Текст книги "Крепкий ветер на Ямайке"

Автор книги: Ричард Хьюз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Эмили спустилась вниз и застала Рейчел за этим занятием. За три дня ей удалось отковырять одну-единственную щепочку – отчасти потому, что она никогда не принималась долбить дважды одно и то же место; однако и она, и Лора ожидали, что вот-вот покажется вода, хлынет и стремительно заполнит корабль. И в самом деле, хотя вода еще не появилась, Лора была убеждена, что в результате усилий Рейчел корабль уже ощутимо глубже сидит в воде.

Лора ломала руки в ожидании: ей не терпелось увидеть, что же предпримет Эмили перед лицом надвигающейся катастрофы.

– Ты бестолочь, это же бесполезно, – только этим замечанием Эмили и ограничилась.

Рейчел сердито посмотрела на нее:

– Отстань! Я знаю, что делаю!

Глаза у Эмили широко раскрылись и зажглись каким-то странным огнем.

– Если ты будешь так со мной разговаривать, я тебя повешу на нок-рее!

– А это что такое? – спросила Рейчел угрюмо.

– Пора бы тебе уже знать, что такое нок-рея!

– А мне это ни к чему! – огрызнулась Рейчел и продолжала царапать своим гвоздем.

Эмили подобрала в углу какую-то большую железяку, такую тяжелую, что едва могла ее удержать.

– Знаешь, что я сейчас сделаю? – спросила она незнакомым голосом.

При звуке ее голоса Рейчел прекратила царапать и посмотрела на нее с опаской.

– Нет, – сказала она с некоторой тревогой.

– Я тебя убью! Я превратилась в пирата, и я тебя убью этим мечом!

При слове “меч” Рейчел показалось, что бесформенный кусок металла засверкал страшным острым лезвием.

Она с сомнением посмотрела Эмили в глаза. Она взаправду, или это игра?

Она, бесспорно, всегда побаивалась Эмили. Эмили была такая здоровенная, такая сильная, такая старая (все равно что взрослая), такая хитрая! Никого в мире нет умнее и могущественнее Эмили! Великанские мускулы, змеиная мудрость! А теперь вот эти ее ужасные глаза, и в них ни намека на притворство.

Эмили смерила ее пристальным взглядом и уловила в лице Рейчел признаки зарождающейся паники. И вдруг та резко повернулась и так скоро, как только позволяли ей ее коротенькие толстенькие ножки, стала карабкаться вверх по трапу. Эмили брякнула по лесенке своим штырем, и Рейчел второпях едва опять не свалилась вниз.

Железка была такая большая и тяжелая, что Эмили потребовалось немалое время, чтобы выволочь ее на палубу. И даже когда она это сделала, железка сильно мешала ей бежать, так что они с Рейчел сделали три круга по палубе, а расстояние между ними почти не изменилось; Эдвард приветствовал их громкими одобрительными возгласами. Даже во власти ужаса Рейчел не забывала работать руками, как будто плыла брассом. Наконец с криком “Ох, я больше бежать не могу, болит моя бедная ножка!” Эмили отшвырнула железяку и, тяжело дыша, повалилась на главный люк рядом с Эдвардом.

– Я тебе в обед яду подсыплю! – весело крикнула она Рейчел, но та спряталась за брашпилем и самозабвенно погрузилась в заботы о части своего выводка, которая там обитала, в своей глубочайшей материнской нежности и заботливости едва не проливая над этими чадами слезы.

Эмили продолжала еще какое-то время посмеиваться, вспоминая свой забег.

– Ты чего это расхихикалась? – напыжившись, пренебрежительно спросил Эдвард. Он как-то особенно ощущал сейчас свое мужское превосходство. – Смешинка попала?

– Попала, и ладно, мне так нравится, – ответила Эмили обезоруживающе. – Смотри, как бы она всем не попала. Иди сюда, Лора. Гарри, давай тоже сюда.

Двое младших послушно подошли. Они заглядывали ей в лицо, внимательно и серьезно, будто ожидая Пришествия Господня, а она разражалась все более громкими взрывами смеха. Скоро зараза перекинулась на них, и они тоже начали смеяться, один другого визгливей и заливистей.

– Не могу перестать! Ой не могу! – вскрикивали они в перерывах.

– Ну-ка, Эдвард! Смотри мне в лицо!

– Не буду! – сказал Эдвард.

Тогда она насела на него и стала щекотать, пока он не впал в истерику, как и остальные.

– Ох, хочу перестать, а то животик надорву! – взмолился наконец Эдвард.

– Ну, подите прочь! – выдержав паузу, велела Эмили.

И группа тут же рассыпалась. Но им всем пришлось еще долго стараться не встречаться взглядами, чтобы припадок не случился опять.

Быстрее всех излечилась Лора. Она вдруг открыла, что ее подмышка – прекрасная глубокая пещера, и решила, что в дальнейшем у нее там будут жить феи. Какое-то время она не могла больше ни о чем думать.

5

Капитан Йонсен вдруг позвал Хосе, передал ему штурвал и спустился вниз за своей подзорной трубой. Затем, привалившись бедром к лееру и надвинув на объектив защитное стекло, он стал пристально всматриваться во что-то, находившееся почти напротив ока заходящего солнца. Присмиревшая Эмили подобралась к нему и встала, почти касаясь его боком, а затем начала легонько, на кошачий манер, тереться щекой о его сюртук.

Йонсен опустил трубу и попытался вглядеться невооруженным глазом, будто больше ему доверял. Потом снова принялся смотреть в трубу.

Что это там за парус, вроде как у торгового судна, но высокий и узкий, как столб? Он окинул взором весь горизонт: он был пуст – только этот грозящий перст, указующий вверх.

Йонсен, избирая свой курс, озаботился тем, чтобы избежать обычных в это время года маршрутов судовождения. Особенно он постарался избежать обычных путей следования Ямайской эскадры, совершавшей регулярные рейсы от одного британского острова к другому. А этот корабль – не может у него тут быть никаких дел – не больше, чем у него самого.

Эмили приобняла его за талию и слегка сдавила рукой.

– Что там? – сказала она. – Дайте посмотреть.

Йонсен ничего не отвечал и продолжал сосредоточенно всматриваться.

– Ну, дайте же посмотреть! – сказала Эмили. – Я еще никогда не смотрела в подзорную трубу, никогда!

Йонсен внезапно со щелчком захлопнул трубу и опустил взгляд на нее. Его обычно невыразительные черты сейчас выдавали глубокое волнение. Он поднял руку и начал мягко поглаживать ее по волосам.

– Ты любишь меня? – спросил он.

– М-м, – подтвердила Эмили. И погодя уклончиво добавила: – Вы милый.

– Если мне нужна будет помощь, сможешь ты кое-что сделать… но только очень трудное?

– Да, только вы дайте мне посмотреть в подзорную трубу, потому что я ни разу в нее не смотрела, вообще никогда, а мне так хочется!

Йонсен устало вздохнул и уселся на верх рубки. Черт возьми, и что только творится у этих детей в головах?

– Послушай-ка, – сказал он, – я хочу поговорить с тобой серьезно.

– Да, – сказала Эмили, стараясь скрыть охватившее ее страшное беспокойство. Она в смятении озиралась, ища на палубе, за что бы зацепиться взглядом. Он чуть сдавил рукой ее коленку в попытке привлечь к себе внимание.

– Если плохие, жестокие люди придут и захотят меня убить, а тебя забрать, что ты сделаешь?

– Ох, какой ужас! – сказала Эмили. – Они что, правда это сделают?

– Нет, если ты мне поможешь.

Это было нестерпимо. Она вдруг вспрыгнула ему на колени, обняла за шею и сжала руками его затылок.

– Вы, наверно, добрый Циклоп? – сказала она и продолжала держать его голову, крепко сжимая, так чтобы их лица оказались нос к носу, лоб ко лбу, на расстоянии дюйма, и так они смотрели друг другу в глаза, пока каждому не стало казаться, что лицо второго сузилось и два глаза не слились в один большой расплывчатый глаз посередке.

– Отлично! – сказала Эмили. – Вот сейчас просто вылитый! Теперь один ваш глаз сдвинулся и наплывает на другой!

Солнце коснулось моря, и в течение тридцати секунд каждая деталь далекого военного корабля ясно вырисовывалась на фоне пламенеющего диска. Но, хоть убей, Йонсен не мог сейчас думать ни о чем, кроме домика в тихом Любеке с зеленой изразцовой печкой.

IX

1

Тьма внезапно опустила свой занавес и скрыла этот угрожающий перст.

Капитан Йонсен оставался на палубе всю ночь, невзирая, была ли то его очередь стоять на вахте или нет. Ночь была очень жаркая, даже для этих широт, и к тому же безлунная. Разлитое кругом звездное сияние освещало все, что поблизости, довольно ярко, но на расстоянии ничего видно не было. Черные мачты высились, выделяясь на фоне этого драгоценного блеска, и их суживающиеся кверху силуэты медленно раскачивались, чуть-чуть в одну сторону, чуть-чуть в другую. Паруса, поскольку тени в их закруглениях расплылись, казались плоскими. Фалы, тросы, брасы тут были на виду, а там скрывались во мраке, и общая картина отличалась такой прихотливостью, что утрачивалось всякое представление о них как о механических приспособлениях.

Узкая молочная палуба, подсвеченная сзади ярким огоньком нактоуза, зыбилась по направлению к баку, вплоть до косого навеса над бушпритом, а тот будто силился указать на большую одинокую звезду над самым горизонтом.

Шхуна шла довольно быстро, с тихим шорохом разрезая форштевнем море, рассыпая ливень искр, загоравшихся повсюду, где вода плескалась о борт корабля, как будто океан был сплетением чувствительных нервов, и продолжавших мерцать позади в чистой белесости кильватерного следа. Лишь щекочущий ноздри легкий запах дегтя напоминал о том, что это не фантазия из слоновой кости и эбенового дерева, а машина. Потому что шхуна – это, в сущности, одно из наиболее совершенных с точки зрения механики, строгих по конструкции, лишенных всякого украшательства устройств, когда-либо изобретенных человеком.

В нескольких ярдах от борта косяк светящихся рыб озарил воду сначала на одной, потом на другой глубине.

Но в нескольких сотнях ярдов уже не видно было ничего вообще! Море там становилось ровно поблескивающей чернотой и казалось недвижным. Все находившееся вблизи было настолько ясно различимо во всех подробностях, что просто не верилось, будто в некотором отдалении целый корабль мог оставаться невидимым, будто без оптических приборов, без мучительного напряжения зрения действительно ничего нельзя было увидеть.

Йонсен вышагивал взад-вперед с подветренной стороны корабля, так чтобы любой ветерок, который поймают опавшие паруса, переливался на него прохладным непрерывным потоком. Время от времени он взбирался на вершину фок– мачты и, несмотря на тот очевидный факт, что дополнительная высота не обеспечит ему дополнительного видения, вглядывался в пустоту до рези в глазах, затем спускался и возобновлял свое безостановочное хождение. Корабль с потушенными огнями, может быть, уже подкрался к нему ближе, чем на милю, а он и не знает.

Йонсен не обладал развитой интуицией, но сейчас он с необыкновенной остротой ощущал, что где-то рядом под покровом тьмы таится враг и готовится его уничтожить. Он напрягал не только зрение, но и слух, но не было слышно ничего вообще, только шелестела за бортом вода, да иногда побрякивал расшатавшийся блок.

Вот если бы светила луна! Он вспомнил другой случай, пятнадцать лет тому назад. Невольничье судно, на котором он был тогда вторым помощником, ходко шло по ветру на всех парусах, люки были задраены над их вонючим грузом, когда совсем рядом, на расстоянии пушечного выстрела, сверкающую лунную дорожку пересек фрегат – мелькнул на свету и снова исчез. Йонсен сразу понял, что, хотя фрегат, оставив освещенное место за кормой, стал для них невидим, они сами, полностью окруженные лунным сиянием, должны быть отлично видны фрегату. Гул пушечного выстрела скоро это подтвердил. Он хотел было ответить выстрелом вслепую, но их капитан, напротив, приказал убрать все паруса до последнего, и они потом всю ночь провели без парусов и, разумеется, в неподвижности, но (поскольку нечему было отражать свет) также став, в свою очередь, невидимыми. Когда наступил рассвет, фрегат был от них так далеко по ветру, что им теперь ничего не стоило смазать пятки.

Но в эту ночь! Никакой дружественной лунной дорожки, которая помогла бы им раскрыть нападающего, ничего, кроме этой внутренней убежденности, крепнувшей с каждой минутой.

Вскоре после полуночи он спустился с вершины мачты после очередного бесполезного восхождения и приостановился у открытого форлюка. Теплое дыхание детей было явственно различимо в тишине. Маргарет разговаривала во сне – и довольно громко, но ни одного слова в отдельности разобрать было нельзя.

По какой-то прихоти Йонсен спустился по трапу в трюм. Внизу было жарко, как в печке. Жужжание крылатых тараканов раздавалось кругом, как непрерывная канонада. Звук воды, наверху слышный как сухой шорох, здесь доносился сквозь деревянную обшивку приятным журчаньем и плеском (самый музыкальный звук для ушей моряка).

Лора лежала на спине в бледном свете, падавшем из открытого люка. Она сбросила одеяло, и блузка-безрукавка, служившая ночной рубашкой, задралась у нее до самых подмышек. Йонсен в изумлении подумал: как нечто, до такой степени напоминающее лягушку, может с течением времени превратиться в волнистое, колышущееся женское тело? Он наклонился и попробовал поправить задравшуюся рубашку, но при первом прикосновении Лора резко перевернулась на живот, потом подтянула под себя колени, выпятив свой задик и нацелив его прямо на него, и продолжала спать в таком положении, громко сопя.

Когда глаза у него привыкли к сумраку, смутно различимые кругом пятна белизны дали ему понять, что дети в большинстве отбросили свои темные одеяла. Но он не заметил Эмили, которая сидела в темноте и наблюдала за ним.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг лицо его осветила неожиданная усмешка, он нагнулся и легонько щелкнул Лору по попе ногтем. Она осела, как лопнувший шарик, но по– прежнему продолжала спать, теперь уже вытянувшись ничком.

Выйдя на палубу, Йонсен все еще посмеивался про себя. Но тут дурные предчувствия нахлынули на него с удвоенной силой. Он нутром чуял, что военный корабль затаился во мраке и ждет своего часа! В пятидесятый раз он взобрался по выбленкам, ступил на брасы и снова стал изнурять глаза, вглядываясь во тьму.

Посмотрев через некоторое время вниз, он заметил на палубе маленькую белую фигурку – это была Эмили, которая вприпрыжку-вприскочку слонялась там. Но он тут же об этом забыл.

Вдруг его усталый взор уловил какое-то пятно, которое было еще темнее, чем море. Он отвел взгляд, а потом посмотрел опять, чтобы убедиться. Оно по-прежнему было там, слева по носу; лучше разглядеть не получалось, хотя… Йонсен соскользнул вниз по вантам в мгновение ока, как юнга. Молниеносно приземлившись на палубу, он напугал Эмили чуть не до смерти: у нее и в мыслях не было, что он там, наверху. Она напугала его не меньше.

– Внизу такая жара! – начала она. – Я не могу уснуть…

– Отправляйся вниз! – прошипел он яростно. – И не смей больше выходить! И другим не давай, пока я тебе не скажу!

Эмили, основательно напуганная, как могла скорее скатилась вниз по лесенке и закуталась в одеяло с головы до пят: отчасти потому, что ее босые ноги действительно слегка подмерзли, но больше для того, чтобы успокоиться. Что она такого сделала? Что произошло? Не успела она спуститься, как на палубе послышалась суетливая беготня, и люк у нее над головой был наскоро поставлен на место. Кромешная тьма как будто навалилась на нее. Ни до кого нельзя было дотянуться, да она и не смела двинуться ни на дюйм. Все спали.

Йонсен поднял весь экипаж на палубу, и в молчании они собрались у леера. Пятно было теперь отчетливо видно, оно было ближе и меньше, чем ему показалось сначала. Они пытались различить плеск весел, но оно приближалось в тишине. Вдруг они оказались прямо над ним, что-то заскрежетало о борт и заскользило в сторону кормы. Это было сухое дерево, унесенное в море рекой во время паводка и опутанное водорослями.

Но после этого он продержал всю команду на палубе до самого рассвета. В своем нынешнем новом настроении люди повиновались ему довольно охотно. Они знали, что капитан – человек сведущий и решительный. В основном он все делал правильно – только его раздражение и возбуждение во время разных чрезвычайных ситуаций создавали ложное впечатление неумелости и неловкости.

И хотя теперь дозорных было множество, никакой тревоги больше объявлено не было.

Но когда замерцал первый слабый луч рассвета, нервы у всех напряглись до предела. Быстро разгоравшийся свет мог в любую минуту показать им, какая судьба их ждет.

Однако еще до того, как совсем рассвело, Йонсен совершенно убедился, что никакого военного корабля в округе не было. Собственно говоря, его бом-брамсели скрылись за горизонтом меньше чем через час после того, как он впервые его заметил.

2

Но тревога этой ночи побудила Йонсена наконец настроиться на определенное решение.

Он изменил свой курс: если раньше он считал, что ему следует избегать встречи с любыми судами, то теперь, напротив, расчет был как можно скорее выйти туда, где пролегали основные маршруты судов, следующих в восточном направлении.

Отто протер глаза. Что это нашло на старика? Или он решил отомстить за страх, которого натерпелся? Не собрался ли он постараться урвать добычу в самой гуще морских перевозок? Это было похоже на Йонсена – сначала трястись при звуке львиного рыка, а потом взять и засунуть голову прямо зверю в пасть; и сердце Отто наполнилось теплым чувством к капитану. Но вопросов он задавать не стал.

Тем временем Йонсен направился в каюту, открыл тайник у себя в койке и извлек оттуда комплект бумаг, касающихся кораблей и рейсов, купленный им у некоего дельца в Гаване, промышлявшего такого рода делами. “Джон Додсон”, порт приписки Ливерпуль, направляется на Сейшелы с грузом чугунных горшков – чего ради он обретается в здешних водах? Этот делец его просто надул, продал ему какую-то ерунду! Ага, вот это получше будет: “Лиззи Грин”, порт приписки Бристоль, следует из Матансаса в Филадельфию, гружена балластом – забавная поездочка с одним балластом на борту, ничего не скажешь, но кому какое дело, это касается только ее воображаемых собственников. Йонсен удостоверился, что все в порядке – проставлены даты и сроки и так далее, – потом вернул пачку бумаг в потайное место до другого случая. Вернувшись на палубу, он отдал ряд распоряжений.

Во-первых, к борту на носу и на корме были прикреплены мостки, и Хосе с ведром краски перелез через леер, дабы присоединить имя “Лиззи Грин” ко множеству названий, которые время от времени украшали на шхуне доску, предназначенную для начертания имени корабля. Не удовлетворившись этим, он намалевал это имя в разных других подходящих местах – на шлюпках, на ведрах, – тут необходим был скрупулезный подход. Одновременно многие паруса были спущены и на их место подняты новые – или даже старые, но имевшие отличительные признаки, чтобы кто-то, увидев их раз, уже не забыл, как они выглядят, и мог подтвердить это под присягой. Отто пришил большую заплату к самому большому парусу грот-мачты, хотя дыр там никаких не было. В пылу Йонсен хотел даже снять реи и оснастить шхуну как судно с одним лишь косым парусным вооружением, но, к счастью для взмокшей команды, потом отказался от этой идеи.

Ко всяким ловким выдумкам с маскировкой и переодеванием они прибегали постоянно – потому что пушек у них не было вовсе. Правда, пушки можно было спрятать, а при случае выбросить за борт, но от углублений, которые остаются от них на палубе, не избавишься, в чем могли убедиться многие невинно-протестующие морские разбойники, коим пришлось за них дорого поплатиться. У Йонсена не было не только пушек и нужды их прятать, у него не было и пресловутых желобков, и всякому дураку было ясно, что у него не просто нет на борту пушек, но никогда их и не было. А вы слышали когда-нибудь о пиратах без пушек? Это просто смехотворно, и все же он доказывал, раз за разом, что захват можно легко осуществить и без них, и, более того, можно рассчитывать, что, как правило, захваченный торговец, составляя отчет о происшествии, присочинит, что ему угрожали некоей – большей или меньшей – демонстрацией артиллерии. Делалось ли это ради сохранения лица или из чистого консерватизма – то есть из предположения, что пушки тут просто обязаны быть, – но почти каждое судно, с которым Йонсену когда-либо приходилось иметь дело, докладывало о замаскированной артиллерии, а вдобавок о “пятидесяти или семидесяти головорезах наихудшего испанского типа”.

Конечно, если бы его встретил и вызвал на поединок военный корабль, ему бы пришлось сдаться без боя. Но, с другой стороны, поплатиться за драку с военным судном не придется в любом случае. Если военный корабль большой, он просто вас потопит. Если маленький, то есть какая-то драчливая скорлупка, какой-нибудь катер под командой молоденького офицерика, который так и лезет на рожон в свои “надцать” лет, вы сами его потопите – а потом пусть дьявол расплачивается. Такому лучше, чтобы его сразу потопили, чем стерпеть оскорбление, наносимое чести великой нации.

Когда он наконец вспомнил, что надо бы открыть люк и выпустить детей, те были уже полумертвыми от удушья. И вообще-то погода стояла жаркая, а внизу к тому же воздух был спертый, только маленький квадрат оставался открытым сверху для вентиляции, и, если даже люки были не задраены, а просто установлены на место, в трюме был натуральный застенок. Эмили наконец одолел сон, проспала она долго, и виделись ей кошмар за кошмаром: проснувшись в закрытом трюме, она сначала села, но ей тут же стало дурно, и она свалилась опять, дыша с громкими всхрапами. Прежде чем снова прийти в себя, она еще во сне разразилась страшными рыданиями. Тут расплакались и младшие: услышав эти звуки, Йонсен с запозданием сообразил, что надо бы открыть люки.

Увидев их, он не на шутку встревожился. Тревога не проходила, пока они не вылезли на палубу и на свежем утреннем воздухе не пришли в себя настолько, что стали проявлять интерес к странным метаморфозам шхуны, которые как раз были в самом разгаре.

Йонсен разглядывал их с беспокойством. И в самом деле, судя по их внешнему виду, хорошего ухода за детьми не было, хотя раньше он не обращал на это внимания. Они были чудовищно грязны; одежда оборвана, а если и залатана, то бечевкой. Волосы у них были не просто растрепаны и нечесаны, но вымазаны в дегте. Почти все были худы, с изжелта-бурой кожей. Одна Рейчел, несмотря ни на что, оставалась пухленькой и розовой. На ноге у Эмили все еще красовался иссиня– красный рубец; и кожа у всех пестрела следами от укусов насекомых.

Йонсен отвлек Хосе от его малярных занятий, выдал ему ведро пресной воды, принадлежавший помощнику (единственный) гребешок и пару ножниц. Хосе простодушно удивился: они не казались ему особенно грязными. Но обязанность свою он исполнил, а они вынесли все безропотно, чувствуя себя слишком несчастными, чтобы громко возражать, и только слабо подвывали, когда он делал им больно. Даже завершив их туалет, он, конечно, не достиг той точки, с которой нянька обычно начинает.

Наступил полдень, прежде чем “Лиззи Грин” показалась в своем новом обличье – самой себе, больше некому; и даже чуть позже полудня на борту все еще значилось “Филадельфия”, когда почти в одну и ту же минуту, за много миль, на самом горизонте, были замечены два еле видных паруса. Капитан Йонсен хорошенько подумал, сделал свой выбор, и поменял курс, чтобы встретиться с избранником как можно скорее.

Тем временем ни у команды, ни у Отто не осталось сомнений относительно намерений Йонсена; и веселый звук точильного камня доносился с кормы, пока лезвие каждого ножа не засверкало на радость своему хозяину. Я уже говорил, что убийство голландского капитана повлияло на весь характер их пиратства. Закваска забродила.

В недолгом времени на горизонте завиднелся еще и дым большого парохода. Отто втянул носом бриз. Можно подождать, а можно… До дома все еще далеко, а в этих морях просто давка какая-то. В целом все предприятие представлялось ему довольно безнадежным.

Йонсен, как обычно пошаркивал туда-сюда, нервно грызя ногти. Неожиданно он обернулся к Отто и позвал его вниз. Он был явно очень возбужден: щеки покраснели, взгляд дикий. Начал он с того, что погрузился в дотошное изучение карты. Потом досадливо проворчал через плечо:

– Эти дети, они должны уйти.

– Есть, – сказал Отто. Затем, поскольку Йонсен больше ничего не говорил, добавил: – Ты их в Санте высадишь на берег, я понял.

– Нет, уйдут они сейчас. В Санту нам больше нельзя.

Отто сделал глубокий вдох. Йонсен повернулся к нему и проревел:

– Если нас с ними захватят, где мы тогда будем, а? Отто побелел, покраснел и только потом ответил.

– Это рискованно, – сказал он медленно. – Ты их ни в каком другом месте высадить на берег не сможешь.

– Кто сказал, что я собрался их высаживать на берег?

– А что тебе еще остается? – упорствовал Отто.

Вдруг до Йонсена дошло – проблеск понимания озарил его озабоченное лицо.

– Мы их в такие маленькие мешочки зашьем, – сказал он с добродушной улыбкой, – да и за борт.

Отто бросил на него короткий взгляд – увиденного было достаточно, чтобы его отпустило.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– Рассовать их по мешочкам и зашить! Рассовать и зашить! – твердил Йонсен, потирая руки и посмеиваясь: вся его скрытая сентиментальность вышла наружу и завладела им. Потом он отпихнул Отто и вышел на палубу.

Большая бригантина, на которую он сперва нацелился, оказалась несколько далековато и против ветра; так что теперь он взялся за штурвал и изменил курс шхуны на пару румбов, чтобы вместо нее перехватить пароход.

Отто присвистнул. Наконец его осенило, что же собрался сделать капитан.

3

Когда они подошли поближе, любопытство у детей разгорелось до чрезвычайности: раньше они никогда не видели ничего похожего на эту огромную чудо-бочку. Старомодный голландский пароходик, по сути, не очень отличался от парусного судна, но этот по форме уже больше походил на пароходы наших дней. Правда, труба у него все еще была высокой и узкой, с чем-то вроде артишока наверху, но в остальном он был почти такой же, как те, на которых плаваем мы с вами. Йонсен обратился к пароходу с экстренным призывом, и скоро его машины застопорились. “Лиззи Грин” скользнула кругом и подошла к его подветренному борту. Йонсен спустил шлюпку, затем сам в нее загрузился. Дети и команда шхуны стояли у леера, напряженные и взволнованные, глядя, как маленький трапик спускается с высоченного железного борта парохода, глядя, как Йонсен, один, в своем темном воскресном костюме и в фуражке, положенной ему по рангу, карабкается на борт. Время он рассчитал точно: через час уже должно было стемнеть.

Задача у него была не из легких. Во-первых, он заранее сочинил историю, которую намеревался изложить: объяснение, как он обзавелся своими пассажирами. Во-вторых, он должен был убедить капитана парохода, человека постороннего, чтобы тот его выручил, а ведь раньше он уже так очевидно провалился, пытаясь убедить своего друга, сеньору из Санта-Люсии.

Отто был не из тех, кто обнаруживает свое волнение, но он его тем не менее ощущал. Он никогда не слыхал ни о чем настолько безрассудно-дерзком, как придуманный Йонси план: малейшее подозрение – и все, им крышка.

Йонсен приказал ему, если он почует, что что-то не так, сразу удирать.

Тем временем бриз стих, и все еще было светло. Йонсен исчез в глубине парохода, как в лесу.

Эмили, как и все, в волнении вглядывалась в невиданные черты этого необычайного корабля. Дети все еще думали, что это намеченная пиратами жертва. Эдвард откровенно похвалялся тем, как он поступит, когда захватит пароход.

– Отрежу капитану голову и выкину в воду! – громко заявил он.

– Тс-с! – отозвался Гарри громким шепотом.

– Да брось, чего тут! – крикнул опьяневший от бравады Эдвард. – А потом заберу себе все золото!

– А я его потоплю! – сказал Гарри в подражание и потом несколько запоздало прибавил: – На самое дно пущу!

Эмили погрузилась в молчание, вся во власти своего необычайно живого воображения. Ей виделся пароходный трюм, а в нем груды золота и драгоценностей. Ей виделось, как она боем прокладывает себе путь сквозь полчища неуклюжих матросов, одними кулаками, и вот уже только капитан парохода остается между нею и сокровищами.

А потом все оборвалось! Будто тихий холодный голосок у нее внутри произнес: “Да как ты сможешь? Ты ведь всего лишь маленькая девочка!” Чувство было такое, точно она упала с головокружительной высоты, и вся как-то съежилась. Она снова стала Эмили.

Страшное, залитое кровью лицо голландского капитана, казалось, с угрозой надвинулось на нее из воздуха. Потрясенная, она сжалась и отшатнулась. Но через мгновение это прошло.

Она в ужасе огляделась. Знает ли кто-нибудь, насколько она беззащитна? Несомненно, кто-то да обратил на нее внимание. Остальные дети что-то лопотали в своем животном неведении. Матросы, наполовину припрятав, наполовину вытащив ножи, ухмылялись друг другу и сыпали ругательствами. Отто застыл, нахмурив брови и вперившись в пароход.

Она каждого боялась, она каждого ненавидела.

Маргарет что-то нашептывала Эдварду, и тот кивал головой. Снова паника завладела ею. Что Маргарет ему рассказывала? Она всем всё рассказала? Они все всё знали? Они играли ею, притворяясь, будто им ничего не ведомо, выжидая какой-то им одним известной минуты, когда они вдруг обрушатся на нее с разоблачениями и подвергнут ее какому-то невообразимо ужасному наказанию?

Сказала ли Маргарет? Может быть, теперь еще не поздно подкрасться к Маргарет сзади и столкнуть ее в море? Но стоило ей об этом подумать, как ей тут же представлялось: Маргарет поднимается по пояс из волн, ровным, бесстрастным голосом всем обо всем рассказывает и влезает обратно на борт. И тут же ей виделась другая картина: полненькая, уютная фигура ее матери – она стоит у дверей Ферндейла и распекает кухарку.

И вновь ее блуждающий взор вернулся к зловещей действительности шхуны. Она вдруг почувствовала, что просто смертельно больна от всего этого, что устала, устала невыразимо, неописуемо. Почему она должна быть навеки прикована к этой ужасной жизни? Почему ей нельзя от нее избавиться, почему нельзя опять зажить обыкновенной жизнью, какой живут все маленькие девочки со своими папами и мамами… и деньрожденными тортами?

Отто подозвал ее. Она подошла покорно, но с предчувствием, что сейчас ее казнят. Он повернулся и вслед за ней подозвал и Маргарет.

Эмили была в куда более настороженном состоянии, чем накануне ночью, разговаривая с капитаном. Бог его знает, что у него на уме! Но Отто был слишком поглощен своими мыслями и не обратил внимания, сколько страха в ее глазах. Йонсен на пароходе решал нелегкую задачу, но и Отто не чувствовал особой радости от той задачи, которую предстояло решить ему самому. Он не знал, как к ней приступить – а ведь все зависело от его успеха.

– Слушайте, – все же разродился он. – Вы едете в Англию. Эмили быстро на него взглянула.