Текст книги "Крепкий ветер на Ямайке"

Автор книги: Ричард Хьюз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

И скоро она стала избегать мисс Доусон.

Мисс Доусон ужасно переживала. Что она такого сделала, чем обидела этого странного ребенка? (Она, бывало, звала ее Маленькая Фея.) Милое дитя, казалось, питало к ней такие нежные чувства, а теперь…

И вот мисс Доусон то и дело ходила за нею по всему судну со страданием во взоре, а Эмили то и дело старалась от нее ускользнуть с алым румянцем на щеках. Они больше так по-настоящему, по душам, ни разу и не поговорили вплоть до самого прибытия парохода в Англию.

2

На борт парохода поднялся лоцман, и вы можете легко представить, как новости с парохода распространились на берегу и, соответственно, как быстро они достигли газеты “Таймс”. Мистер и миссис Бас-Торнтон после постигшего их несчастья не в состоянии были больше оставаться на Ямайке, продали Ферндейл за бесценок и направились прямиком в Англию, где мистер Торнтон вскоре сделался корреспондентом различных выходивших в колониях газет, выступая в роли лондонского театрального критика, а кроме того, предпринимал попытки некими косвенными путями воздействовать на Адмиралтейство в надежде снарядить карательную экспедицию против всего острова Куба. И вот тут-то “Таймс” в своей уравновешенной манере донесла до них новости в то же самое утро, когда пароход вошел в док Тилбери.

Вхождение в док заняло немалое время по причине тумана, сквозь который многократно отраженное исполинское громыхание доков доносилось неясно. Какие-то голоса выкрикивали что-то с причалов. Динь-динькали колокола. Дети сбились в кучку, выглядывая наружу, как некий импровизированный Аргус, коему вменено все увидеть и ничего не упустить. Но они не могли вообще ничего разобрать вовне, даже в целом, не говоря уж о подробностях.

Мисс Доусон взяла на себя ответственность за них за всех, намереваясь препроводить их в дом своей лондонской тети, пока не обнаружатся их родственники. И теперь она высадила их на берег и доставила к поезду, в который они и забрались.

– Мы зачем лезем в эту будку? – спросил Гарри. – Дождь, что ли, собирается?

Рейчел пришлось несколько раз спуститься и подняться по высоким ступенькам, чтобы затащить внутрь всех своих деток.

Туман, встретивший их в устье реки, стал еще гуще, чем прежде. Так что сначала они сидели в полутьме, пока не пришел человек и не зажег свет. В вагоне было не особенно удобно и ужасно холодно, но вскоре пришел другой человек и установил какую-то большую плоскую штуку, штука была горячая – она была наполнена горячей водой. Мисс Доусон сказала: это для вас, чтобы ноги на нее ставить.

Даже теперь, уже сидя в поезде, Эмили с трудом могла поверить, что он все-таки тронется. Она уже совсем решила, что так и есть, он никуда ехать и не собирается, когда наконец он тронулся, резко дергаясь по ходу, как пойманная акула.

Потом энергия наблюдения у них иссякла. Пока впечатлений было более чем достаточно. Всю дорогу до Лондона они играли с шумом-гамом в “Ап-Дженкинс”^[12] и едва обратили внимание, что уже приехали. Выходить им не очень хотелось, но в конце концов они все-таки вышли и оказались в тумане, густом, как гороховый суп, самом густом из супов, какой только мог приготовить Лондон в самом конце сезона. Тут они снова оживились и стали самим себе напоминать, что ведь это и есть настоящая Англия, так что надо бы ничего не пропустить.

Не успели они осознать, что поезд, оказывается, въехал внутрь какого-то громадного здания, которое было освещено окруженными ореолом, желтыми фонарями и самый воздух в котором имел необычный оранжевый оттенок, как их увидела миссис Торнтон.

– Мама! – закричала Эмили. Она и не предполагала, что будет так рада ее увидеть.

Что до миссис Торнтон, она была уже за гранью истерики. Младшие сначала сдерживались, но потом, по примеру Эмили, попрыгали на нее и завопили; по правде говоря, это было больше похоже на Актеона, терзаемого псами, чем на мать, окруженную своими детьми: их маленькие обезьяньи лапки раздирали ее одежду в клочья, но ее это нимало не беспокоило. Что касается их отца, он совершенно забыл, до чего ему противны трогательные сцены.

– Я спала с аллигатором! – выкрикивала Эмили в промежутках. – Мама! Я спала с аллигатором!

Маргарет стояла сзади и держала все их узлы. Никто из ее родственников не появился на станции. Взгляд миссис Торнтон наконец упал на нее.

– Да это же Маргарет… – начала она как-то неопределенно. Маргарет улыбнулась и подошла ее поцеловать.

– Уйди, – злобно крикнула Эмили и кулаком ударила ее в грудь. – Это моя мама!

– Уйди, – заорали остальные. – Это наша мама.

Маргарет снова отступила в тень, а миссис Торнтон была в слишком растерзанных чувствах, чтобы эта ситуация шокировала ее так, как это случилось бы при нормальных обстоятельствах.

Однако мистер Торнтон в достаточной степени сохранил здравый ум, чтобы войти в создавшееся положение.

– Пойдем, Маргарет! – сказал он. – Мы с Маргарет друзья!

Пошли поищем кэб.

Он взял девушку за руку, обнял ее за худенькие плечи и пошел вместе с ней к выходу с платформы.

Они нашли кэб, подогнали его к месту действия, все туда забрались, и тут миссис Торнтон вдруг сообразила, что надо бы сказать “здравствуйте-очень-приятно-до-свиданья” мисс Доусон.

Разместиться всем внутри кэба оказалось непросто. В разгаре этого процесса миссис Торнтон неожиданно воскликнула:

– Но где же Джон? Дети сразу примолкли.

– Где он? Его что, с вами в поезде не было?

– Нет, – сказала Эмили и вновь онемела, как и остальные.

Миссис Торнтон переводила взгляд с одного из них на другого.

– Джон? Где Джон? – обратилась она в пространство, и в тоне ее голоса прозвучал слабый намек на беспокойство.

И тут в окошке кэба показалось недоуменное лицо мисс Доусон.

– Джон? – спросила она. – А кто это, Джон?

3

Дети провели весну в доме, который их отец снял на Хаммер– смит-Террас, на границе с Чизиком, а вот капитан Йонсен, Отто и команда провели ее в Ньюгейте.

Их заключили туда сразу, как только захватившая их канонерка вошла в Темзу.

Детей уже перестала смущать новая обстановка. Лондон был совсем не таким, каким они его себе представляли, но он оказался еще удивительней. Время от времени, однако, им приходило в голову, что ведь и правда многое в Лондоне очень походило на то, что они прежде об этом слышали (они и не подозревали, что давний рассказ мог, как заклинание, вызвать к жизни нынешнее впечатление). Такое же чувство испытывал, должно быть, святой Матфей, когда после подробного изложения какого-либо заурядного происшествия он добавлял: “Так исполнилось сказанное пророком Таким-то”.

– Чего тут смотреть? – восклицал Эдвард. – В этом магазине одни игрушки.

– Ну, ты что, не помнишь, что ли… – начинала Эмили.

И в самом деле, они как-то были в главном папином магазине в Сент-Энне, и мама рассказывала им, что в Лондоне есть магазины, которые не только, наряду с прочим, продают игрушки, но продают одни только игрушки. В то время они плохо себе представляли, что такое игрушки вообще. Кузина из Англии однажды прислала им несколько дорогих восковых кукол, но еще до того, как посылку открыли, воск растаял; поэтому за кукол у них сходили одни лишь пустые бутылки, наряженные в тряпичные лоскутья. У бутылок было еще одно преимущество перед восковыми куклами: их можно было кормить, засовывая еду в горлышко. Если налить туда еще немного воды, через день-другой становилось видно, как пища переваривается. Бутылка с квадратными плечиками называлась Мальчик, а с круглыми плечиками – Девочка.

Другими игрушками у них служили в основном разные причудливой формы палочки, а также всевозможные семена и ягоды. Они, конечно же, понимали, что такие предметы в магазинах не продают – это просто нелепо. Но сама идея тем не менее их заинтересовала. Пониже купального пруда стояло несколько огромных хлопковых деревьев, их стволы приподнимались над землей на собственных корнях, как на ходулях, и получалось, что под каждым деревом была как бы большая клетка. Одну из них они окрестили своим магазином игрушек: для украшения ее в ход пошли кружевное дерево, низки ярко-окрашенных семян и всякие другие игрушки; они залезали внутрь и по очереди продавали их друг другу. Что-то такое слова “магазин игрушек” для них с тех пор и обозначали. Неудивительно, что лондонская версия их просто поразила: казалось, старое предсказание исполнилось в какой-то невероятной, неправдоподобной степени.

Дома на Хаммерсмит-Террас – высокие, просторные, удобные дома, хотя и не то чтобы очень уж большие или аристократичные; садики при этих домах спускаются к самой реке.

Они были потрясены, увидев, какая река грязная. Обнажавшийся во время отлива ил, весь испакощенный застрявшим в нем мусором, казался им далеко не таким отвратительным, как покрывавшая его во время прилива вода, состоявшая как бы из одних канализационных стоков. Когда отлив был на самом низком уровне, они частенько слезали со стены и с немалым удовольствием рылись в иле в поисках предметов, представлявших для них ценность. Выбравшись оттуда, они смердели, как хорьки. Их отец был весьма чувствителен к грязи. Он распорядился, чтобы во дворе, у двери в подвал, всегда стояла кадка с водой, и в этой кадке они должны были отмываться, прежде чем войти в дом; что же до соседских детей, живших на Террас, то им не разрешалось играть в иле вообще.

Эмили никогда не играла в иле, этим занимались только младшие.

Мистер Торнтон, как правило, находился в театре до глубокой ночи, а возвратившись домой, обычно сидел и писал; потом, уже перед рассветом, он отправлялся на почту. Зачастую дети уже не спали и слышали, как он отходит ко сну. За работой он пил виски, и это помогало ему проспать все утро (им в это время полагалось не шуметь). Но к ланчу он вставал, а за ланчем между ним и их матерью часто разгорались сражения из-за еды. Она пыталась заставить его съесть поданное на стол. Всю весну они были объектом любопытства знакомых, подобно тому, как это уже было на пароходе, а кроме того, еще и объектом жалости. Во внешнем мире они стали фигурами чуть ли не национального значения, но в те времена скрыть это от них было проще, чем если бы такое случилось в наши дни. Тем не менее разные люди – друзья – частенько приходили и заводили с ними разговор о пиратах: какие те были свирепые и как безжалостно, как жестоко они с ними обращались. Мальчики обычно просили, чтобы Эмили показала им шрам на ноге. Эти друзья особенно жалели Рейчел и Лору. Самые маленькие, они, должно быть, страдали в плену сильнее всех. Обычно они еще говорили им про героизм Джона и про то, как он погиб за свою страну, погиб точно так же, как погибают взрослые, настоящие солдаты; и про то, что он показал себя настоящим английским джентльменом, как в старину рыцари и мученики. Они говорили: вот, вы подрастаете, и вы должны очень гордиться Джоном, который, будучи еще совсем ребенком, отважился бросить вызов этим негодяям и предпочел скорее умереть, чем позволить, чтобы хоть что-то случилось с его сестрами.

Славные деяния, в которых Эдвард порой признавался, по-прежнему воспринимались с восторженным изумлением, разве что чуть-чуть умеряемым легким скептицизмом. У него была хорошая интуиция, и теперь получалось так, что деяния эти всегда совершались в порядке сопротивления Йонсену и его команде, а не так, как раньше, в союзе с ними или с теми же – то есть пиратскими – цепями, но самостоятельно.

Дети выслушивали все, что им говорили, и, как и положено в их возрасте, всему верили. Пока еще лишь в малой степени способные распознавать противоречия, они легко смешивали все это у себя в голове со своими собственными воспоминаниями, а иногда эти слова взрослых даже вытесняли воспоминания и занимали их место. Ведь они же были всего лишь дети, не могли же они знать лучше, чем взрослые, что с ними действительно произошло?!

Миссис Торнтон была чувствительная женщина, но, прежде всего, христианка. Смерть Джона стала для нее ударом, от которого ей не суждено будет оправиться никогда, как, несомненно, таким ударом однажды явилась для нее их общая смерть. Но она учила детей, чтобы, вознося Господу свои молитвы, они благодарили Его за доблестную кончину Джона и за то, что Он навек подал ею пример им всем, а еще она учила их, чтобы они просили Господа простить пиратам всю проявленную по отношению к ним жестокость. (Она объяснила им, что Бог сможет это сделать лишь тогда, когда пираты будут должным образом наказаны на земле.) Одна только Лора не могла ничего этого понять, но, в конце концов, она была еще слишком мала. Она пользовалась теми же словесными формулами, что и другие, но умудрилась так все переиначить в своем воображении, что молилась пиратам, а не за пиратов, и постепенно вышло так, что каждый раз, как при ней упоминали о Боге, Его лицо, рисовавшееся в ее воображении, оказывалось лицом капитана Йонсена.

И снова очередной этап их жизни отступил в прошлое и кристаллизовался в виде мифа.

Эмили была слишком большая, чтобы произносить молитвы вслух, так что никому не было известно, вставляет ли она в них те же фразы о пиратах, что и остальные, или нет. Никто, в сущности, хорошенько не представлял, что Эмили в то время думала о чем бы то ни было вообще.

4

В один прекрасный день за семейством приехал кэб, и они все вместе направились прямиком в Лондон. Кэб доставил их в Темпл, а там им пришлось пройти по нескольким извилистым коридорам и подняться по нескольким лестницам.

Весна в тот день была уже в самом разгаре, и большая комната, в которую их ввели, выходила на юг. На высоких окнах висели тяжелые гардины. После сумрачных лестниц здесь показалось очень солнечно и тепло.

В камине горело яркое пламя, мебель тут была массивная и удобная, а темный ковер такой толстый, что обувь в нем тонула. Когда они вошли, перед огнем стоял молодой человек. Он был очень аккуратно, более того, изящно, одет и вообще выглядел очень представительно, что твой принц. Он приветливо им всем улыбнулся, подошел и заговорил, как старый друг. Недоверчивость в глазах Лиддлей скоро растаяла, и они тоже стали относиться к нему как к другу. Он угостил родителей пирожными и вином и настоял, чтобы детям тоже разрешили сделать по глоточку и тоже дали пирожное, – с его стороны это было очень любезно. Вкус вина напомнил им всем ту давнюю бурную ночь на Ямайке: с тех самых пор больше вина они не пробовали.

Скоро прибыли и другие люди. Это были Маргарет и Гарри со своей маленькой, желтой, какого-то осатанелого вида теткой. Дети долгое время не виделись друг с другом, так что они лишь довольно безразлично обменялись приветствиями. Мистер Мэтайас, их гостеприимный хозяин, был ровно так же любезен и со вновь прибывшими.

Все старались делать вид, что подобный визит – дело для них самое обычное, но дети понимали, что на самом деле ничего подобного, что сейчас что-то должно произойти. Однако притворяться им было не в новинку. Рейчел тут же влезла на колено к мистеру Мэтайасу. Они все собрались у огня, Эмили сидела, точно проглотив аршин, на скамеечке для ног, Эдвард и Лора – бок о бок во вместительном кресле.

Посреди общего разговора возникла пауза, и мистер Торнтон сказал, обращаясь к Эмили:

– Почему бы тебе не рассказать мистеру Мэтайасу о ваших приключениях?

– Да-да! – сказал мистер Мэтайас. – Расскажи мне о них все по порядку. – Постойте, ведь это…

– Эмили, – шепнул мистер Торнтон.

– Возраст?

– Десять.

Мистер Мэтайас потянулся за листом чистой бумаги и ручкой.

– О каких приключениях? – громким голосом спросила Эмили.

– Ну как же, – сказал мистер Мэтайас, – вы ведь отправились в Англию на парусном судне, не так ли? На “Клоринде”?

– Да, это был барк.

– А потом что произошло?

Она сделала паузу, прежде чем ответить.

– Там была обезьянка, – сказала она рассудительным тоном.

– Обезьянка?

– И много черепах, – вмешалась Рейчел.

– Расскажи ему про пиратов, – подсказал мистер Торнтон.

В выражении лица мистера Мэтайаса появился оттенок легкого неодобрения.

– Прошу вас, дайте ей возможность рассказать об этом собственными словами.

– Ну да, конечно, – сказала Эмили скучливым тоном. – Нас захватили пираты

При этих словах Лора и Эдвард оба встрепенулись и сели прямо, напряженные, как спицы.

– А вы тоже с ними были, мисс Фернандес? – спросил мистер Мэтайас.

Мисс Фернандес! Все заозирались: к кому бы это он мог так обратиться? Он смотрел на Маргарет.

– Я? – сказала Маргарет, как будто только что проснулась.

– Да, ты! Давай говори, – сказала ее тетка.

– Скажи “да”, – подсказал Эдвард. – Ведь ты же с нами была, разве нет?

– Да, – сказала Маргарет, улыбаясь.

– Чего тогда сама не могла сказать? – задирался Эдвард.

Мистер Мэтайас ничего не сказал, но было ясно, что он отметил этот неподобающий тон при обращении к старшим, и миссис Торнтон сказала Эдварду, что он не должен так разговаривать.

– Не могли бы вы рассказать нам, что вы помните о захвате? – спросил он, по-прежнему обращаясь к Маргарет.

– О чем?

– О том, как пираты захватили “Клоринду”.

Она нервно огляделась кругом и засмеялась, но ничего не сказала.

– Обезьянка была на снастях, вот они просто взяли и пришли на корабль, – вызвалась помочь Рейчел.

– А они… гм… дрались с матросами? Вы видели, чтоб они кого-то ударили? Или кому-нибудь угрожали?

– Да! – крикнул Эдвард и вскочил с кресла, его широко раскрытые глаза зажглись вдохновением: – Бах! Трах! Та-ра-рах! – проорал он, колотя по креслу при каждом возгласе; потом снова сел.

– Ничего такого они не делали, – сказала Эмили. – Не придуривайся, Эдвард.

– Бах! Трах! Та-ра-рах! – повторил тот, но уже не так уверенно.

– Ба-бах! – внес свою лепту в поддержку Эдварда Гарри, выглядывая из-под руки своей осатанелой тетки.

– Бим-бам, бим-бам, – пропела Лора, точно вдруг очнувшись, и забарабанила руками по собственной груди.

– Замолчите! – крикнул мистер Торнтон. – Видели вы или не видели, чтобы они кого-нибудь ударили?

– Отрубите им головы! – выкрикнул Эдвард. – И бросьте их в море! Закиньте подальше… – В глазах его появилось выражение мечтательное и томное.

– Они никого не ударили, – сказала Эмили. – Там некого было бить.

– А где же тогда были все матросы? – спросил мистер Мэтайас.

– А они все были наверху, на снастях, – сказала Эмили.

– Понятно, – сказал мистер Мэтайас. – Гм… но вы же говорите, что на снастях была обезьянка…

– Она себе шею сломала, – сказала Рейчел. Она с отвращением сморщила носик: – Она пьяная была.

– У нее хвост загноился, – пояснил Гарри.

– Хорошо, – сказал мистер Мэтайас, – вот они поднялись на борт, и что же они стали делать?

Воцарилось молчание.

– Ну же, ну! Что они стали делать? Что они стали делать, мисс Фернандес?

– Я не знаю.

– Эмили?

– Я не знаю.

Он, казалось, уже готов был совсем упасть духом.

– Но вы же их видели?

– Нет, не видели, – сказала Эмили. – Мы в рубку ушли.

– И там и оставались?

– Мы дверь не могли открыть.

– Трах-бах-бах! – вдруг проскандировала Лора.

– Да замолчи ты!

– А потом, когда они вас выпустили?

– Мы пошли на шхуну.

– Вы испугались?

– Чего испугались?

– Ну, их.

– Кого?

– Пиратов.

– А почему мы должны были испугаться?

– А они ничего не сделали, чтобы вас напугать?

– Чтобы напугать нас?

– Ага! Там Хосе рыгал! – радостно вмешался Эдвард и принялся изображать, как это было.

Миссис Торнтон шикнула на него.

– А теперь, – сказал мистер Мэтайас серьезным тоном, – я хочу, Эмили, чтобы ты мне кое-что рассказала. Когда вы были с пиратами, случалось ли, чтобы они делали что-нибудь такое, что вам не нравилось? Ты понимаешь, что я хочу сказать: что-нибудь мерзкое?

– Да! – воскликнула Рейчел, и все повернулись к ней. – Он говорил про панталоны, – сказала она возмущенным голосом.

– Что он сказал?

– Он сказал один раз, чтобы мы не скатывались на них, как на санках, вниз по палубе, – пристыженно вставила Эмили.

– И это всё?

– Ему не следовало заводить разговор про панталоны, – сказала Рейчел.

– А ты чего тогда про них разговариваешь? – крикнул Эдвард. – Умная какая!

– Мисс Фернандес, – сказал юрист неуверенно, – есть у вас что-нибудь добавить к этому?

– К чему?

– Ну… к тому, о чем мы тут говорим.

Она стала переводить взгляд с одного из присутствующих на другого, но так ничего и не сказала.

– Я не настаиваю, чтобы вы вдавались в подробности, – сказал он мягко, – но случалось ли… ну, чтобы они делали вам определенные предложения?

Эмили впилась горящими глазами в Маргарет, пытаясь перехватить ее взгляд.

– Это неприятный допрос, Маргарет, – угрюмо сказала ее тетка, – но ведь тебе должно быть совершенно доподлинно известно, что именно произошло.

– И, боюсь, я обязан это выяснить, – сказал мистер Мэтайас. – Может быть, в другой раз.

Миссис Торнтон несколько раз хмурила брови и морщила губы, порываясь вмешаться и остановить юриста.

– В другой раз будет гораздо лучше, – сказала она, и мистер Мэтайас вернул разбирательство вспять, к захвату “Клоринды”.

Но, как обнаружилось, все они оказались до странности ненаблюдательными в отношении того, что происходило вокруг них.

5

Когда все остальные ушли, Мэтайас предложил Торнтону, который ему понравился, сигару, и они вдвоем уселись у огня.

– Итак, – сказал Торнтон, – прошло ли собеседование так, как вы рассчитывали?

– Примерно, как я и ожидал.

– Я обратил внимание, что вы спрашивали их преимущественно о “Клоринде”. Но ведь вы уже получили все необходимые свидетельства на этот счет, не так ли?

– Естественно, да, получил. Все их заявления я могу по пунктам сверить с подробными письменными показаниями Марпола. Я хотел проверить их надежность.

– И что же вы выяснили?

– То, что мне и раньше было известно. Что куда проще добыть сведения от самого дьявола, чем от ребенка.

– Но какие именно сведения вам нужны?

– Всё подряд. Мне нужна вся история целиком.

– Вы знаете ее.

Мэтайас проговорил с легким раздражением:

– Не думаете же вы, Торнтон, что нам нужна от них какая– то существенная помощь, чтобы добиться обвинительного приговора?

– В чем же трудность? – спросил Торнтон необычным для него сдержанным тоном.

– Мы, конечно, получим приговор по обвинению в пиратстве. Но с тридцать седьмого года пиратство перестало быть преступлением, за которое приговаривают к повешению, если только оно не сопряжено с убийством.

– Разве умерщвление некоего маленького мальчика не является достаточным поводом для обвинения в убийстве? – спросил Торнтон тем же бесстрастным голосом.

Мэтайас поглядел на него с любопытством.

– Мы лишь строим догадки о том, что могло произойти, – сказал он. – Мальчик был, без сомнения, взят на шхуну; и теперь его не могут найти. Но, строго говоря, у нас нет доказательств того, что он мертв.

– Ну, разумеется, он мог переплыть Мексиканский залив и выйти на берег где-нибудь в Новом Орлеане.

Когда Торнтон договорил, его сигара разломилась напополам.

– Я понимаю, как это… – начал было Мэтайас с профессиональной участливостью, но у него хватило сообразительности переменить тон. – Боюсь, действительно, мы с вами лично не испытываем никаких сомнений по поводу того, что паренек мертв; но с точки зрения юридической сомнение существует, а там, где есть юридическое сомнение, присяжные вполне могут отклонить обвинение.

– Ну, если только они не сдадутся под напором здравого смысла.

Мэтайас сделал короткую паузу, прежде чем сказать:

– А другие дети, они что же, так все еще и не намекнули, что же именно с ним произошло?

– Ни слова.

– Их мать расспрашивала их?

– И очень дотошно.

– И всё же они, несомненно, должны это знать.

– Как жаль, – сказал Торнтон веско, – что пираты, решив убить ребенка, не пригласили его сестер понаблюдать за тем, как они это проделают.

Мэтайас, казалось, был готов принять эти доводы во внимание. Он слегка переменил позу и откашлялся.

– Если мы не сможем получить совершенно определенные доказательства того, что совершено убийство, будь то вашего мальчика или голландского капитана, боюсь, существует реальная опасность, что этим людям удастся спасти свою шкуру, хотя их, конечно, и отправят в места отдаленные. Все это совершенно неудовлетворительно, Торнтон, – продолжал он доверительным тоном. – Нас как юристов не устраивает вынесение приговора лишь за пиратство как таковое. Это слишком расплывчато. Наиболее выдающиеся правоведы до сих пор все еще не приняли решения в части удовлетворительного определения пиратства. И, по правде говоря, я сомневаюсь, что это определение будет ими когда-либо дано. Одна школа считает, что под это определение подпадает любое тяжкое уголовное преступление, совершенное за пределами территориальных вод. Но такое определение позволяет делать различные мелкие исключения, и в результате применение отдельного особого термина становится излишним. Тем более что оно не принимается другими направлениями юридической мысли.

– Для человека, не являющегося юристом по профессии, по крайней мере, показалось бы каким-то странным видом пиратства, скажем, самоубийство, совершенное в одной из кают, или совершение неких противоправных действий в отношении капитанской дочки.

– Ну вот, теперь вы видите, в чем состоят трудности. И, вследствие всего этого, мы всегда предпочитаем применять обвинение в пиратстве просто в качестве довеска к иному, более серьезному обвинению. Капитан Кидд, к примеру, строго говоря, не был повешен за пиратство. Первый пункт обвинительного акта, по которому он был приговорен, гласит, что он преступно, преднамеренно и с заранее обдуманным умыслом ударил своего собственного канонира по голове деревянной бадьей стоимостью в восемь пенсов. Вот это – нечто совершенно четко установленное и определенное. И это то, что нам нужно – нечто совершенно четко установленное и определенное. А сейчас у нас ничего подобного нет. Возьмите второй эпизод, пиратство в отношении голландского парохода. И тут мы сталкиваемся с теми же трудностями: человека забирают на борт шхуны, он исчезает. Что же произошло? Мы можем только строить предположения.

– Есть ли у нас в данном случае показания, изобличающие участников преступления и свидетельствующие тем самым в пользу обвинения?

– Вам известен другой наиболее неудовлетворительный момент в этом расследовании, в отношении которого я должен быть весьма щепетилен, и мне следует тут обращаться за помощью лишь в случае крайней нужды. Нет, разумеется, дети – естественные и истинные свидетели в этом деле. И тут есть своего рода преимущество: использовать именно детей, которые так претерпели от этих людей, в качестве орудий правосудия против них.

Мэтайас сделал паузу и пристально посмотрел на Торнтона.

– Вы не смогли в течение всех этих недель добиться от них какого-либо, пусть малейшего, намека касательно смерти капитана Вандерворта?

– Нет.

– Хорошо, и каково же ваше впечатление: они и правда ничего не знают, или их до того запугали, что они до сих пор что-то скрывают?

Торнтон слегка вздохнул, почти с облегчением.

– Нет, – сказал он. – Не думаю, что их запугали. Но я думаю, что они, вероятно, знают что-то, о чем не хотят рассказывать.

– Но почему?

– Потому что за время пребывания на шхуне они – и это совершенно ясно – прониклись очень теплыми чувствами к этому Йонсену и его лейтенанту, так называемому Отто.

Мэтайас выразил недоверие.

– Возможно ли, чтобы дети настолько заблуждались в отношении того, какова подлинная натура подобного человека?

Выражение иронии на лице Торнтона усилилось до того, что в нем появилось что-то почти дьявольское.

– Я думаю, это возможно, – сказал он, – чтобы даже дети впали в такое заблуждение.

– Но эта… привязанность, это же что-то совершенно невероятное.

– Это факт.

Мэтайас пожал плечами. В конце концов, юриста, занимающегося уголовными делами, интересуют не факты, его интересуют вероятности. Факты интересуют писателя-романиста, это его ремесло: рассказать, что данный конкретный человек сделал в данном конкретном случае; от юриста не ожидают, да и нельзя от него ожидать чего-то большего, чем установления того, как обыкновенный человек, скорее всего, поступил бы в предлагаемых обстоятельствах.

Мэтайас, давно свыкшийся с этими парадоксами, мрачно улыбнулся. Главное только – никогда не говорить ничего такого вслух.

– Думаю, если они что-то знают, я смогу это выяснить, – вот и все, что он сказал.

– Имеете в виду надавить на них по отдельности? – спросил вдруг Торнтон.

– Не на всех, конечно. Боже упаси! Но, боюсь, хотя бы с одним из них мы должны будем поработать как следует.

– С кем же?

– Так. Мы полагали, что этим кем-то будет девица Фернандес. Но она, кажется… неадекватна?

– Именно! – Тут Торнтон добавил с характерным красноречивым жестом: – Она была вполне вменяема, когда покидала Ямайку. – Хотя и всегда немного того.

– Ее тетка говорит, она, кажется, лишилась памяти, либо вовсе, либо в значительной степени. Нет, если я ее и вызову, так только чтобы официально зафиксировать ее состояние.

– И тогда?

– Думаю, я вызову вашу Эмили. Торнтон встал.

– Хорошо, – сказал он, – тогда вы сами должны будете с ней договориться, что ей следует рассказывать. Изложите письменно и заставьте ее выучить всё наизусть.

– Непременно, – сказал Мэтайас, разглядывая ногти у себя на руках. – Я не привык приходить в суд неподготовленным. – Давить на ребенка – дело довольно неприятное, согласитесь, – добавил он.

Торнтон задержался в дверях.

– Вы никогда не сможете полагаться на них. Они скажут то, что, как им кажется, вы хотите от них услышать. А потом они точно так же скажут то, что, как они думают, хочет от них услышать адвокат противной стороны – если его лицо им понравится.

Торнтон жестикулировал – привычка, приобретенная за морем.

– Думаю, возьму ее в четверг днем к мадам Тюссо и попытаю счастья, – закончил Мэтайас, и они попрощались.

6

Эмили была просто в восторге от восковых кукол, хотя она еще и не знала, что изготовление восковой персоны капитана Йонсена – на хмуром лице кровожадное выражение, в руке нож – уже рассматривалось в ближайшей перспективе. Они поладили с мистером Мэтайасом. Она чувствовала себя совсем взрослой, в кои-то веки выйдя без малышни, без конца болтающейся под ногами. После музея он повел ее в булочную-кондитерскую на Бейкер-стрит и попытался уговорить ее, чтобы она сама налила ему чаю, но тут она застеснялась, стала отнекиваться, и в итоге он все-таки должен был сделать это сам.

Мистер Мэтайас, как ранее мисс Доусон, потратил немало времени и энергии, чтобы завоевать симпатии ребенка. И добился в этом, без преувеличения, значительных успехов, так что для нее явилось полной неожиданностью, когда он вскоре начал мимоходом задавать вопросы касательно смерти капитана Вандерворта. Как бы случайный характер этих вопросов не ввел ее в заблуждение ни на минуту. Ему не удалось выведать ничего, но она насилу дождалась, когда они наконец вернутся домой, и после того, как его экипаж отбыл, ей стало совсем нехорошо. Предполагалось, что она съела слишком много булочек с кремом. Но, уже лежа в постели, отпивая маленькими глоточками воду из бокала, в том фаталистическом настроении, которое наступает вслед за рвотой, Эмили должна была о многом поразмыслить, а в постели это можно делать без лишних эмоций.