Текст книги "Вождение вслепую"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– Скажи-ка, сделай одолжение, – нараспев произнес священник, зажмурив один глаз, чтобы прицелиться, и широко раскрыв другой, чтобы лучше видеть мишень, – за каким хреном тебя туда понесло? Ты что надумал?

– Утонуть, ваша милость… ваша честь… ваша светлость…

И впрямь, Дун медленно, но верно приближался к этой цели.

Пока монсиньор не отбыл восвояси.

Когда его велосипед с благочестивым дребезжаньем скрылся за пригорком, Дун все еще стоял, будто поникший духом Лазарь, размышляя о скорой кончине.

Однако вскоре через заболоченный луг донесся его голос, поначалу непривычно слабый, но с каждой минутой набирающий победную силу:

– Убрался?

– Убрался, – подтвердил Финн.

– Тогда смотрите все сюда, – распорядился Дун.

Они посмотрели, вытаращили глаза, а потом у каждого отвисла челюсть.

– Не тонет, – ахнул Нолан.

– А ведь сто раз мог утонуть, – добавил Риордан.

– Знай наших! – Дун осторожно притопнул ногой и спросил, понизив голос, будто подозревал, что святой отец, хоть и убрался, может его услышать: – Догадываетесь, почему меня не засосало?

– Почему, Дун? – спросил хор голосов.

– Да потому, что я поспрошал стариков и выяснил: давным-давно, сто лет тому назад, на этом самом месте была…

Выдержав эффектную паузу, он закончил:

– Церковь!

– Церковь?

– Добрая римская твердыня на зыбкой ирландской почве! Ее красота укрепляла веру. Но под такой тяжестью просел угловой камень. Тогда священники сбежали, бросив храм на произвол судьбы – и алтарь, и все прочее, а сейчас на этих развалинах стоит ваш покорный слуга Дун, по прозвищу Гимнаст. Я стою над землей!

– Да это настоящее открытие! – не удержался Финн.

– Не спорю! Отныне именно здесь мы будем изучать глагольные формы: освоим наклонения в разных видах, чтобы в будущем времени, ближайшем и отдаленном, возродить наши чувства к женщинам, – объявил Дун, не покидая сырого мшистого островка. – Но на всякий случай…

– На какой случай?

Дун указал рукой куда-то вдаль.

Его дружки развернули велосипеды, так и стоя над рамами в нелепых позах.

На пригорке, прежде скрытые от глаз, но теперь уже вполне различимые, метрах в тридцати появились две женщины – не розовые бутоны, отнюдь, но вполне пригожие, особенно под покровом тьмы да еще в таких обстоятельствах.

Росточку в них было – всего ничего. В Ирландии малым ростом никого не удивишь, но эти оказались уж вовсе крошечными: таких увидишь разве что в цирке или на ярмарке.

– Лилипуточки! – воскликнул Финн.

– Артистки варьете, на той неделе выступали в Дублине! – объявил Дун, не вылезая из болота. – Каждая весит вдвое меньше меня, иначе церковная кровля сдвинется с насиженного места и обрушит нас в пучину!

Дун свистнул и помахал. Дюймовочки, маленькие женщины, прибавили шагу.

Когда они благополучно преодолели трясину и остановились подле Дуна, тот позвал приятелей:

– Не пора ли вам отлепиться от велосипедов и составить компанию танцовщицам?

Все дружно ринулись в болото.

– Назад! – закричал Дун. – Подходи по одному. А то встретимся вечером в пабе…

– И кого-нибудь недосчитаемся, – договорил за него Финн.

Пречистая Дева

Virgin Resusitas, 1997 год

Переводчик: Е. Петрова

Ее голос в телефонной трубке звенел от счастья. Мне даже пришлось слегка охладить такой пыл.

– Элен, – сказал я, – успокойся. Что там у тебя?

– Потрясающая новость. Приезжай сейчас же, немедленно.

– Сегодня четверг, Элен. Неурочный день. Мы с тобой встречаемся по вторникам.

– Я просто лопну от нетерпения, у меня такая радость!

– Разве нельзя обсудить это по телефону?

– Дело слишком личное. Терпеть не могу обсуждать личные дела по телефону. Неужели ты настолько занят?

– Ну, как сказать, я только что закончил составлять письма.

– Вот и хорошо. Приезжай, мы с тобой отпразднуем это событие.

– Ну, смотри у меня, если оно того не стоит… – сказал я.

– Потерпи, скоро узнаешь. Не задерживайся.

Я медленно положил трубку на рычаг, а потом так же медленно подошел к стенному шкафу, чтобы надеть пальто и собраться с духом. У меня было такое чувство, будто за дверью ждал страшный суд. Кое-как я доплелся до стоянки, сел в машину и поехал к Элен, на другой конец города, изредка чертыхаясь и тем самым нарушая добровольный обет молчания.

На лестничной площадке я долго переминался с ноги на ногу, не решаясь постучать, но дверь внезапно распахнулась, и я был пойман врасплох. На лице Элен отразилась буря эмоций; я даже забеспокоился, не тронулась ли она умом.

– Что ты стоишь, как неживой? – воскликнула она. – Входи!

– Сегодня не вторник, Элен.

– Вторникам настал конец! – рассмеялась она.

Я похолодел. Не встретив с моей стороны ни малейшего сопротивления, она взяла меня за локоть, втянула через порог, усадила в кресло и закружилась по комнате, доставая вино и наполняя бокалы. Один поставила передо мной. Я к нему не притронулся.

– Пей! – скомандовала она.

– Почему-то нет настроения, – сказал я.

– Смотри на меня! Я же пью! Нужно отпраздновать такое событие!

– Каждый раз, когда ты произносишь эти слова, у меня почва уходит из-под ног и проваливается в тартарары. Итак, начнем сначала. Что мы празднуем?

Я пригубил вино, однако Элен, прикоснувшись к моему бокалу, настойчивым жестом дала понять, что нужно выпить до дна и налить еще.

– Присядь, Элен, не стой над душой. Это действует мне на нервы.

– Ладно, ладно. – Она успела осушить свой бокал и долила вина нам обоим. – Ты в жизни не догадаешься.

– Да уж, постараюсь как можно дольше оставаться в неведении.

– Не падай в обморок. Я вступила в лоно церкви.

– Ты? В лоно церкви? Какой церкви? – Я едва не лишился дара речи.

– Помилуй! Церковь только одна!

– Разве? У тебя, например, полно друзей-мормонов, есть несколько лютеран…

– Опомнись! – не выдержала она. – Конечно же, речь идет о католической церкви!

– С какой радости тебя потянуло к католикам? Мне казалось, ты воспитана в традициях Оранжистской ложи. Разве у вас в графстве Корк не глумились над Папой Римским?

– Подумаешь! Одно дело – тогда, другое – сейчас. Я получила благословение.

– Передай мне бутылку. – Расправившись со вторым бокалом, я налил себе третий и покачал головой. – Повтори-ка еще раз. Внятно.

– Я только что была у преподобного Рейли – в двух шагах отсюда.

– Это еще что за птица?

– Отец Рейли – настоятель собора Святого Игнатия. Он мой духовник – ну, понимаешь, наставляет меня на путь истинный, уже примерно месяц.

Бессильно откинувшись в кресле, я уставился на пустой бокал.

– Поэтому на прошлой неделе ты отменила нашу встречу?

Просияв, она энергично закивала.

– И две недели назад? И три?

Все то же неистовое подергивание головой теперь сопровождалось взрывами хохота.

– А что, этот отец Келли…

– Рейли.

– Ну, Рейли. Кто тебя ему представил?

– На самом деле меня никто не представлял. – Она уставилась в потолок. Я тоже поднял глаза – посмотреть, что она там нашла. Поймав мой взгляд, она опустила голову.

– Ну, хорошо, где ты с ним столкнулась? – настаивал я.

– Как бы это сказать… в общем, я сама попросила его о встрече.

– Ты? Закоренелая грешница? Воспитанница оранжистов? Подруга баптистов?

– Перестань себя накручивать.

– Я себя не накручиваю. Как твой бывший возлюбленный, я пытаюсь понять…

– Почему это бывший?

Она потянулась к моему плечу, но я посмотрел на нее с таким выражением, что ее рука тотчас отдернулась.

– А какой же? Почтибывший?

– Не говори так!

– Наверно, право произнести эти слова принадлежит тебе. Вижу, они крутятся у тебя на языке.

Словно решив стереть улики, она провела кончиком языка по губам.

– Когда же ты впервые встретилась, познакомилась, столкнулась с Рейли?

– С преподобнымРейли. Точно не помню.

– Все ты помнишь. В тот день ты покрыла себя несмываемым позором. Это, конечно, мое личное мнение.

– Не спеши с выводами.

– Я не спешу. Я просто закипаю от ярости. И могу взорваться, если ты не скажешь правду.

– Что же мне теперь, по два раза на дню исповедоваться? – Она прищурилась.

– Кошмар. – Меня словно ударили под вздох. – Вот, значит, в чем дело! Час назад ты еще торчала в исповедальне, а потом не нашла ничего лучшего, как позвонить мне и сообщить это бредовое известие…

– Что за слово – «торчала»?!

– Хорошо, не торчала. Сколько времени ты провела в этой каморке?

– Недолго.

– А точнее?

– Полчаса. Час.

– А Рейли – отецРейли – сейчас отдыхает? Должно быть, переутомился. За сколько же лет жизни во грехе ты успела покаяться? Ему удалось вставить свое слово? О Боге-то вспомнили хоть раз?

– Твои шутки неуместны.

– По-твоему, это шутки? Значит, ты его час удерживала взаперти, так? Готов поспорить, он сейчас освежается причастным вином.

– Прекрати! – закричала она, чуть не плача. – Я хотела поделиться с тобой радостью, а ты все испортил.

– Когда ты договорилась с ним о встрече? О той, самой первой встрече? Ведь наставление, видимо, занимает несколько недель, если не месяцев. Думаю, на первых порах говорил один Рейли. ОтецРейли. Верно?

– В общем, да.

– Назови только дату. Здесь ведь нет секрета?

– Пятнадцатое января, вторник. В четыре часа.

Я быстро прикинул кое-что в уме, оглядываясь на недавнее прошлое.

– Тогда неудивительно.

– Что «тогда неудивительно»? – Она подалась вперед.

– Это был последний из наших вторников, ты еще просила меня на тебе жениться.

– Неужели?

– Уговаривала бросить жену с детьми и уйти к тебе. Ага.

– Не помню такого.

– Все ты помнишь. И помнишь мой ответ: «Этого не будет». Как и во всех предыдущих случаях. «Нет». Ты сразу сняла трубку и позвонила Рейли.

– Почему же сразу?

– Неужели терпела целых полчаса? Или сорок пять минут?

Она потупилась.

– Час. Может, даже два.

– Допустим, полтора – поделим разницу пополам. Оказалось, у него как раз есть время, и ты отправилась прямиком к нему. Можно только порадоваться за Иоанна Крестителя, Иисуса, Деву Марию и Моисея. Ну, выкладывай.

Я схватил бокал и приговорил третью порцию спиртного.

– Рассказывай, – поторопил я, не сводя с нее глаз.

– Рассказывать нечего, – просто сказала она.

– Надо понимать, ты заставила меня ехать через весь город только для того, чтобы сообщить, какая ты теперь примерная католичка и как покаялась за пятнадцать греховных лет?

– Ну…

– Я жду, что упадет вторая туфелька.

– Туфелька?

– Хрустальный башмачок, который пришелся впору, когда я надел его тебе на ножку три года назад. Стоит ему упасть – и он разлетится вдребезги. А я полночи буду собирать осколки.

– Никак у тебя глаза на мокром месте? – Она опять подалась вперед и пристально смотрела мне к лицо.

– Да. Нет. Не знаю. Если это так, то ты, наверно, подставишь плечо мне под голову и начнешь гладить по спине – у тебя это хорошо получается. Ну, что еще?

– Ты сам все сказал.

– Странно. Мне казалось, я жду, что скажешь ты.

– Священник говорит…

– Мне безразлично, что говорит священник. Он вообще ни при чем. Что скажешь ты?

– Священник говорит, – продолжала она, пропустив мимо ушей мои слова, – что я, став его прихожанкой, не должна иметь никаких дел с женатыми мужчинами.

– А с холостыми можно? Какого он мнения на этот счет?

– Мы беседовали только о женатых.

– Ну вот, теперь почти все прояснилось. Ты хочешь сказать, что… – Я еще раз произвел в уме некоторые подсчеты относительно сроков. – Это было во вторник, предшествовавший позапрошлому: у нас с тобой дошло аж до драки подушками. Так?

– Кажется, да, – сказала она с несчастным видом.

– Кажется или точно?

– Точно, – сказала она.

– Иными словами, больше я тебя не увижу?

– Можно будет где-нибудь перекусить…

– Перекусить? После наших ночных пиршеств? После дразнящих утренних лакомств, которых хватало до обеда? После райских сладостей?

– К чему такие гиперболы?

– Гиперболы? Дьявольщина, меня три года кружил фантастический ураган, не давая коснуться земли. На моем теле не осталось ни единой поры, из которой хоть раз не вырвалась бы искра от твоего прикосновения. Каждый вторник, выходя из твоей квартиры на закате дня, я мечтал только о том, чтобы броситься назад и срывать обои со стен, повторяя твое имя. По-твоему, это гиперболы? Гиперболы?! Вызывай санитаров. Закажи мне отдельную палату.

– Это пройдет, – неуверенно сказала она.

– К лету. Или к осени. Хэллоуин я встречу хроническим инвалидом… Значит, отныне твое сердце принадлежит этому Рейли, служителю культа, святоше!

– Мне неприятно это слышать.

– По вторникам он будет регулярно наставлять тебя на путь истинный, не щадя живота своего. Говори, прав я или нет?

– Прав.

– В голове не укладывается! – Я встал и начал расхаживать по комнате, обращаясь к стенам. – Готовый сюжет для романа, фильма или мыльной оперы. Женщина, не обладающая достаточной решимостью и силой духа, придумывает изощренный способ избавиться от своего любовника. Она не может просто сказать: «Пошел-ка ты…». Нет. Она не может сказать: «Нам было хорошо вдвоем, но теперь все кончено». Нет, господа. Она принимает духовные наставления, уходит в лоно церкви и прикрывается религией, чтобы дать себе передышку и восстановить девственность.

– Все было иначе.

– Ты хочешь сказать, что случайно ударилась в религию, а когда прозрела, решила сдать меня в утиль?

– Ничего подобного я не…

– Именно так. Ты заняла круговую оборону. Теперь к тебе не подобраться. Я в тупике. Связан по рукам и ногам. Если сейчас я уложу тебя в постель, ты согрешишь против наставлений Рейли. С ума сойти!

Я снова опустился в кресло:

– Ты упоминала мое имя?

– Имя не упоминала, но…

– Но рассказывала обо мне, да? Часами напролет?

– Минут десять, от силы пятнадцать.

– Про то, какой я добрый и ласковый и как тебе без меня не жить?

– Однако я живу без тебя и свободна, как птица!

– Тебя выдает фальшивый смех.

– Вовсе не фальшивый. Просто ты предпочел бы его не слышать.

– Что там еще?

– Где?

– В повестке дня.

– Больше ничего.

Она сцепляла и расцепляла пальцы.

– Разве что одна подробность…

– Какая?

Достав бумажную салфетку, она вытерла нос.

– Когда мы с тобой занимались любовью, мне каждый раз было больно.

– Что-о-о? – вскричал я, не веря своим ушам.

– Я тебя не обманываю. – Она отвела глаза. – С самого первого дня. Каждый раз.

– Что же это получается? – задохнулся я. – Каждый раз, когда мы, как на крыльях, взлетали до луны, ты испытывала боль?

– Да.

– А все эти томные возгласы и стоны просто служили прикрытием для неприятных ощущений?

– Да.

– И за все годы, за все часы ты ни разу об этом не обмолвилась?

– Не хотела тебя огорчать.

– Что я слышу? – вскричал я.

А потом:

– Это неправда.

– Это чистая правда.

– Не верю. – Мне едва удалось справиться с дрожью в голосе. – У нас все было так прекрасно, так упоительно, так… Нет, нет, не может быть, чтобы ты притворялась, да еще каждый раз. – Я замолчал и посмотрел ей в глаза. – Ты все выдумала, чтобы только подладиться под бредни этого отца Рейли. Верно я говорю?

– Богом клянусь…

– Поосторожнее! Ты же теперь в лоне церкви. Не богохульствуй!

– Тогда просто клянусь. Я ничего не придумала.

Меня охватила убийственная растерянность.

Повисла долгая пауза.

– Мы все же могли бы где-нибудь перекусить, – сказала она. – В один из дней.

– Нет уж, спасибо, мне кусок в горло не полезет. Странное получится свидание, ей-богу: нас будет разделять стол, чтобы я не смог до тебя дотянуться! Где моя шляпа? Я приехал в шляпе?

Когда я уже стоял на пороге, она вскричала:

– Ты куда?

Закрыв глаза, я покачал головой:

– Еще не решил. Впрочем, уже решил. К унитариям.

– Как ты сказал?

– В унитарианскую церковь. Тебе ли не знать!

– Не делай этого!

– Почему же?

– Потому что…

– Почему?

– Они не произносят вслух имен Бога и Иисуса. Более того, не допускают, чтобы при них эти имена произносили другие.

– Совершенно верно.

– В таком случае при встрече с тобой я тоже не смогу упомянуть ни Бога, ни Иисуса.

– Совершенно верно.

– Не вступай в эту церковь!

– Почему же? Ты сделала первый ход. Теперь я делаю свой. Шах и мат.

Повернув дверную ручку, я сказал:

– Позвоню в ближайший вторник, это будет последний раз. Только не проси меня на тебе жениться.

– Не звони, – сказала она.

– О любовь, что еще не угасла, – сказал я. – Прощай.

Я прикрыл за собой дверь. Без стука.

Господин Бледный

Mr. Pale, 1997 год

Переводчик: Е. Петрова

– Ему очень плохо.

– Где он?

– Наверху, на третьей палубе. Я его уложил в постель.

Доктор вздохнул.

– Вообще-то у меня сейчас отпуск. Ну, что поделаешь. Ты уж прости. – Извинение было адресовано его жене.

Он последовал за дневальным, и пока они поднимались по трапам, космический корабль, выбросив столб красно-желтого огня, в считанные минуты развил скорость до тысячи миль в секунду.

– Пришли, – сказал дневальный.

Доктор свернул в указанный отсек и увидел лежащего на койке пассажира: это был рослый мужчина с туго обтянутым кожей черепом. Его состояние действительно оказалось тяжелым. Впалый рот обнажил крупные, пожелтевшие зубы; из тени провалившихся глазниц мерцал угасающий взгляд, туловище было иссохшим, как скелет. Руки казались снежно-белыми. Присев на магнитный стул, доктор пощупал запястье больного.

– На что жалуетесь?

Тот помолчал, но все же, облизнув бесцветным языком сухие губы, в конце концов сумел выговорить:

– На приближение смерти. – У него в горле булькнуло нечто похожее на хохот.

– Чепуха, мы вас быстро поставим на ноги, господин?…

– Зовите меня Бледным. Под цвет лица. Просто Бледный.

– Хорошо, господин Бледный.

Никогда еще доктору не приходилось держать такое холодное запястье. Как у покойника в морге, только бирки не хватало. Пульс уже сходил на нет. Если он и прощупывался, то настолько слабо, что его с легкостью перекрывала пульсация крови в пальцах доктора.

– Плохо дело, да? – спросил больной.

Вместо ответа доктор приставил к обнаженной груди умирающего серебристый стетоскоп.

Прибор донес до его слуха едва различимый шум, вздох, будто о чем-то далеком. Вместо сердцебиения из груди шли какие-то стоны раскаяния, приглушенные крики миллионов голосов, порывы темного ветра в темной пустоте; вырываясь из холодной груди, эти холодные звуки доходили до ушей и пронзали доктора насквозь, отчего он и сам почувствовал холодок в сердце.

– Я прав?

Доктор кивнул:

– Наверно, вы лучше меня знаете…

– Чем это вызвано? – Глаза Бледного закрылись, и на бесцветном лице мелькнула тень улыбки. – Мне нечего есть. Я умираю от голода.

– Это мы поправим.

– Нет, нет, вы не понимаете, – прошептал человек. – Я едва успел добраться до ракеты, чтобы попасть на борт. Всего несколько минут назад, до старта, я был по-настоящему здоров.

Доктор повернулся к дневальному:

– У него бред.

– Нет, – отозвался умирающий, – это не бред.

– Что здесь происходит? – спросил чей-то голос, и в каюту вошел командир корабля. – Это еще кто? Что-то не припоминаю…

– И не пытайтесь, – сказал Бледный. – Меня нет в списке пассажиров. Я самовольно проник на борт.

– Но это невозможно; мы сейчас на расстоянии десяти миллионов миль от Земли.

Бледный вздохнул:

– Еле успел. Все силы положил на то, чтобы вас догнать. Уйди вы немного дальше…

– Заурядный безбилетник, – прервал его командир. – Да к тому же пьян.

– Он очень болен, – сказал доктор. – Ему нужен покой. Сейчас я его осмотрю…

– И ничего не обнаружите, – едва слышно откликнулся Бледный, чье бескровное туловище сиротливо вытянулось на койке. – Беда в том, что мне нужна пища.

– За этим дело не станет, – сказал доктор, закатывая рукава.

Спустя час доктор снова опустился на магнитный стул. У него со лба градом катился пот.

– Вы правы. Никаких заболеваний у вас нет, но организм предельно истощен. Как вы, при нынешнем изобилии, умудрились довести себя до такой кондиции?

– О, вы будете удивлены, – ответил обладатель изможденного, белого, холодного тела. Его слабый голос заполнил каюту, как слабый леденящий бриз. – Примерно час назад я остался без пищи. По своей вине. Сейчас попытаюсь объяснить. Дело в том, что я очень стар. Одни говорят, что мне миллион лет, другие дают миллиард. Сам я давно сбился со счета. Недосуг было считать.

Шизофреник, подумал доктор, вне всякого сомнения.

Пассажир Бледный вяло улыбнулся, словно прочел эту мысль. Он устало покачал головой, и в темных впадинах его глаз мелькнул огонек.

– Нет-нет. Нет, просто я стар, очень стар. И очень глуп. Ведь Земля принадлежала мне. Я ею владел. Безраздельно. Она питала меня, а я, в свою очередь, питал ее. В течение миллиарда лет я жил припеваючи. А теперь – страшно подумать – оказался здесь, да еще на краю гибели. Вот уж не думал, что могу умереть, никогда не думал, что меня можно убить, как любую тварь. А теперь и я знаю, что такое страх смерти и каково это на самом деле – умирать. Узнал спустя миллиард лет, и теперь мне страшно: какая судьба постигнет Вселенную, когда меня не станет?

– Лежите спокойно, не волнуйтесь. Мы вас вылечим.

– Нет-нет. Нет, вы ничего не сможете сделать. Я слишком многое поставил на кон – и проиграл. До сих пор я жил в свое удовольствие, сам развязывал войны и сам же их прекращал. Но на этот раз я зашел слишком далеко и совершил самоубийство, да-да, именно так. Посмотрите-ка вот в тот иллюминатор. – Бледный дрожал, у него тряслись пальцы и губы. – Скажите, что вы там видите.

– Вижу Землю. Планету Земля. Мы от нее удаляемся.

– Значит, придется немного подождать, – сказал Бледный.

Доктор не отходил от иллюминатора.

– Уже совсем скоро, – прошептал Бледный. – Уже вот-вот.

Пространство за стеклом вдруг озарилось слепящей вспышкой.

– Боже, боже! Какой кошмар! – воскликнул доктор.

– Что там?

– Земля! Она загорелась. Она в огне!

– Правильно, – ответил Бледный.

Пожар заполонил Вселенную рваными, текучими языками желто-голубого пламени. Земля разлетелась на тысячу осколков, рассыпалась искрами, обратилась в ничто.

– Убедились? – спросил Бледный.

– Боже мой, боже мой. – Доктор пошатнулся, привалился к иллюминатору, хватаясь то за сердце, то за голову, и заплакал, как ребенок.

– Видите, каким я был глупцом, – продолжал Бледный. – Зашел слишком далеко. Слишком далеко. Какое будет зрелище, думал я. Какой фейерверк. А теперь… теперь все кончено.

Доктор сполз по стенке на пол, не сдерживая слез. Корабль разрезал космическое пространство. Из коридоров доносился топот бегущих ног, слышались панические вопли и протяжные стоны.

Больной молча лежал на койке, судорожно сглатывая слюну и медленно кивая головой. Доктор сидел на полу в той же позе, содрогаясь от рыданий, и лишь минут через пять сумел взять себя в руки: он отполз в сторону, поднялся, сел на стул и взглянул на Бледного, чье длинное, худое тело сделалось почти прозрачным; от умирающего исходил тяжелый запах чего-то извечного, стылого, неживого.

– Теперь вам ясно? – выговорил Бледный. – Я не планировал таких крайностей.

– Да замолчите же!

– Я бы не прочь вести такое же безоблачное существование еще хоть миллиард лет, ни в чем себе не отказывая. О, я был всему господин!

– Вы сумасшедший!

– Передо мною все дрожали от страха. А теперь страх охватил меня, потому что умирать больше некому. Осталась всего лишь горстка людей на этом корабле. Да еще пара тысяч на Марсе. Вот почему я туда стремлюсь: на Марсе я смогу жить – если дотяну, конечно. Ведь для того, чтобы я жил, наводил страх, вел привычное существование, требуются простые смертные, а когда все они погибнут и некому будет больше умирать, господину Бледному придется умереть самому, а ему этого совсем не хочется. Поймите, жизнь встречается во Вселенной не так уж часто. Она существовала только на Земле – только там, благодаря живым людям, существовал и я. Но теперь я ослаб, совсем ослаб. Не могу даже пошевелиться. Вы должны мне помочь.

– Сумасшедший, идиот!

– До Марса целых двое суток пути, – продолжал господин Бледный в раздумье, беспомощно вытянув руки по швам. – В течение этого времени вам придется меня кормить. Если бы я мог двигаться, я бы от вас не зависел. Всего час назад у меня была немыслимая сила: только подумайте, сколько энергии перешло ко мне от всех умерших, от всего, что в одночасье погибло. Но пока я гнался за вашим кораблем, энергия рассеялась; теперь эта энергия пожирает сама себя. Нынче единственный смысл моей жизни – это вы, ваша жена, двадцать пассажиров, члены экипажа, да небольшая колония на Марсе. Как видите, весьма скудный запас, весьма скудный… – Его голос сник до вздоха; сглотнув, он продолжал: – А вы, доктор, никогда не задумывались, почему на Марсе уровень смертности за полгода существования ваших колоний не поднимался выше нулевой отметки? Да потому, что мне не разорваться, вот и все. В тот самый день, когда на Земле появилась жизнь, появился и я. Все это время я ждал случая выбраться на просторы Солнечной системы. Почему было не покинуть Землю несколькими месяцами раньше? Я все откладывал, а теперь горько сожалею. Глупец, алчный глупец.

Доктор напрягся, встал, сделал шаг назад и прислонился к стене:

– Вы не в себе.

– Вот как? Тогда взгляните-ка еще раз в иллюминатор на то, что осталось от Земли.

– Я не собираюсь вас слушать.

– Вы должны мне помочь. Решайтесь. Я положил глаз на командира. Пусть он придет первым. Скажите, что мне требуется переливание крови. Затем пассажиры, по одному, чтобы только удерживать меня на краю пропасти, чтобы только сохранять мне жизнь. Ну, а напоследок настанет, видимо, и ваш черед или вашей жены. Вы ведь все равно не рассчитывали жить вечно, правда? Но если я умру, вам не миновать такой судьбы.

– Вы бредите.

– У вас хватает дерзости полагать, что это бред? Имеете ли вы право так испытывать судьбу? Если я умру, вы все станете бессмертными. Именно об этом люди мечтали во все века, не так ли? Жить вечно. Но я вас уверяю, это будет невыносимо: один день точь-в-точь как другой, да еще чудовищный груз воспоминаний! Задумайтесь! Рассудите сами.

Доктор стоял в неосвещенной части каюты, спиной к противоположной стене.

Господин Бледный зашептал:

– Уж вы мне поверьте. Лучше умереть, когда пробьет твой час, нежели тянуть лямку миллион миллиардов лет. Не сомневайтесь. Кому, как не мне, это знать? Я почти рад, что умираю. Почти, но не совсем. Самосохранение. Ну, что скажете?

Доктор уже стоял у двери:

– Я вам не верю.

– Не уходите, – пробормотал пассажир Бледный, – вы еще пожалеете.

– Все это выдумки.

– Не дайте мне умереть… – Его голос звучал уже где-то совсем далеко, а губы едва шевелились. – Умоляю, не дайте мне умереть. Ведь я вам нужен. Во мне нуждается все живое: я наполняю жизнь смыслом, придаю ей ценность, обеспечиваю противовес. Не дайте…

Пассажир Бледный становился все меньше и тоньше, его тело таяло на глазах.

– Нет, – выдохнул он. – Нет, – прошептало движение воздуха за стенкой твердых, пожелтевших зубов. – Прошу вас…

Его ввалившиеся глаза неподвижно уставились в потолок.

Доктор вырвался из каюты, захлопнул дверь и закрутил болты. Потом он привалился к холодному металлу и опять содрогнулся от слез, вглядываясь в глубь отсека, он различил кучки людей, которые сгрудились у иллюминаторов и провожали глазами пустое пространство, где раньше была Земля. Одни ругались и сыпали проклятиями, другие плакали. Битый час он блуждал по коридорам и трапам, нетвердо держась на ногах и почти не помня себя, пока наконец не разыскал командира.

– Командир, никто не должен входить в каюту больного. У него чума. Это неизлечимо. Он лишился рассудка. Смерть наступит в течение часа. Прикажите заварить дверь.

– Что? – переспросил командир. – Да-да, конечно. Я отдам распоряжение. Непременно. Вы видели? Видели, как взорвалась Земля?

– Видел.

Они, как во сне, разошлись в разные стороны. Доктор присел рядом с женой, которая не замечала его, пока он ее не обнял.

– Не плачь, – сказал он. – Не надо. Прошу тебя, не плачь.

Ее плечи вздрагивали от рыданий. Он привлек ее к себе, хотя его самого бил озноб. Они сидели бок о бок не один час.

– Не плачь, – повторил доктор. – Думай о чем-нибудь другом. Не вспоминай Землю. Думай о Марсе, думай о будущем.

Они замерли с отсутствующими лицами, откинувшись на спинки кресел. Он закурил сигарету, но не почувствовал вкуса, передал ее жене и зажег еще одну.

– Как ты смотришь на то, чтобы оставаться моей женой еще десять миллионов лет? – спросил он.

– Я готова, – воскликнула она и, обернувшись к нему лицом, истово прижала к себе его руку. – Я с радостью!

– Правда? – спросил он.