

– Но это очень важно, ну пожалуйста, и мы все хотим знать.

– Ну что?

– Эти люди – пираты?

Эмили в изумлении села, выпрямившись как громом пораженная.

– Разумеется, нет!

Гарри произнес тоном, гораздо более удрученным:

– Ну, я не знаю… Я только подумал, что они, может быть…

– Но они и есть пираты! – уверенно заявила Рейчел. – Мне Маргарет сказала!

– Бред! – сказала Эмили. – В наше время не бывает никаких пиратов.

– А Маргарет сказала, – продолжала Рейчел, – что, когда мы на том корабле сидели взаперти, она слышала, как один матрос громко сказал, что на борт поднялись пираты.

Эмили озарило.

– Да нет, дурочка, он, должно быть, сказал пилоты^[6].

– А кто это – пилоты? – спросила Лора.

– Ну, они поднимаются на борт, – не особенно складно объяснила Эмили. – Ты что, не помнишь, у нас дома в столовой висела картина, она называлась “Пилот поднимается на борт”.

Лора слушала с чрезвычайным вниманием. Объяснение, кто такие пилоты, было не слишком-то ясным, но ведь кто такие пираты, она тоже не знала. Вы в таком случае могли бы подумать, что вся эта дискуссия для нее мало что значила – и оказались бы неправы: вопрос был, очевидно, важным для старших детей, поэтому Лора вся обратилась в слух.

Ересь про пиратов была в значительной степени поколеблена. Как они могли сказать определенно, какое именно слово слышала Маргарет? Рейчел переметнулась на другую сторону.

– Не могут они быть пиратами, – сказала она. – Пираты злые.

– А может, мы у них спросим? – упорствовал Эдвард. Эмили взвесила это предложение.

– Я думаю, это будет не очень-то вежливо.

– Да ну, они точно возражать не будут, – сказал Эдвард. – Они очень порядочные.

– А я думаю, им это не понравится, – сказала Эмили. В глубине души она боялась ответа: если они – пираты, тогда опять-таки лучше делать вид, будто им это неизвестно.

– Придумала! – сказала она. – А не спросить ли мне Мышь с Эластичным Хвостом?

– Да, давай! – воскликнула Лора. Уже месяцы прошли с тех пор, как у оракула последний раз спрашивали совета, но ее вера в него осталась незыблемой.

Эмили посовещалась сама с собой, издав серию коротких попискиваний.

– Она говорит, что они – пилоты, – провозгласила она.

– Эх, – сказал Эдвард с чувством, и все отправились на боковую.

VII

1

Эдвард часто размышлял, вышагивая взад и вперед по палубе с сосредоточенно сдвинутыми бровями, что вот такая жизнь как раз по нему. Какой он везучий парень, что счастливый случай забросил его сюда и ему не пришлось убегать из дома, чтобы попасть на море, как поступает большинство других людей! Невзирая на постановление Белой Мыши (которой он втайне уже давно перестал верить), он нисколько не сомневался, что это пиратский корабль; а еще не сомневался, что вскоре, когда Йонсен будет убит в какой-нибудь яростной схватке, матросы единодушно выберут его своим капитаном. Девчонки только мешают. Корабль – не место для них.

Когда он станет капитаном, он всех их высадит на берег.

А ведь было время, ему самому хотелось быть девочкой. “В молодости, – доверительно сообщил он как-то Гарри, смотревшему на него с обожанием, – я, бывало, думал, что девочки больше и сильнее мальчиков. Ну, не дурак ли я был?” – “Да”, – сказал Гарри.

Гарри не сознался в этом Эдварду, но он сам сейчас хотел бы стать девочкой. Причина тут была другая: он был младше

Эдварда и все еще не вышел из влюбчивого возраста, и поскольку он находил общество девочек почти волшебно сладостным, то по наивности воображал, что наслаждение это еще усилится, если он сам станет одной из них. Раз он был мальчик, его никогда не допускали в их круг, когда они принимались секретничать. Эмили, конечно, была старовата, чтобы в его глазах считаться женщиной, но Рейчел и Лоре он был предан, не отдавая предпочтения одной перед другой. Эдвард станет капитаном, а он – помощником, и когда ему воображалось это будущее, оно состояло по преимуществу в спасении Рейчел – или Лоры, n’importe^[7] – от все новых и все более замысловатых опасностей.

К этому времени все они на шхуне были у себя дома, как раньше на Ямайке. И действительно, у самых младших никаких связных воспоминаний не осталось от Ферндейла – лишь несколько как бы выхваченных ярким светом картин довольно незначительных происшествий. Эмили, конечно, помнила много разного и могла сложить воспоминания воедино. Смерть Табби, например: пока жива, она этого не забудет. Она помнила и то, как буря сровняла Ферндейл с землей. А ее Землетрясение – ведь она пережила землетрясение и помнила каждую его подробность. Было ли разрушение Ферндейла следствием землетрясения? Очень на то похоже. Еще тогда был довольно сильный ветер. Ей помнилось, что они все купались, когда началось землетрясение, а потом куда-то скакали на пони. Но они были в доме, когда тот рухнул, она была в этом практически уверена. Одно с другим не очень хорошо вязалось. Потом еще: когда случилось, что она нашла ту негритянскую деревню? С поразительной ясностью ей вспоминалась излучина ручья, и как она нащупывала корни бамбука в бурлящей воде родника, и как оглянулась и увидела черных ребятишек, вприпрыжку убегающих вверх по прогалине. Должно быть, все это произошло годы и годы тому назад. Но яснее всего помнилась та страшная ночь, когда Табби с угрожающим видом выступал взад и вперед по комнате, глаза его горели ярким пламенем, шкура дыбилась, голос выводил трагическую мелодию, а потом эти ужасные черные призраки влетели через окно над дверью и яростно кинулись догонять его в кустарнике. Ужас этой сцены с тех пор даже вырос, потому что два или три раза она возвращалась к Эмили во сне и потому что во сне в этой сцене (хотя она была, кажется, той же самой) с каждым разом появлялись какие-то новые пугающие отличия. Однажды ночью (и эта ночь была хуже всех) она бросилась его спасать, как вдруг ее милый верный Табби подступил к ней с тем же ужасным выражением на лице, какое было у капитана в тот раз, когда она прокусила ему палец, и кинулся за ней в погоню по аллеям, аллеям, аллеям, аллеям капустных пальм, а в конце аллей был Эксетер-Хаус, но никак не становился ближе, сколько она ни бежала. Она знала, конечно, что это не настоящий Табби, а какой-то дьявольский двойник. И Маргарет сидела под апельсиновым деревом и глумилась над ней, черная, как негр.

Одной из неприятностей жизни на море были тараканы. Тараканы были крылатые. Они кишели в трюме, и вонь от них стояла жуткая. Приходилось с ними мириться. От мытья в море большого проку не было; обычная вещь – утром просыпаешься, а эти звери гложут нежную кожу у тебя под ногтями или грызут твердую кожу у тебя на подошвах, да так, что потом и ходить тяжело. Стоит чему-нибудь хоть чуть-чуть засалиться или загрязниться, они тут как тут. Петли для пуговиц были для них источником особого наслаждения. Предположим, вы решили постираться, но пресная вода – вещь слишком ценная, а от соленой нет никакого толка. Оттого, что они все время хватались за канаты, пропитанные дегтем, и за промасленное железо, руки у всех были позорно грязные, как у маленьких обитателей трущоб. Согласно матросской поговорке, в месячный рацион моряка входят “два галлона дерьма”, но дети на шхуне зачастую поглощали куда больше.

Не то чтобы шхуна была грязным кораблем – разве что носовой кубрик этим отличался, – но все остальное благодаря северному воспитанию капитана и помощника выглядело довольно чистым. Но даже самый чистый на вид корабль редко оказывается чистым, если провести по чистому месту рукой. Их одежду Хосе время от времени стирал вместе со своей собственной рубашкой, и в тамошнем климате к утру все снова было сухим.

Ямайка постепенно растворилась в прошлом. Англия, куда они предположительно направлялись и чей причудливый образ когда-то понемногу выстроился у них в воображении благодаря постоянным упоминаниям в разговорах родителей, снова отступила в область туманного мифа. Они жили настоящим и приспособились к нему, и после того, как они провели здесь много недель, впору было подумать, что они и родились на подвесной койке и крещены в нактоузе. Казалось, у них совсем отсутствовал естественный страх высоты, и чем выше они забирались над палубой, тем им было веселее. В тихую погоду Эдвард взял обыкновение подниматься на мачту и, пропустив перекладину под коленями, висеть на брасах, чтобы ощутить, как кровь приливает к голове. А еще кливер, который обычно был спущен, служил замечательным укрытием при игре в прятки: вы крепко зажимаете в кулаке тросы и марлини и закутываетесь в парусину. Однажды, подумав, что Эдвард спрятался там, и не догадавшись взглянуть на утлегарь, остальные дети высвободили линь и так сильно все вместе потянули за фал, что тот едва не сбросил Эдварда в море. Миф об акулах сильно преувеличивает реальную опасность: неправда, например, что они способны отхватить ногу прямо от бедра – их укусы разрывают, но не срезают начисто; когда они делают попытки атаковать, опытный пловец может легко держать их на отдалении сильными ударами по носу^[8]; но все равно у такого маленького мальчика, как Эдвард, если он свалится за борт, мало надежды на спасение, так что за свою проделку все они получили суровый нагоняй.

Часто несколько этих толстых, как из резины сделанных, протуберанцев часами следуют за кораблем – возможно, именно в надежде на какую-нибудь такую шутовскую выходку. От акул, однако, есть и своя польза: как хорошо известно, “поймаешь акулу – поймаешь бриз”, и, если нужен ветер, матросы насаживают наживку на большой крюк и скоро уже втягивают акулу на борт с помощью лебедки. Чем крупнее добыча, тем сильнее ветер, на который можно надеяться; ее хвост приколачивают к утлегарю. Однажды они поймали просто-таки громадный экземпляр, и кто-то, вырезав акульи челюсти, выкинул их в корабельную уборную (никто на судне не был настолько неуклюж, чтобы пользоваться ею по прямому назначению), и все об этом позабыли. Однако как-то бурной ночью старый Хосе отправился туда и уселся прямо на эти торчащие кверху острия. Он завопил, как сумасшедший, а команда так потешалась по этому случаю, как не смеялась по поводу ни одной шутки за весь год, и даже Эмили подумала, что это было бы очень смешно, если бы не было так непристойно. Любого археолога, найди он мумию Хосе, поставила бы в тупик загадка, где он мог приобрести эти странные рубцы.

Судовая обезьянка тоже вносила немалую долю в развлечения морской жизни. Однажды несколько рыб-прилипал накрепко приклеились прямо к палубе, и она взялась их оттуда отдирать. После нескольких предварительных рывков она уперлась тремя лапами и хвостом в палубу и стала дергать их, как безумная. Но рыбы хоть бы шевельнулись. Команда собралась вокруг нее в кружок, и она чувствовала, что ее честь на кону: она обязана была удалить этих рыб любым способом. Поэтому, как ни омерзителен был ей, вегетарианке, их вкус, она уселась и слопала их всех до самых присосок, чем заслужила громкие аплодисменты.

Эдвард и Гарри часто заводили между собой разговор, как бы им отличиться в ближайшем бою. Иногда они даже устраивали нечто вроде репетиции: штурмовали камбуз, вопя страшными голосами, или взбирались вверх по такелажу и оттуда отдавали приказы опрокинуть противника в море. Как-то, когда они в очередной раз вступили в битву:

– У меня оружие – пистолет и сабля, – пропел Эдвард.

– А у меня оружие – ключ и полсвистка, – пропел более точный и прозаичный Гарри.

Они старались проводить эти репетиции, когда настоящих пиратов не было поблизости: не столько потому, что они так уж боялись критики со стороны профессионалов, сколько из-за того, что все еще не были полностью уверены, кто же они на самом деле; все дети чутьем понимали, как и Эмили, что лучше притвориться, что им ничего не известно – по сути, это убеждение было своего рода магическим верованием. Хотя зачастую Лора и Рейчел составляли некое волей случая возникшее единство и были единым божеством для Гарри, их внутренняя жизнь отличалась почти во всех отношениях.

Для обеих было делом принципа, как уже не раз отмечалось, не соглашаться друг с другом по любому пункту, но тут дело было еще и в разности натур. Рейчел были свойственны только два вида деятельности. Во-первых, дела домашние. Она никогда не бывала довольна жизнью, если ее не окружали все принадлежности домашнего хозяйства; она оставалась человеком домашним и семейным, где бы ни оказалась. Она снимала с истертой швабры клочки пакли и птичьего пуха, заворачивала в тряпочки и укладывала спать во всех укромных уголках и щелях. Из двадцати или тридцати ее малышей один Гуай никак не хотел засыпать – как трудно его утихомирить, когда он, наконец, поймет, что надо спать?! Ее материнские чувства распространялись даже на штырь для сращивания канатов, она садилась на марсе, укачивая его на руках и напевая вполголоса. Матросы старались не проходить внизу: если такое дитятко свалится с высоты, самый крепкий череп не устоит (несчастья в этом роде иногда случаются с непопулярными капитанами).

Кроме того, вряд ли остался хоть один предмет судового обихода, от брашпиля до подвесной люльки, который она не преобразила бы в какую-то мебель либо домашнюю утварь: стол, кровать, лампу, чайный сервиз – и не пометила бы как свою собственность, а уж к помеченному ею как ее собственность никто не смел прикасаться – если, конечно, она могла тому воспрепятствовать. Как бы пародируя Гоббса, она объявляла своим все, с чем сроднится ее воображение; и большая часть времени уходила у нее на гневные либо слезные претензии по поводу нарушения ее прав собственности.

Вторым ее увлечением была мораль. Этот ребенок имел необыкновенные, совершенно четкие и простые понятия о том, что такое Правильно и Неправильно, – это почти уже доходило до какой-то рано развившейся этической гениальности. Каждый поступок, ее ли самой или кого другого, немедленно оценивался как хороший либо плохой и бескомпромиссно одобрялся либо порицался. Сомнений она не испытывала никогда.

Для Эмили понятие Совести означало нечто совершенно иное. Она все еще лишь наполовину осознавала, каким тайным отличительным знаком отмечена ее душа, но сознание это пугало ее. У нее не было ясной интуиции Рейчел: она никогда не могла понять, не нарушает ли она невольно требований этой внутренней гарпии, Совести, и жила в страхе перед ее медными когтями, перед тем, что в любой момент эта птица может вылупиться из яйца. Когда она, бедное дитя, чувствовала, как эта скрытая сила начинает шевелиться в своем пренатальном сне, она заставляла свой ум переключаться на другие предметы, чтобы не дать себе даже осознать свой страх перед нею. Но она знала, в самой глубине сердца она знала, что однажды какой-то совершенный ею поступок разбудит ее, что-то чудовищное, совершённое по нечаянности, отправит ее в полет, и она будет неистово кружить над ее душой, как смерч. Она могла неделю за неделей проводить вместе с другими в счастливой бессознательности, ее могли вспышками навещать прозрения, и тогда она знала, что она и есть – Сам Бог, но в то же время она знала в сокровеннейшей глубине своего существа, и сомнений в том не было никаких, что она проклята, что от начала мира никогда не было никого, до такой степени воплощавшего собой зло, как она.