Текст книги "Крепкий ветер на Ямайке"

Автор книги: Ричард Хьюз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Есть еще один пункт, по поводу которого вы могли бы испытывать некоторые опасения, учитывая пол иных из этих невинных бедняжек, и я рад, что на этот счет могу успокоить ваши души, дети были взяты на пиратское судно вечером, и я рад сообщить, что они были преданы смерти немедленно, и их маленькие тела были брошены в море, что я увидел с большим облегчением своими собственными глазами. Не было достаточного времени, чтобы случилось то, чего вы могли бы опасаться, и я рад, что могу доставить вам это утешение.

Имею честь быть

Вашим покорным слугой,

Джас. Марпол, капитан, барк “Клоринда”.

III

1

Рейс из Монтего-Бэй на Кайманы, где дети написали свои письма, занимает всего несколько часов: ведь, в самом деле, в ясную погоду как раз напротив Ямайки можно увидеть пик Тарквинио на Кубе.

Гавани там нет, и встать на якорь из-за рифов и мелей затруднительно. “Клоринда” остановилась у Большого Каймана, вахтенный еще на расстоянии углядел белый, песчаный участок дна – единственное место, сулящее здесь безопасный отдых, и дал сигнал бросить якорь с наветренной стороны от него. По счастью, погода стояла прекрасная.

Остров этот – длиннейший на западном конце группы, низкий и весь поросший пальмами. Вскоре снарядили шлюпки, и на свет было извлечено множество черепах, как и описывала Эмили. Туземцы, со своей стороны, принесли попугаев, надеясь продать их матросам, но сбыть с рук удалось немногих.

Впрочем, вскоре неудобные Кайманы остались позади, и был взят курс на Пинос, большой остров в заливе у берегов Кубы. Один из матросов, по имени Кёртис, как-то потерпел здесь кораблекрушение: историй про этот случай у него было не счесть. Место тут не слишком приятное: малонаселенное и покрытое лабиринтом древесных зарослей. Единственная доступная пища – плоды одного из деревьев. Есть тут еще и некие бобы, выглядят они соблазнительно, но на поверку смертельно ядовиты. Крокодилы здесь, по словам Кёртиса, были такие лютые, что загнали его самого и его товарищей на деревья. Единственным способом избавиться от них было бросить им на растерзание свои шапки, а кто посмелее, калечили их ударами палок по промежности. Было там также великое множество змей, в том числе один из видов боа.

Течение у острова Пинос имеет направление строго на восток, поэтому “Клоринда”, чтобы ее не снесло, держалась у самого берега. Они миновали мыс Корриентес, похожий, если видишь его впервые, на пару холмиков, выросших из моря, они миновали Голландскую Косу, известную под именем Фальшивый мыс Сан-Антонио, но тут должны были на некоторое время приостановиться, как писал в своем письме капитан Марпол, и не смогли обогнуть подлинный мыс того же названия. Пытаться обогнуть мыс Сан-Антонио, когда дует северный ветер, – напрасная трата сил.

Они дрейфовали в виду этого длинного, низкого, скалистого, безлесного выступа, которым кончается огромный остров Куба, и ждали. Они подошли к нему так близко, что лачуга рыбака на его южном берегу была ясно различима.

Для детей эти первые несколько дней на море пронеслись, будто беспрерывное цирковое представление. Нет других таких механизмов, придуманных ради целей трезвых и практических и в то же время настолько пригодных для игры, как корабельный такелаж; и добрый капитан, как миссис Торнтон и предполагала, был склонен предоставить детям полную свободу. Началось с лазания по ступеням выбленок по матросской команде, с каждым разом все выше и выше, пока Джон не добрался до самой реи и осторожно ее не потрогал, потом крепко ее обхватил, и вот уже уселся на нее верхом. Скоро и Джон, и Эмили уже бестрепетно взбегали по выбленкам и с важным видом прохаживались по рее (как будто это обыкновенная столешница), но проходить далеко по рее не разрешалось. А обучившись бегать по выбленкам, особенно полюбили валяться в той сетке из тросов, цепей, стяжек, которая простирается снизу от бушприта и по обеим его сторонам. Освоиться здесь – вопрос привычки. В ясную погоду можно тут по желанию и лазать, и пребывать в покое: стоять, сидеть, висеть, раскачиваться, лежать – то на той стороне, то на этой, и при этом для особого твоего удовольствия пена синего моря выхлестывает вверх, так что почти всегда ее можно коснуться; и еще тут есть неизменный и никогда не надоедающий спутник – большая белая деревянная дама (собственно, Клоринда), она с такой легкостью несет на своей спине все судно, и в коленях у нее журчит и булькает, а трещины на ней почти совсем замазаны неимоверным количеством краски, и она куда больше любой настоящей женщины.

Посредине было нечто вроде копья с древком, закрепленным напротив нижней стороны бушприта, и с острием, направленным вниз, перпендикулярно к поверхности воды – гарпун для дельфинов. Тут любила висеть старая обезьяна (с болячкой на хвосте), болтая в воде коротким обрубком, еще не съеденным мучительным раком. Обезьяна не обращала внимания на детей, а они на нее, и тем не менее обе стороны все больше привязывались друг к другу.

Какими маленькими выглядели дети на корабле среди матросов! Они как будто принадлежали к другому виду существ! И все же они были такими же живыми созданиями, и все у них было впереди.

Джон, со своей пухлой веснушчатой рожицей и неистощимой энергией.

Эмили, в огромной шляпе а-ля пальмовый лист, в бесцветном хлопчатобумажном платьице, обтягивающем ее тщедушную, живую, озорную фигурку; у нее худенькое, почти лишенное выражения лицо; темно-серые глаза, сощуренные так, что блеск их почти не виден, но все же иногда невольно загорающиеся; и действительно красивые, скульптурной лепки губы.

Маргарет Фернандес, дылда (по меркам этих карапузов; ей только что сравнялось тринадцать), с лицом квадратным и бледным, вечно спутанными волосами и изысканными нарядами.

Ее младший брат Гарри, в силу какого-то атавизма – вылитый испанец в миниатюре.

И младшие Торнтоны: Эдвард, мышиной масти и с общим мышиным, но симпатичным выражением; Рейчел, с густыми короткими золотистыми кудряшками и толстеньким розовым личиком (мастью в Джона, но пожиже); и последняя, Лора, самая необычная из трех малявок, с густыми темными бровями, большой головой и срезанным подбородком; Творящий Дух, создавая ее, кажется, был в состоянии слегка истерическом; да, эта Лора, решительно, воплощение концепции серебряного века.

Когда северный ветер стих, скоро наступил почти мертвый штиль. Утро, когда они наконец обогнули мыс Сан-Антонио, было жаркое, ослепительно жаркое. Но на море никогда не бывает душно, там скверно другое: если на суше тенистая шляпа защищает вас от солнца, то на воде ничто вас не защитит от этого второго солнца, которое светит вверх, отраженное в воде, пробивает любую оборону и обжигает непривычную кожу снизу. Бедный Джон! Кожа у него спереди на шее и на подбородке покраснела и пошла пузырями.

С того места на глубине двух морских саженей начинается белесая отмель, изгибающаяся от севера к северо-востоку. Внешний ее край четко очерчен и обрывается круто, и в хорошую погоду можно провести судно вдоль нее на глазок. Она кончается Блэк-Ки – скалой, встающей из воды, как остов корабля. За нею расположен пролив, сложный для кораблевождения, так как дно его покрыто рифами и скалами, а за ним снова начинается риф под названьем Колорадос, первый в длинной цепи рифов, идущих вдоль берега в северо-восточном направлении до Хонде-Бэй, а это две трети пути до Гаваны. С внутренней стороны этих рифов проходит запутанный Канал де Гуанигуанико, пролив, обеспечивающий самый западный выход из них, а вдоль него расположено несколько маленьких и довольно сомнительных портов. Но океанские суда, что и говорить, избегают этого ящика, набитого сюрпризами, и “Клоринда” предусмотрительно шла на хорошем отдалении к северу, с достойной неторопливостью держа курс на открытую Атлантику.

Джон сидел у камбуза с матросом по имени Кёртис, и тот посвящал его в замысловатую и таинственную историю о некоей Голове Турка. Юный Генри Марпол стоял за штурвалом. Эмили мельтешила кругом – не заговаривая, но все время отираясь около него.

Все остальные матросы собрались в круг на баке, так что кроме их спин ничего видно не было. Но по временам раздавался общий гогот, вся группа колыхалась, и было ясно, что они там что-то затеяли.

Немного погодя Джон пошел к ним на цыпочках посмотреть, что там такое. Он впихнул свою круглую голову у них между ногами и протискивался вперед, пока ему не стало все видно так же хорошо, как будто он пришел сюда первым.

Выяснилось, что матросы решили для смеху накачать старую обезьяну ромом. Сперва они дали ей кусок бисквита, пропитанный ромом, потом стали макать тряпки в жестянку с пойлом и выжимать их ей в рот. Затем попытались заставить ее выпить, но этого она делать не захотела – только зря потратили немало спирта.

Джон почувствовал смутный ужас от всего этого, хотя, конечно, не догадывался, что за этим кроется.

Несчастный зверек трясся, стучал зубами, вращал глазами и что-то лопотал. Полагаю, это зрелище должно было казаться одновременно и мучительным, и забавным. Иногда спирт вроде бы совсем его одолевал. Но только один из матросов уложит его на верх старого бочонка из-под говядины, как – опля! – он уже снова очнулся и с быстротой молнии пытается сигануть по воздуху у них над головами. Но обезьяна – не птица: они каждый раз ловили ее и вновь принимались подпаивать.

А Джон был теперь так же не в силах отказаться от участия в этой сцене, как и сама обезьянка Жако.

Было поразительно, сколько спирта может поглотить этот маленький иссохший зверек. Он был, конечно, пьян – безнадежно, безумно, до полного помрачения пьян. Но он не был парализован, даже сон его не брал, и казалось, ничто не может взять над ним верх. Наконец они оставили свои попытки. Притащили деревянный ящик и сделали с краю прорезь, потом положили обезьяну на верх бочонка, быстро нахлобучили ящик сверху, и после множества маневров ее гангренозный хвост был просунут сквозь прорезь. С анестезией или без, но к операции на нем можно было приступать. Джон замер, широко раскрыв глаза, не в силах оторвать взгляда от этого непристойно изгибающегося огрызка, который один только и оставался на виду, краем же глаза он видел громогласных хирургов и вымазанный дегтем нож.

Но в тот самый миг, когда лезвие коснулось плоти, узник с ужасающим визгом вырвался из своей клетки, скакнул на голову хирурга, с нее подскочил высоко в воздух, схватился за ванту, стягивающую фок-мачту и форштевень, – и в одно мгновение взлетел вверх по носовому такелажу.

Тут начался шум и крик. Шестнадцать мужчин занялись воздушной гимнастикой, пытаясь поймать одну несчастную, старую, пьяную обезьяну. Зверек же был пьян как сапожник, и зол как черт. Его поведение менялось от диких и жутких прыжков (это была какая-то вдохновенная гимнастика) до скорбного расслабленного мотания на туго натянутом канате, который грозил в любой момент катапультировать его в море. Но даже в эти минуты они никак не могли его схватить. Не удивительно, что теперь все дети стояли внизу на палубе, на самом солнцепеке, широко раскрыв глаза и рты, пока их запрокинутые головы почти уже не начали отваливаться, – такая это была Бесплатная Ярмарка, такой Цирк!

И ничего удивительного, что на той пассажирской шхуне, которая, как заметил перед тем, как спуститься вниз, Марпол, двигалась по направлению к ним от пролива за скалой Блэк-Ки, дамы, прежде укрывавшиеся в тени под парусиновым тентом, вышли и сгрудились у леера, покручивая парасольками, вооружившись лорнетками и театральными биноклями, возбужденно щебеча, как коноплянки в клетке. Все-таки было слишком далеко, чтобы они смогли различить такую крошечную преследуемую дичь, так что вполне понятно их любопытство: что это за сумасшедший корабль с морскими акробатами, к которому их несет легкий восточный ветерок. Они настолько заинтересовались, что скоро была спущена шлюпка, и дамы – а среди них и несколько джентльменов – в нее набились.

Бедный маленький Жако не удержался, наконец рухнул прямо на палубу и свернул себе шею. Пришел ему конец – а с ним, разумеется, и охоте. Воздушный балет прекратился в самом разгаре – без финальной живой картины. Матросы стали по двое и по трое плавно соскальзывать на палубу.

А гости были уже на борту.

Вот как в действительности была захвачена “Клоринда”. Не было никакой артиллерийской демонстрации – но, с другой стороны, капитан Марпол ведь вряд ли мог знать об этом, если иметь в виду, что он в это время был внизу, у себя в каюте, на койке. Генри управлялся с рулем, и руководило им то шестое чувство, которое, как известно, бодрствует лишь тогда, когда остальные пять спят. Помощник и команда были настолько поглощены своим занятием, что сам Летучий Голландец мог бы встать с ними борт о борт, а они бы и ухом не повели.

2

И правда, весь маневр был исполнен так бесшумно, что капитан Марпол даже не проснулся, каким бы невероятным это ни показалось для моряка. Но, с другой стороны, Марпол начинал свою карьеру как успешный торговец углем. Помощник и команда были загнаны в носовой кубрик (дети думали, что это место называется “лисья нора”^[3]) и заперты там, а люк для надежности забит парой гвоздей.

Дети же, как уже доложено, были спокойно препровождены в рубку, в которой хранились стулья, совершенно бесполезные куски старой веревки, сломанные инструменты и ведра с засохшей краской. Но дверь за ними была без промедления закрыта на замок. Им пришлось ждать еще часы и часы, когда же еще что-нибудь произойдет, – по сути, почти весь день, и это им страшно надоело, если не сказать осточертело.

Действительное число мужчин, осуществивших захват, вряд ли было больше восьми или девяти, большинство же составляли ряженые “женщины” – и они не были вооружены, по крайней мере никакого оружия видно не было. Правда, вслед за ними со шхуны скоро прибыла вторая шлюпка, полная людей. Эти, для проформы, были вооружены мушкетами. Никакой возможности сопротивляться этому ужасу не было. Два длинных гвоздя, вколоченных по краям люка, могут надежно удержать взаперти сколько угодно мужчин.

С этой второй шлюпкой прибыли капитан вместе с помощником. Первый был нескладный здоровенный детина с дурноватой, унылой физиономией. Он был сложен громоздко, но с такой болезненной несоразмерностью, что не производил впечатления силы. Одет он был со скромной умеренностью в серо-коричневый сухопутный костюм; он был свежевыбрит, а его редкие волосы – напомажены и лежали несколькими темными прядями поперек огромной лысой головы. Но вся сухопутная благопристойность его наружности только усугубляла впечатление от больших грязно-бурых рук, покрытых пятнами, рубцами и мозолями – следами привычного ему ремесла. Сверх того, вместо башмаков он носил пару гигантских домашних тапок без задников, на арабский манер, которые он, должно быть, сделал, обрезав ножом пару изношенных моряцких сапог. Даже его громадные, широко расставленные ноги с трудом его держали, так что он вынужден был передвигаться по палубе, очень медленно шаркая и тяжело переваливаясь на ходу. Он сутулился, будто все время боялся стукнуться обо что-нибудь головой, и выставлял вперед тыльную сторону рук, точно орангутанг.

Тем временем люди его расселись на палубе и методично, без лишнего шума, занялись выбиванием клиньев, которыми были задраены люки, готовясь к извлечению и переправке грузов.

Их вождь прошелся несколько раз туда и сюда по палубе, затем, видимо, внутренне приготовившись к деловой беседе, спустился вниз, в каюту Марпола, в сопровождении своего помощника.

Этот помощник был невысок и рядом со своим шефом выглядел очень привлекательным и смышленым. Одет он был почти щеголевато, хотя и без излишеств.

Они нашли капитана Марпола даже теперь проснувшимся лишь наполовину, и посетитель с минуту стоял в молчании, нервически крутя в руках свою фуражку. Когда он наконец заговорил, оказалось, что у него легкий немецкий акцент.

– Прошу прощения, – начал он, – не окажете ли вы любезность ссудить мне некоторое количество припасов?

Капитан Марпол воззрился в изумлении сперва на него, а потом на размалеванные лица “дам”, приникших к потолочному люку.

– Кто вы такой, черт подери!? – разродился он наконец вопросом.

– Я исполняю должностные обязанности на колумбийском военно-морском флоте, – пояснил посетитель, – и нуждаюсь в некотором количестве припасов.

(Тем временем его люди повытаскивали клинья и готовились сами распорядиться всем, что было на судне.)

Марпол оглядел его с головы до ног. Трудно было представить такую фигуру в роли офицера даже на колумбийском флоте. Затем его взгляд снова невольно упал на потолочный люк.

– Если себя вы называете военным, сэр, то, бога ради, вот эти-то кто такие? – Он отметил, что ухмыляющиеся физиономии поспешно ретировались.

Посетитель смущенно покраснел.

– Объяснить довольно трудно, – откровенно признался он.

– Скажи вы “на турецком флоте”, звучало бы более правдоподобно, – сказал Марпол.

Но посетитель, как казалось, не шутил. Он стоял молча, в характерной позе: покачиваясь с ноги на ногу и потирая щеку о плечо.

Вдруг ухо Марпола уловило спереди какой-то приглушенный шум. Почти в тот же самый миг тяжелый удар, потрясший весь барк, дал понять, что шхуна стала с ним борт о борт.

– Что такое? – возопил он. – Кто там в моем трюме?

– Припасы… – пробормотал посетитель.

До сих пор Марпол раздраженно ворчал, лежа у себя на койке, как собака в конуре. Сейчас, впервые осознав, что затевается что-то серьезное, он вскочил и одним броском устремился к трапу. Маленький, приятного вида человечек подставил ему подножку, и капитан рухнул у стола.

– Вам бы лучше оставаться тут, а? – сказал верзила. – Мои ребята составят счет, вам будет полностью уплачено за все, что мы возьмем.

Глаза у морского торговца углем мгновенно загорелись.

– Вам придется недешево заплатить за этот произвол! – прорычал он.

– Я заплачу вам, – сказал посетитель с неожиданной торжественностью в голосе, – самое малое пять тысяч фунтов.

Марпол вытаращился в изумлении.

– Я выпишу вам на эту сумму ордер, его оплатит колумбийское правительство, – продолжил он.

Марпол хватил кулаком по столу, почти лишившись дара речи.

– И вы думаете, я поверю этой ахинее? – прогремел он. Капитан Йонсен ничего не возразил.

– Да вы сознаете, что вы формально виновны в пиратстве, производя насильственную реквизицию на британском корабле, таком, как этот, даже если бы вы и заплатили все до последнего фартинга?

Йонсен по-прежнему не отвечал, но скучающее лицо его помощника на мгновение озарила улыбка.

– Вы заплатите мне наличными! – заключил Марпол. И вдруг сменил тему: – Но как, черт побери, вы попали на корабль в мое отсутствие, вот чего не возьму в толк? Где мой помощник?

Йонсен завел бесцветном голосом, точно бубнил заученное:

– Я выпишу вам ордер на пять тысяч фунтов, три тысячи за припасы и две тысячи вы дадите мне наличными.

– Мы знаем, что на борту у вас есть деньги звонкой монетой, – вставил маленький приятный помощник, заговорив в первый раз.

– У нас достоверные сведения, – заявил Йонсен.

Тут кровь отлила у Марпола от лица, и его бросило в пот. Прошло неимоверно долгое время, прежде чем Ужас проник в его тупоумную голову. Но он отрицал, что у него на борту есть сокровища.

– Это ваш ответ? – сказал Йонсен. Он извлек тяжелый пистолет из бокового кармана. – Не скажете нам правды – поплатитесь жизнью. – Его голос был в высшей степени кроток и звучал механически, как будто он не придавал особого значения тому, что говорил: – Не ждите снисхождения, такова моя профессия, и к крови я привык.

Дикие вопли, раздавшиеся сверху, с палубы, дали Марполу понять, что его цыплятки переместились на новые квартиры. В смертной тоске Марпол поведал гостям, что у него есть жена и дети, которые останутся без средств к существованию, если его лишат жизни.

Йонсен, с видом сильно озадаченным, сунул пистолет обратно в карман, и вдвоем с помощником они взялись за самостоятельные поиски, одновременно прихватывая все подряд в кают-компании и других каютах: огнестрельное оружие, носильные вещи, постельное белье и даже (как с редкостной скрупулезностью отметил Марпол в своем отчете) шнуры для звонков.

Наверху продолжался шум и стук: катились бочонки, гремели ящики и т. п.

– Помните, – продолжал Йонсен через плечо по ходу поисков, – деньги не возвратят вам жизнь, и уж вовсе будут вам бесполезны мертвому. Если вы хоть сколько-нибудь дорожите жизнью, немедля откройте мне потайное место, и жизнь ваша будет в безопасности.

Единственным ответом Марпола по-прежнему была умоляющая сентенция касательно жены и детей (на самом деле он был вдовцом, и его единственная родня, племянница, в случае его смерти приобрела бы состояние в несколько десятков тысяч фунтов).

Но это повторение, казалось, навело помощника на какую-то мысль, и он начал очень быстро что-то говорить своему начальнику на языке, какого Марпол никогда прежде не слышал. На мгновение любопытство блеснуло во взгляде Йонсена, а вслед за тем он начал тихонько посмеиваться с этаким сладеньким выражением и потирать руки.

Помощник пошел на палубу сделать приготовления.

У Марпола не было и тени подозрения, что же такое затевается. Помощник пошел на палубу сделать приготовления в соответствии со своим планом, что бы он там ни задумал, а Йонсен тем временем предпринял последний заход в поисках потайного места – без особого тщания и храня молчание.

Вскоре помощник что-то громко ему крикнул, и он скомандовал, чтобы Марпол поднялся на палубу.

Бедный Марпол издал стон. Выгрузка трюма и всегда-то довольно пачкотное дело, но эти визитеры были неряшливы сверх всякой меры. В мире нет вони хуже, чем когда черная патока смешивается с трюмной водой, и теперь дух стоял, будто на волю вырвалось десять тысяч чертей. Сердце у него упало, когда он увидел, какому разорению подвергся груз: по всей палубе разбитые ящики, бочки, бутылки, все перепутано и перемешано, просмоленная парусина порезана на куски, люки разбиты.

Из рубки доносился пронзительный голос Лоры:

– Я хочу выйти!

Испанские дамы, видимо, вернулись на шхуну. Его собственные люди были заперты в носовом кубрике. Было ясно, где находятся все дети, потому что горланила не одна только Лора. Но на виду были лишь шесть членов команды гостей, они стояли в ряд, лицом к рубке, все с мушкетами.

Теперь контроль над ситуацией взял на себя маленький помощник:

– Где спрятаны ваши деньги, капитан? Мушкетеры стояли к нему спиной.

– Идите к дьяволу! – ответил Марпол.

Прогремел залп: шесть четко различимых отверстий прошили верхнюю часть рубки.

– Эй! Поосторожнее там, вы что делаете? – возмущенно заорал изнутри Джон.

– Если вы нам не скажете, в следующий раз они будут целиться на фут ниже.

– Вы изверги! – крикнул Марпол.

– Так вы скажете?

– Нет!

– Огонь!

Вторая линия отверстий прошла над головами тех из детей, что были повыше, разве на каких-нибудь несколько дюймов.

На мгновение повисла тишина, затем из рубки раздался дикий визг. Звук был такой ужасающий, что и родные матери не смогли бы сказать, из чьей глотки он исходит. Правда, закричали только раз.

Йонсен возбужденно слонялся в сторонке, но, когда раздался этот вопль, он приступил к Марполу с лицом, багровым от внезапной ярости.

– Ну, теперь скажете?

Но Марпол в этот момент полностью владел собой. Он не поколебался:

– НЕТ!

– В следующий раз он отдаст приказ стрелять прямо по мальцам!

Именно это имел в виду Марпол, когда писал в своем письме: “все возможные угрозы, какие низость способна измыслить”.

Но даже и это его не укротило.

– Нет, говорю вам! Героическое упорство!

Но вместо того чтобы отдать роковой приказ, Йонсен поднял свою медвежью лапищу и треснул ею Марпола в челюсть. Последний свалился на палубу, оглушенный.

И вот после этого-то они и вывели детей из рубки. По-настоящему дети не были слишком напуганы, за исключением Маргарет, которая, казалось, приняла все это близко к сердцу. То, что стреляют – и стреляют именно по вам, – вещь настолько невообразимая, что, когда это происходит в первый или даже второй раз, увязать эти две мысли так трудно, что не возникает и соответствующих эмоций. Это и вполовину не так страшно, как когда кто-нибудь, например, наскакивает на вас в темноте с криком “Бу-у!”. Мальчики немного поплакали, девочки были взвинчены, раздражены и голодны.

– Что это вы тут вытворяли? – с напором спросила Рейчел у одного из команды стрелков.

Но только капитан и помощник знали по-английски. Последний, проигнорировав вопрос Рейчел, пояснил, что они все должны перебраться на борт шхуны, – “а там поужинаем”, сказал он.

Его манеры были полны неотразимого моряцкого обаяния. Попечением двух испанских моряков они были переправлены через два фальшборта на меньшее судно, и оно тут же отвалило.

Там чужие матросы взломали целый ящик засахаренных фруктов, которыми они могли сколько душе угодно притуплять остроту разгулявшихся аппетитов.

Когда несчастный оглушенный капитан Марпол пришел в себя, он обнаружил, что привязан к грот-мачте. Несколько пригоршней древесных опилок и щепы были кучками сложены у его ног, и Йонсен обильно посыпал их порохом – хотя, говоря по правде, все же не в таком количестве, чтобы “взорвать корабль со всем, что на нем есть”.

Маленький приятный помощник стоял тут же в сгущающихся сумерках с горящим факелом, готовый запалить погребальный костер.

Что может сделать человек в таких тяжких обстоятельствах? В эту грозную минуту старикан вынужден был признать наконец свое поражение. Он сказал им, где спрятаны деньги, полученные за фрахт – где-то около 900 фунтов, – и они его отпустили.

Как только наступила темнота, последние пираты вернулись на свой корабль. От детей не было слышно ни звука, но Марпол догадался, что их тоже забрали туда.

Прежде чем выпустить свою команду, он зажег фонарь и начал что-то вроде инвентаризации всего, что пропало. Картина была просто душераздирающая: помимо товаров, все его запасные паруса, снасти, провизия, огнестрельное оружие, краска, порох, вся его собственная одежда, равно как и одежда его помощника, все навигационные приборы исчезли, как и все имущество, бывшее в каютах; кают-компания прямо-таки выпотрошена, не осталось ни ножа, ни ложки, ни чая, ни сахара, ни даже запасной рубашки, чтобы прикрыть наготу. Только багаж детей остался нетронутым – и черепахи. Только их меланхолические вздохи и были слышны в тишине.

Но почти столь же душераздирающе выглядело то, что пираты оставили: все, что поломано, инструменты, настолько изношенные и ни к чему не пригодные, что он ждал только ближайшего “шторма”, чтобы их смыло за борт – в общем, все, на что глядеть не хотелось, осталось в неприкосновенности.

Что пользы, господи прости, в страховом полисе? Он стал сам собирать этот хлам и сваливать его за борт.

Но капитан Йонсен наблюдал за ним.

– Эй, ты, – крикнул он, – грязный жулик! Я напишу Ллойду и разоблачу тебя! Сам лично напишу! – Он был страшно возмущен еще одним бессовестным обманом.

Так что Марполу пришлось бросить это занятие – по крайней мере, на время. Он взял нагель, взломал вход в носовой кубрик и, помимо матросов, обнаружил там смуглую няньку Маргарет. Она пряталась там целый день – вероятно, по причине сильного испуга.

3

Вы могли бы подумать, что ужин в тот вечер на шхуне был событием шумным и развеселым. Однако как бы не так.

Такая ценная добыча, само собой, привела команду в наилучшее настроение, и пища, состоявшая преимущественно из засахаренных фруктов, к которым в несколько странном порядке был затем добавлен хлеб с порубленным репчатым луком, сервированный в одной на всех чудовищной лохани, и съеденная прямо на палубе, при свете звезд после отбоя, вроде бы должна была подействовать на взрослых, как и на детей. Тем не менее и те и другие были охвачены внезапным, непреодолимым и совершенно неожиданным приступом застенчивости. Как следствие, ни один государственный банкет никогда не был столь официальным и скучным.

Предполагаю, что эта болезнь была порождена отсутствием общего языка. Испанские моряки как-то справлялись с этой трудностью – они скалили зубы, ухмылялись, жестикулировали, но дети настолько увлеклись демонстрацией хороших манер, что это зрелище определенно привело бы в изумление их родителей. Тут и моряки стали так же церемониться; а один бедный мелкорослый парень обезьянистого вида, имевший привычку постоянно рыгать, был настолько запихан локтями и задерган выразительными взглядами своих товарищей и настолько повергнут в смущение собственными аккордами, что скоро сбежал, чтобы поесть в одиночестве. Но даже и тогда столь безмолвной оставалась эта пирушка, что слабые звуки его рыганий все равно доносились с расстояния в полкорпуса судна.

Возможно, дело пошло бы получше, будь здесь капитан и помощник, с их английским. Но они были слишком заняты: тщательно изучали личные вещи, принесенные ими с барка, при свете фонаря отсеивали все слишком явно связанное с конкретным владельцем и с неохотой отправляли в море.

Вот эти-то громкие всплески, вызванные падением пары пустых сундуков, на которых большими буквами было отпечатано ДЖАС МАРПОЛ, и послужили причиной услышанного ими рева непритворного негодования, поднявшегося на близлежащем барке. Пара в изумлении прервала свои труды: с чего бы это команда, у которой отобрали все, чем она владела, с таким возмущением реагирует на то, что кто-то швыряет в море пару старых, ничего не стоящих сундуков.

Это было непостижимо.

Они продолжали свою работу, не обращая больше внимания на “Клоринду”.

Ужин кончился, и ситуация в обществе стала еще более неловкой. Дети стояли, не зная, куда девать руки и ноги, не в состоянии заговорить со своими хозяевами, чувствуя, что разговаривать только между собой будет невежливо, и страстно желая уйти отсюда. Будь сейчас светло, они могли бы с удовольствием заняться изучением нового места, но в темноте делать было нечего, совершенно нечего.

Матросы скоро нашли, чем себя занять, капитан же с помощником, как сказано, уже и так были заняты.

Однако, когда разборка была закончена, Йонсену ничего не оставалось, как вернуть детей на барк и убраться, пока стоит тьма и дует бриз.

Но, услышав те самые всплески, Марпол, с его живым воображением, истолковал их по-своему. Они говорили о том, что ждать больше нет резонов, зато есть все резоны улепетнуть.

Я думаю, заблуждение его было вполне добросовестным. Была тут, конечно, небольшая передержка, когда он сказал, что “видел собственными глазами”, тогда как он только слышал собственными ушами, но побуждение было самое лучшее.