Текст книги "Крепкий ветер на Ямайке"

Автор книги: Ричард Хьюз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Мистер Торнтон обошел вокруг дома – посмотреть, что можно сделать, и сообразил, что следующей будет снесена крыша. Он вернулся в столовую, к изваянию Ниобы. Миссис Торнтон была как раз на середине “Девы озера”, младшие дети слушали с напряженным вниманием. Раздраженный донельзя, он сообщил им, что, вероятно, через полчаса их всех не будет в живых. Казалось, эта новость никого особенно не заинтересовала: миссис Торнтон продолжала свою декламацию, демонстрируя безупречную память.

После того как прозвучала еще пара песней поэмы, крышу снесло. По счастью, ветер подхватил ее с внутренней стороны, и она укатилась, почти не задев дома, но одна из связок стропил обвалилась наперекос и зависла слева от двери в столовую, лишь на волосок не задев Джона. Эмили, к своему большому неудовольствию, вдруг почувствовала холод. Неожиданно она поняла, что с нее хватит, хватит этой бури; если сначала она отвлекала внимание и потому была даже чем-то хороша, то теперь стала совершенно нестерпима.

Мистер Торнтон начал искать, чем бы проломить пол. Если бы только он смог проделать в нем дыру, то спустил бы жену и детей в подвал. К счастью, долго искать ему не пришлось: одно из плеч упавшей связки уже проделало для него эту работу. Лора, Рейчел, Эмили, Эдвард и Джон, миссис Торнтон, и, наконец, сам мистер Торнтон, спустились во тьму, уже заполненную неграми и козами.

Проявив исключительное здравомыслие, мистер Торнтон прихватил с собой из верхней комнаты пару графинов мадеры, и теперь каждому, от Лоры до последнего старика-негра, досталось по глотку. Все дети воспользовались таким дьявольским везением по максимуму, но так получилось, что к Эмили бутылка попала дважды, и каждый раз она отхлебывала от души. В их возрасте этого было более чем довольно, и пока у них над головами то, что было когда-то левой стороной дома, уносилось прочь, и наступало временное затишье, и вслед за ним ветер вновь затевал матч-реванш, Джон, Эмили, Эдвард, Рейчел и Лора, мертвецки пьяные, спали вповалку на полу подвала, и сон про ужасную судьбу Табби, разодранного на клочки этими извергами почти что у них на глазах, безраздельно царил в империи их кошмаров.

II

1

Всю ночь вода хлестала сквозь пол жилого этажа на людей, ютившихся внизу, но (должно быть, благодаря мадере) вреда им не причинила. После того как ветер задул с новой силой, дождь тем не менее почти сразу прекратился, и, когда наступил рассвет, мистер Торнтон вылез наружу, чтобы оценить понесенный урон.

Местность была совершенно неузнаваема, будто по ней пронеслось наводнение. Трудно было сказать, с географической точки зрения, где вы находитесь. Характер ландшафта в тропиках определяется не рельефом почвы, а растительностью; но вся растительность на мили вокруг превратилась в бесформенную кашу. Сама же почва была разворочена внезапно возникшими потоками, глубоко пропахавшими красную землю. Единственным живым существом в пределах видимости была корова, но и та осталась без рогов.

Деревянная часть дома почти вся исчезла. Уже после того как им удалось благополучно спрятаться, стены, одну за другой, унесло. Мебель была разбита в щепы. Даже тяжелый обеденный стол красного дерева, который они берегли и ножки которого всегда стояли в небольших стеклянных плошках с маслом для защиты от муравьев, просто как испарился. Валялось несколько фрагментов, то ли принадлежавших ему, то ли нет, точно сказать было невозможно.

Мистер Торнтон вернулся в подвал и помог жене выбраться: от долгого пребывания в стесненном положении она почти не могла передвигаться. Они вместе опустились на колени и возблагодарили Бога за то, что им не пришлось подвергнуться худшим испытаниям. Затем они поднялись и огляделись кругом в некотором отупении. Казалось невероятным, что все это было совершено потоком воздуха. Мистер Торнтон попытался пощупать воздух рукой. В спокойном состоянии он был такой мягкий, такой разреженный: кто бы мог поверить, что Движение, само по себе неосязаемое, могло сообщить ему твердость, что атмосферное явление, нежное, как лань, могло прошлой ночью с тигриной жадностью схватить Толстую Бетси, унести ее, подобно птице рух, и зашвырнуть – он сам видел – за два широких поля.

Миссис Торнтон поняла его жест.

– Вспомни, кто его Князь, – сказала она.

Хлев был поврежден, но не совершенно разрушен; мул же мистера Торнтона так изранен, что Торнтон вынужден был попросить одного из негров перерезать ему горло; коляска разбита вдребезги, о восстановлении нечего было и думать. Единственным непострадавшим строением была каменная халупа, когда-то служившая в старом имении госпиталем при сахароварне; они разбудили детей, которые чувствовали себя больными и невыразимо несчастными, и препроводили туда; а там негры с неожиданной энергией и добротой постарались, как только могли, обеспечить им хоть какие-то удобства. Пол в халупе был мощеный, там было темно, но она была прочной.

В течение нескольких дней дети без всякого повода злились друг на друга, но изменения в своей жизни приняли, практически их и не заметив. Сначала ведь нужно приобрести жизненный опыт, чтобы иметь возможность судить, что является катастрофой, а что нет. Дети лишь в малой степени способны отличить бедствие от обычного течения их жизни. Если бы Эмили узнала, что случился Ураган, без сомнения, впечатления ее были бы гораздо сильнее, потому что само это слово полно романтических страхов. Но слово это в ее сознании не прозвучало, а гроза, пусть и очень сильная, была, в конце концов, событием заурядным. Тот факт, что гроза нанесла неисчислимый ущерб, тогда как от землетрясения его не было вовсе, не давал ей никакого права занять более высокое место в иерархии катаклизмов: Землетрясение – вещь исключительная. Если она была молчалива и часто ощущала в душе ужас, то виной тому были не мысли об урагане, а гибель Табби. Временами казалось, что кошмар этот уже не вынести. Это было ее первое глубоко личное соприкосновение со смертью – и, кроме того, смертью насильственной. Смерть Старого Сэма не произвела на нее такого впечатления: в конце концов, есть большая разница между негром и любимым котом.

Кроме того, стоять лагерем в бывшем госпитале доставляло даже некоторое удовольствие: это было что-то вроде нескончаемого пикника, в котором и их родители в кои-то веки принимали участие. Благодаря этому дети, на самом деле, впервые начали относиться к собственным родителям как к разумным человеческим существам с доступными пониманию повадками – например, съедать обед, усевшись на полу.

Миссис Торнтон была бы немало удивлена, если бы ей сказали, что до сего времени она практически ничего не значила для своих детей. Она испытывала острый интерес к Психологии (Наука Болтологии, по слову Саути). У нее было полно теорий по поводу их воспитания, которые она не имела времени претворить в жизнь, но тем не менее считала, что обладает глубоким пониманием их характеров и является средоточием их страстной привязанности. В действительности она от роду была неспособна разобраться в их душевных свойствах. Это была маленькая кругленькая женщина – я бы сказал, типичная уроженка Корнуолла. В младенчестве она была так мала, что ее всегда носили на подушечке, опасаясь, как бы неуклюжие человеческие руки не нанесли ей вреда. В два с половиной года она уже научилась читать. Чтение ее всегда было серьезным. Не отставала она и в общем развитии: ее преподавательницы говаривали об ее умении себя держать как о чем-то редко встречающемся – разве что в старых царствующих домах: несмотря на свою фигурку, напоминающую пуфик, она умела взойти в экипаж, как ангел, ступающий по облакам. Она была очень вспыльчива.

Мистер Бас-Торнтон также обладал всеми достоинствами, кроме двух: у него не было прав первородства и, стало быть, наследуемого состояния, и он не умел заработать на жизнь. А от того и другого зависели их средства к существованию.

Насколько была бы поражена мать, настолько же, без сомнения, удивились бы и дети, если бы им сказали, как мало значат для них их родители. Дети редко обладают сколько-нибудь значительной способностью к количественному самоанализу: как правило, они по определению убеждены, что больше всех любят папу и маму, причем одинаково. На самом же деле Торнтоны-младшие во всем мире любили прежде и больше всех Табби, потом уже – избирательно – друг друга, а на существование своей матери обращали внимание вряд ли чаще раза в неделю. Своего отца они любили несколько больше, отчасти из благодарности за то, что, подъезжая вечерами к дому, он позволял им прокатиться за компанию, стоя на стременах.

Ямайка выжила и снова расцвела, плодоносное лоно страны было неистощимо. Мистер и миссис Торнтон тоже выжили и, проявляя терпение и проливая слезы, пытались восстановить свое хозяйство, насколько оно поддавалось восстановлению. Но рисковать, чтобы их возлюбленные чада еще раз оказались в такой опасности, было нельзя. Небеса сделали им предупреждение. Дети должны уехать.

И это была не только опасность физическая.

– Какая ужасная ночь! – сказала как-то раз миссис Торнтон, обсуждая с мужем отправку детей на родину и их школьное будущее. – О, мой дорогой, что должны были перенести наши бедные малыши! Подумай, насколько острее этот ужас для ребенка! А они повели себя так мужественно, вели себя как настоящие англичане!

– Не думаю, что они вели себя так сознательно. (Он сказал это, лишь бы возразить, вряд ли ожидая, что она воспримет его слова всерьез.)

– Ты знаешь, я страшно боюсь того, какое долговременное внутреннее влияние может оказать на них подобное потрясение. Ты заметил, они хоть бы раз упомянули об этом? В Англии, по крайней мере, они будут ограждены от опасностей такого рода.

Тем временем дети, приняв свою новую жизнь как нечто само собой разумеющееся, наслаждались ею вовсю. Большинство детей во время поездки на поезде предпочитают, чтобы станции сменяли одна другую как можно чаще.

Восстановление Ферндейла также было предметом нескончаемого интереса. У этих похожих на спичечные коробки домиков есть одно преимущество: легко рушатся, легко и строятся; и раз начавшись, работа продвигалась быстро. Мистер Торнтон лично возглавлял строительную бригаду, неустанно орудуя механическими приспособлениями своей собственной конструкции, и вскоре настал день, когда он уже стоял, просунув свою красивую голову сквозь быстро заделываемую прореху в новой крыше и выкрикивая указания двум чернокожим плотникам, которые лежали, распластавшись, в своих клетчатых рубахах, пришивая один кусок гонта за другим, и словно бы замуровывали его, как в страшной истории о человеческом жертвоприношении. Наконец он вынужден был втянуть голову, и несколько последних кусков гонта были прихлопнуты на место.

А часом позже дети в последний раз смотрели на Ферндейл.

Когда им сказали, что они должны уехать в Англию, это сообщение было ими воспринято как некий ни с чем не связанный факт: с внутренним трепетом, но без всякого понимания, что тому послужило непосредственной причиной, – поскольку вряд ли это могло быть из-за смерти кота, а больше ничего важного в последнее время не случилось.

Первая часть их путешествия была по земле, до Монтего– Бэй, и, что примечательно, взятая взаймы линейка была запряжена не парой лошадей или парой мулов, но одной лошадью и одним мулом. Когда лошадь собиралась пойти поскорее, мул тут же засыпал в оглоблях, а как только кучер будил его, он пускался в галоп, который бесил лошадь. В любом случае их продвижение могло быть только медленным, так как все дороги были размыты напрочь.

Джон был единственным, кто мог что-то вспомнить об Англии. А помнил он вот что: он сидит наверху лестничного пролета, отгороженный от него маленькими дверцами, и играет красной игрушечной молочной тележкой. Он знал – и не заглядывая туда, – что в комнате налево малютка Эмили лежит в своей кроватке. Эмили утверждала, что она тоже что-то вспоминает, в ее устах это звучало как “Вид на задворки кирпичных домов в Ричмонде”, но она могла и присочинить. Остальные родились на острове – Эдвард совсем недавно.

У них у всех, однако, были весьма детальные представления об Англии; материалом для них служили сведения, почерпнутые из рассказов родителей, из книг и старых журналов, которые они иногда рассматривали. Нечего и говорить, это была сущая Атлантида, страна на краю света, где-то, откуда дует Северный Ветер, и поехать туда было предприятием почти столь же волнующим, как помереть и отправиться на Небеса.

По дороге Джон уже в сотый раз рассказывал им обо всем, происходившем на верху той самой лестницы; остальные слушали с вниманием (ведь Вера позволяет человеку вспомнить даже его реинкарнации).

Вдруг Эмили вспомнила, как она сидела у окна и смотрела на большую птицу с красивым хвостом. В то же время картина эта сопровождалась то ли ужасным пронзительным криком, то ли еще чем-то неприятным – она не могла точно вспомнить, какое именно из ее чувств было оскорблено. Ей не приходило в голову, что кричала та самая птица, и вообще воспоминание было слишком смутным, чтобы ей удалось сосредоточиться и толком все это описать. Она переключилась на размышления о том, можно ли на самом деле спать на ходу, что, по словам кучера, проделывал мул.

Они остановились на ночь в Сент-Энне, и там случилась еще одна примечательная вещь. Хозяин гостиницы был дубленый креол, и за ужином он ел кайенский перец ложками. Не обычный кайенский перец, разумеется, который продают в лавках и который сильно разбавлен молотыми бобами кампешевого дерева, но куда более жгучий, беспримесный, настоящий. Вот это действительно было чистой воды Событие С Большой Буквы, и никто из них потом его не забыл.

Опустошение, которое они видели дорогой, не поддавалось описанию. Тропический пейзаж вообще-то всегда отличается монотонностью, растительным изобилием и даже буйством; зелень более или менее однообразна; громадные полые стебли служат опорой для множества мясистых листьев; ни у одного дерева нет четких очертаний, потому что рядом всегда есть что-то, смазывающее его контур, – пространство отсутствует как таковое. На Ямайке эта избыточность сказывается даже в столпотворении горных хребтов; и сами вершины столь многочисленны, что, оказавшись на одной из них, вы будете окружены другими и не сможете ничего разглядеть. Кругом цветут сотни цветов. Теперь представьте всю эту роскошь размолотой, как пестом в ступе, – раздробленной, смятой в кашу и уже вновь растущей! Мистер Торнтон и его жена готовы были закричать от облегчения, когда перед ними впервые блеснуло море, и вот наконец они оказались в виду панорамы залива Монтего-Бэй во всей красе.

В открытом море волнение было значительное, но под укрытием кораллового рифа, проход через который был с булавочное отверстие, поверхность воды оставалась спокойной, как зеркало, на глади которого три судна различных размеров стояли на якоре, и под каждой из этих прекрасных машин отражение в воде целиком ее повторяло. С внутренней стороны рейда располагались острова Боуг, а сразу слева за ними, в низине у подножья холмов было устье маленькой речки, болотистое и (как сообщил Джону мистер Торнтон) изобилующее крокодилами. Дети никогда не видели крокодилов и надеялись, что хотя бы один осмелится показаться, ведь вскоре они уже должны были прибыть в город; но ни один так и не показался. Они были сильно разочарованы, когда выяснилось, что нужно сразу отправляться на борт барка, ибо все еще рассчитывали, что на улице из-за какого-нибудь угла может появиться крокодил.

“Клоринда” бросила якорь на глубине в шесть морских саженей, и вода была такой прозрачной, а свет таким ярким, что, когда они подошли близко к кораблю, отражение вдруг исчезло, и казалось, будто они смотрят на него как бы исподнизу, с обратной стороны. Из-за преломления корпус судна казался уплощенно-вспученным, на манер черепахи, как если бы весь он находился над поверхностью воды; и якорь на своем тросе, казалось, уносился в сторону плоско, как снижающийся воздушный змей, при этом как бы волнуясь и извиваясь (благодаря волнистой поверхности воды) среди извилистых кораллов.

Это было единственное впечатление, сохранившееся у Эмили от подъема на борт корабля, но сам корабль был чем-то настолько необыкновенным, что потребовал всего ее внимания. У одного только Джона были сколько-нибудь ясные воспоминания о предыдущем путешествии. Эмили думала, что тоже что-то помнит, но на самом деле просто облекала в зрительные образы то, что ей рассказывали; подлинный корабль оказался совершенно не похожим на то, что ей, как она думала, помнилось.

Согласно какому-то последнему капитанскому капризу дополнительно подтягивались ванты – туже, чем казалось нужным матросам, которые ворчали, натягивая скрипящие тросовые талрепы. Джон не позавидовал им, глядя, как они крутят рукоятку на жарком солнце, но предметом его зависти был малый, чья работа состояла в том, чтобы черпать рукой из большой банки ароматный стокгольмский деготь и вливать его в коуши. Его руки были вымазаны в дегте по самые локти, и Джону до зуда хотелось того же.

В одно мгновение дети рассыпались по всему кораблю, там просто обоняя, тут особо принюхиваясь, мяукая, как кошки в новом доме. Мистер и миссис Торнтон стояли у главных сходней, слегка опечаленные счастливой увлеченностью своих детей и немного сожалея об отсутствии подобающей чувствительной сцены.

– Я думаю, они будут здесь счастливы, Фредерик, – сказала миссис Торнтон. – Я бы хотела, чтобы мы могли себе позволить отправить их пароходом, но дети находят увлекательную сторону даже в неудобствах.

Мистер Торнтон что-то проворчал.

– А по мне, хоть бы этих школ вовсе не было – кто их только выдумал? – вдруг взорвался он. – Тогда бы и ехать не было такой уж необходимости.

Последовала короткая пауза, дабы логика этого высказывания проникла за пределы рампы, затем он продолжал:

– Я знаю, что дальше будет; они уедут… обормотики! Просто обыкновенные маленькие обормотики, такие же сорванцы, как у всех! Разрази меня Господь, только я думаю, сто ураганов было б лучше, чем это!

Миссис Торнтон содрогнулась, но храбро продолжала:

– Ты знаешь, я думаю, они были даже уж слишком привязаны к нам? Мы были единственным и незаменимым средоточием их жизни и мыслей. Для развивающихся умов нехорошо находиться в полной зависимости от одного человека.

Из люка показалась седеющая голова капитана Марпола. Морской волк: в ясных голубых глазах светятся честность и надежность, приятное, все в морщинах, лицо цвета сафьяна, громыхающий голос.

– Он так хорош, даже не верится, – прошептала миссис Торнтон.

– Ну, не стоит уж так. Этим софизмом пользуются, когда хотят сказать, что люди не соответствуют своему облику, – прорявкал мистер Торнтон. Он чувствовал себя не в своей тарелке.

Капитан Марпол, безусловно, выглядел идеальным Детским Капитаном. Он будет, решила миссис Торнтон, заботлив без суетливости – она всегда была сторонницей мужественной гимнастики, хотя и предпочитала, чтобы такого рода занятия обходились без ее участия. Капитан Марпол бросил милостивый взгляд на кишащих чертенят.

– Они будут его обожать, – прошептала она мужу. (Она считала, конечно, что и он тоже будет их обожать.) Личность капитана была очень важна – как если бы речь шла о личности директора школы.

– Да у нас тут детская, а? – сказал капитан, сдавив руку миссис Торнтон.

Она попыталась было ответить, но оказалось, что горло ее совершенно парализовано. Даже мистер Торнтон, который обычно за словом в карман не лез, растерялся. Он пристально поглядел на капитана, ткнул большим пальцем в сторону детей, напрягся, пытаясь сочинить достойную момента речь, и в итоге промямлил тихим, изменившимся голосом:

– Отшлепайте, если что…

Тут капитан должен был удалиться по своим обязанностям, и в течение часа отец с матерью безутешно сидели на главном люке с довольно сиротливым видом. Даже когда уже все было готово к отправлению, собрать всю стаю для коллективного прощания оказалось невозможным.

Но вот буксирный трос загремел в желобе блока; им пора было сходить на берег. Изловить удалось только Джона и Эмили, и они стояли и через силу разговаривали со своими родителями, как с чужими, уделяя этой беседе не более четверти своего внимания. Перед самым носом Джона красовалась веревка, и как же было соблазнительно по ней взобраться; он просто не знал, чем заполнить эту паузу, и в итоге впал в полную немоту.

– Время сходить на берег, мэм, – сказал капитан, – нам пора отчаливать.

Два поколения очень официально перецеловались и произнесли слова прощания. И старшие уже шли по сходням, когда значение всего происходящего забрезжило в голове у Эмили. Она бросилась вслед за матерью, вцепилась в ее обильные телеса двумя сильными кулачками и зарыдала, громко всхлипывая:

– Поехали тоже, мама, ах, ну поедем с нами!

Говоря по-честному, в этот самый момент до нее дошло, что это же была Разлука.

– Но подумай, какое это будет приключение, – бодро сказала миссис Торнтон, – никакого сравнения, если бы я тоже поехала! Ты должна присматривать за Лиддлями, как будто ты уже настоящая взрослая!

– Но я не хочу больше никаких приключений! – рыдала Эмили. – Я уже пережила Землетрясение!

Страсти так разыгрались, что никто не осознал, как же произошло финальное расставание. Далее в воспоминаниях миссис Торнтон был провал – ей помнилось лишь, как устала ее рука, когда она все махала и махала вслед уменьшающемуся пятнышку, уносимому береговым бризом; пятнышко зависло ненадолго в неподвижности во время краткого штиля, а потом поймало-таки ветер, и его вобрала синева.

А тем временем у леера стояла Маргарет Фернандес, которая вместе со своим младшим братом Гарри ехала в Англию на том же самом корабле. Никто не пришел их провожать, а смуглая нянька, сопровождавшая их, спустилась вниз, едва поднявшись на борт, точно хотела как можно скорей заболеть. Каким красавцем глядел мистер Бас-Торнтон со своими характерными английскими чертами! Но каждому было известно, что денег у него нет. Остановившееся белое лицо Маргарет было обращено к земле, подбородок по временам начинал дрожать. Гавань понемногу терялась из виду, беспорядочное нагромождение массы набегающих друг на друга, складывающихся в замысловатый узор холмов исчезало, все ниже оседая на фоне неба. Редкие белые домики и белые облака пара и дыма от сахарных заводов пропали. Наконец земля, палево мерцая, как восковой налет на виноградных гроздьях, утонула в изумрудно-синем зеркале.

Маргарет размышляла, составят ли дети Торнтон ей компанию или будут только мешать. Все они были младше ее, к сожалению.

2

На обратном пути в Ферндейл отец с матерью оба хранили молчание, будучи под воздействием тех порывов ревности, смешанной с взаимным сочувствием, которые сильное общее переживание порождает более в людях привычно, по-семейному, близких, чем в пылких любовниках.

Они были выше заурядных сантиментов по поводу свежей и тяжелой утраты (они бы не замерли над маленькими башмачками, найденными в серванте), но не могли быть свободны от влияния куда более сильнодействующего естественного родительского инстинкта – Фредерик не в меньшей степени, чем его жена.

Но когда они уже подъезжали к дому, миссис Торнтон начала потихоньку посмеиваться про себя:

– Какое забавное маленькое создание наша Эмили! Ты обратил внимание, что она сказала почти напоследок? Она сказала: “Я пережила землетрясение”. Она, должно быть, спутала это слово в своей бедной глупой головке с “воспалением уха”^[2]. Последовала долгая пауза, а потом она отпустила еще одно замечание:

– Джон у нас такой впечатлительный: чувства так его переполняли, что он просто не мог говорить.

3

Прошло много дней после возвращения домой, прежде чем они опять оказались в состоянии говорить о детях. Долгое время, когда надо было о них упомянуть, они выражались неудобопонятными обиняками – так, как будто дети умерли.

Но спустя несколько недель их ждал чрезвычайно приятный сюрприз. “Клоринда” сделала заход на Каймановы острова и предприняла рейс к Подветренным островам, и, пока судно стояло на якоре на Большом Каймане, Эмили и Джон написали по письму; судно, шедшее в Кингстон, взялось эти письма доставить, и вот наконец они дошли до Ферндейла. Оба родителя и мечтать не смели, что такое может случиться.

Вот что писала Эмили:

Мои дорогие родители,

На этом корабле полно Черепах. Мы тут остановились, и они обнаружились в шлюпках. Черепахи в салоне ползают под столами и заползают на ноги, и черепахи в проходах и на палубе, и всюду, куда ни пойдешь. Капитан сказал, что теперь мы не должны падать за борт, потому что у него в шлюпках тоже полно черепах и воды. Матросы приносят их на палубу каждый день, когда устраивают помывку, и, когда поставишь их стоймя, на них как будто фартучки надеты. Они так забавно вздыхают и стонут по ночам, я сначала думала, что они больны, но потом к этому привыкаешь, они прямо совсем как больные люди.

Ваша любящая дочь,

Эмили.

А вот письмо от Джона:

Мои дражайшие родители,

Капитанский сын Генри отличный парень, он ставит такелаж собственными руками в одиночку, он вообще такой сильный. Он может пройти кругом под закрепленными тросами, и палубы ни разу не коснется. Я не могу, но я зацеплюсь ногами и вишу на выбленках, и матросы говорят, это очень смело, но им не нравится, когда Эмили так делает, вот смех. Надеюсь, вы оба в добром здравии, у одного матроса есть обезьянка, только у нее на хвосте болячка.

Ваш нежно любящий сын,

Джон.

Это были последние новости, каких они могли ожидать в течение многих месяцев. “Клоринда” нигде больше не приставала. Когда миссис Торнтон об этом думала, у нее в животе появлялось чувство холода – оно служило как бы мерой того, насколько до детей далеко. Но у нее находились аргументы, вполне логичные, что и этот срок когда-нибудь придет к завершению, как приходит любой срок. Нет ничего более непреклонного, чем корабль, который одолевает пространство без устали, пядь за пядью, пока наконец – и это не подлежит никакому сомнению – не достигнет той маленькой точки на карте, к которой стремился все это время. С философской точки зрения корабль в порту отправления абсолютно тот же, что и в порту прибытия: два этих события занимают различное положение во времени и пространстве, но не отличаются по степени реальности. Ergo, то первое письмо из Англии все равно что уже написано, но только слова его не совсем еще… разборчивы. Это же относится и к свиданию с ними. (Но вот тут надо остановиться, ибо те же аргументы, но обращенные к старости и смерти, не работают.)

А всего через две недели после получения этого первого отчета, пришло и еще одно письмо, из Гаваны. “Клоринда” зашла туда по непредвиденной оказии: письмо было от капитана Марпола.

– Какой милый человек, – сказала Элис. – Он, должно быть, понял, с каким трепетом мы ожидаем любую крупицу новостей.

Письмо капитана Марпола не отличалось краткостью и живостью детских писем, тем не менее ради новостей, в нем содержащихся, привожу его целиком:

Гавана-де-Куба

Досточтимые сэр и мадам,

Спешу написать вам, дабы избавить вас от всякой неопределенности!

Покинув Кайманы, мы совершали рейс к Подветренным островам и прошли в виду острова Пинос и мыса Фолс утром 19-го и мыса Сан-Антонио ввечеру, но весьма сильный северный ветер, первый в сезоне, воспрепятствовал нам обогнуть его 22-го, однако, как только ветер в достаточной мере поменялся, мы обогнули его живым манером и легли курсом на N1/2O на изрядном расстоянии от Колорадос, каковые суть опасные рифы, расположенные на некотором расстоянии от этой части кубинского берега. В шесть часов поутру 23-го – дул тихий ветер, не более одного балла – я заметил три паруса на северо-востоке, очевидно, торговые суда, следующие тем же курсом, что и мы, и в то же время была замечена шхуна подобного же рода, движущаяся по направлению к нам со стороны Блэк-Ки, и я обратил на нее внимание моего помощника как раз перед тем, как произошло нижеследующее: идя по ветру в нашу сторону, к десяти утра она оказалась на расстоянии оклика от нас, посудите же о нашем изумлении, когда они нагло открыли десять или двенадцать замаскированных пушечных портов и по всему борту выставили артиллерию, наведенную на нас, приказывая нам тоном самым безапелляционным лечь в дрейф, либо они потопят нас без промедления. Делать было нечего, кроме как выполнить их требование, хотя, беря в рассуждение дружественные отношения, ныне существующие между английским и всеми другими правительствами, мой помощник был в некотором недоумении, какова же причина их действий, и полагал, что это некое недоразумение, которое скоро разъяснится, мы были тут же взяты на абордаж пятьюдесятью или семьюдесятью головорезами наихудшего испанского типа, вооруженными ножами и абордажными саблями, которые овладели кораблем и заключили меня в моей каюте, а равно моего помощника и команду, впредь до того, как они разграбят судно, творя всяческие бесчинства, просверливая бочонки с ромом и отбивая горлышки бутылок с вином, и скоро великое их множество валялось по всей палубе в одурманенном состоянии, затем их главарь сообщил мне, что, как ему известно, у меня на борту есть значительная сумма звонкой монетой и применил все возможные угрозы, какие низость способна измыслить, дабы принудить меня открыть тайник, бесполезно было мне уверять его, что помимо пятидесяти или около того фунтов, уже ими найденных, я ничего не везу, он стал еще более настойчив в своих требованиях, заявляя, что его сведения верные, и, продолжая поиски, стал срывать обшивку в моей каюте. Он похитил мои приборы, одежду и все мое личное имущество, забрав у меня даже скромный золотой медальон, в котором я обыкновенно ношу портрет моей Супруги, и никакие призывы к его чувству, хотя я и проливал слезы, не смогли подвигнуть его вернуть мне сей предмет, для него никакой ценности не представляющий, он также сорвал и унес из моей каюты шнуры от звонков, каковые уж вне всякого вероятия чтобы смог как-то использовать, и это был акт самого настоящего пиратства, и, наконец, видя все это, я ожесточился сердцем, он угрожал взорвать корабль со всем, что на нем есть, если я не выдам ему желаемую добычу, он сделал приготовления и привел бы в исполнение эту дьявольскую угрозу, если бы я, в этой последней крайности, не согласился.

Перехожу теперь к последней части моего повествования. Дети нашли убежище в рубке, и до сей поры им не было причинено никакого вреда, за исключением разве одной или двух затрещин и Позорного Зрелища, какового они вынуждены были стать свидетелями, но как только монеты, всего около пяти тысяч фунтов, большей частью моя личная собственность, и основная часть нашего груза (преимущественно ром, сахар, кофе и аррорут) переместились на шхуну, капитан с невиданной, омерзительнейшей разнузданностью вытащил их всех из убежища, ваших собственных малюток, и двух детей Фернандес, также бывших на борту, и зверски поубивал их, всех до единого. Чтобы существо, способное на такие злодеяния, могло выглядеть как человек, никогда я не поверил бы, когда бы мне рассказал кто-то другой, хотя я прожил долгую жизнь и повидал всяких людей, я думаю, он безумен, я даже в этом уверен; и я присягаю в том, что он должен быть предан хотя бы тому правосудию, что совершается слабыми руками человеческими, в течение двух дней мы там дрейфовали в беспомощном состоянии, поскольку такелаж наш весь был порезан и, наконец, встретились с американским военным кораблем, который оказал нам содействие и сам отправился бы в погоню за негодяями, не имей он совершенно определенных распоряжений о следовании в иное место. Я же затем встал на рейде Гаваны, где уведомил представителя Ллойда, правительство и корреспондента газеты “Таймс” и воспользовался возможностью написать вам это печальное письмо, прежде чем продолжить свой путь в Англию.