Текст книги "Вождение вслепую"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

На макушке дерева

The Highest Branch on the Tree, 1997 год

Переводчик: Е. Петрова

Нет-нет, да и вспомню, как его звали: Гарри Рукки. На редкость неудачно для четырнадцатилетнего парня, который был учеником 9-го класса в 1934 году, собственно говоря, в любой другой год это сочетание звучало бы ничуть не лучше. Мы все писали его имя «Гаррилла» и произносили это с особым смаком. Гарри Рукки делал вид, что ему наплевать, и только еще больше задирал нос, презрительно цедя через губу: «Тупое быдло». Нам тогда и в голову не могло прийти, что его заносчивость была ответом на эти издевки: он вечно напускал на себя надменный вид и упражнялся в ехидстве, которого от природы ему досталось не так уж много. А мы на разные лады коверкали его фамилию и не забывали добавлять безобразное прозвище «Гаррилла».

Меня частенько посещает и другое воспоминание: штаны на дереве. Это зрелище маячит передо мной всю жизнь. В последние годы не забывается ни на месяц. Сказать, что я вспоминаю тот случай ежедневно, было бы преувеличением. Но уж по меньшей мере двенадцать раз в году передо мной возникает такая картина: Гарри улепетывает во все лопатки, а за ним гонится табун одноклассников (во главе со мной), чтобы сорвать с него штаны и зафитилить на самую макушку дерева; все, кто оказался на школьном дворе, помирают со смеху, а потом из окна высовывается кто-то из учителей и требует, чтобы один из нас (да хоть я, к примеру), немедленно забрался на дерево и достал заброшенные на верхний сук штаны.

– В услугах не нуждаюсь, – процедил Гарри Рукки, стоя, на погляденье всем, в одних трусах и заливаясь краской. – Вещь моя. Обойдусь без посторонней помощи.

И действительно, Гарри Рукки влез на дерево, чуть не свалился, но кое-как достал свои штаны, однако надевать не стал: он ухватился за ствол, и когда мы столпились внизу, толкая друг дружку локтями и с гоготом показывая на него пальцами, Гарри просто посмотрел на нас с какой-то непонятной ухмылкой и…

Справил малую нужду.

Да-да.

Прицельно помочился.

Толпа разъяренных подростков бросилась врассыпную, причем ни один не вернулся, чтобы залезть на дерево и стащить обидчика на землю, ибо когда мы, утирая лица и отряхивая плечи носовыми платками, начали окружать дерево, Гарри сверху заорал:

– Я выпил три стакана сока!

Мы поняли, что его боезапас не исчерпан, и, остановившись метрах в десяти, разразились эвфемизмами вместо эпитетов, как учили нас мамы и папы. Все-таки тогда было другое время, другая эпоха, и правила приличия еще чего-то стоили.

Гарри Рукки не стал натягивать штаны сидя на дереве, он даже не спрыгнул на землю, хотя во двор вышел сам директор и велел ему идти домой; все это время мы стояли поодаль, но ясно слышали, как директор кричал, обращаясь к Гарри, что, мол, путь свободен и можно слезать. Гарри Рукки только покачал головой: не дождетесь! Директор топтался под деревом, а мы стали ему кричать, чтобы он был начеку, потому что Гарри Рукки вооружен и очень опасен, заслышав это, директор, как ужаленный, отскочил назад.

Короче, Гарри Рукки так и не спустился, вернее, никто этого не видел, а мы, устав ждать, разошлись по домам.

Потом болтали, будто он слез уже в сумерках, а то и под покровом ночи, когда поблизости не осталось ни души.

Как бы то ни было, инородного предмета на макушке дерева утром уже не оказалось, а вместе с ним исчез и Гарри Рукки.

Он так и не вернулся. Не стал кляузничать. Его родители тоже не стали строчить жалобы на имя директора. Никто из одноклассников не знал его адреса, а в школьной канцелярии с нами разговаривать отказались, так мы его и не нашли, хотя, наверно, в глубине души теплилось чувство, что надо бы повиниться и сказать, чтобы он возвращался в школу. Впрочем, все считали, что он больше не появится. Никто бы не простил такую омерзительную выходку. Шли дни, Гарри так и не давал о себе знать, а кое-кто из нас, лежа без сна по ночам, размышлял, каково было бы ему самому остаться средь бела дня без штанов и карабкаться за ними на дерево. Признаюсь, от таких мыслей можно было долго метаться в постели, сбивая в ком простыню, и мутузить кулаками подушку. Многие из нас даже отводили глаза – избегали смотреть на это дерево.

Но задумался ли хоть кто-нибудь о возможных последствиях? Не бросило ли кого-нибудь в пот от сознания неминуемой опасности: ведь если загреметь ночью с дерева, то потом костей не соберешь? Достало ли у кого-нибудь воображения представить, что Гарри мог в отчаянии просто броситься вниз – с теми же трагическими последствиями? Пришло ли хоть кому-то на ум, что отец мальчишки в этом случае больше не сможет работать, а мать сопьется? Мы не мучили себя подобными вопросами, а если и мучили, то помалкивали, поскольку совесть была нечиста. Всем известно, что гром гремит только тогда, когда молния, открыв ему дорогу, прячется от непродолжительных, но слишком горячих воздушных оваций. Гарри Рукки, чьи родители ни разу не появлялись в школе, исчез с раскатами грома, которые было дано услышать только нам, мелким хулиганам из девятого класса, когда мы по ночам ворочались без сна.

Так бесславно завершился хороший, в сущности, год. Мы окончили среднюю школу и стали учиться в другом здании, где располагались старшие классы, а через пару лет, проходя мимо школьного двора, я с облегчением заметил, что злополучное дерево спилили, потому что ветви начали сохнуть. Мне совершенно не хотелось, чтобы другое поколение школяров в один прекрасный день разглядело призрак штанов, заброшенных оравой идиотов на самый верхний сук.

Однако я опережаю события.

Вы спросите: за что мы так наказали Гарри Рукки? Неужели это был отъявленный негодяй, которого следовало опалить нашим праведным гневом, самонадеянно подвергнуть этакому полураспятию на страх ближним и запятнать тем самым доброе имя школы – потому что наши родители еще долго вспоминали: «Тридцать четвертый год? Это когда?…» А мы отвечали, не давая им договорить: «Да ладно вам, не могли же мы засунуть Рукки в брюки».

Итак, в чем заключалось страшное преступление Г.Р.?

Никакого секрета здесь нет. Такое из года в год случается во всех школах, да и не только в школах. Просто наш случай выбивался из общего ряда.

Во-первых, Гарри Рукки был умнее всех.

Чем не преступление?

Во-вторых – и это еще более серьезное преступление – он никогда не пытался казаться выше, чем на самом деле.

Помню, как пару лет назад у моего дома тормознул суперновый «ягуар» с 12-цилиндровым двигателем и знакомый актер, сидевший за рулем, прокричал во все горло: «Завидуй!».

Так вот, Гарри приехал в наш город откуда-то из восточных штатов (как, впрочем, и все мы) и с первого дня, с первого часа стал кичиться своим IQ. На каждом уроке, будь то в утреннюю или вечернюю смену, он постоянно тянул руку – хоть назначай такого знаменосцем, его пронзительный голос бил по ушам, и всякий раз, когда учитель кивал в сторону Гарри, ответ, как назло, оказывался правильным. В первый же день он всех нас просто достал – мы исходили желчью. Даже странно, что с него не сорвали брюки гораздо раньше. Поначалу мы остерегались: вся школа знала, как в спортзале он надел боксерские перчатки и расквасил носы трем или четырем обидчикам, после чего учитель выставил всех на улицу и велел сделать шесть кругов вокруг квартала, чтобы охладить страсти.

Провалиться мне с потрохами на этом самом месте… да вы, наверно, сами догадались, но тем не менее: когда мы на последнем издыхании заканчивали пятый круг и, можно сказать, харкали кровью, нас всех обошел Гарри Рукки, свеженький, как бутон, даже не вспотевший – он с легкостью пробежал дополнительный круг, чтобы только утереть нос остальным.

К концу второго дня он так ни с кем и не подружился. Никто к нему даже не подошел. По молчаливому согласию было решено, что любой, кто приблизится к этому выскочке, получит от одноклассников по первое число, когда поблизости не будет учителей.

Гарри Рукки так и ходил из дома в школу и обратно в гордом одиночестве, с видом знатока, который прочел все мыслимые книги и, что совсем уж непростительно, запомнил каждое слово; если на уроке кто-то мямлил, запинался или умолкал, у него всегда был готов ответ на любой вопрос.

Догадывался ли Гарри Рукки, что его ждет экзекуция? Если да, то эта мысль вызывала у него только усмешку. Вечно он улыбался и посмеивался, изображал, что не держит зла, но нас было не пронять. Мы делали домашние задания по вечерам, а он – прямо на уроке, за пять минут до звонка, после чего с довольной физиономией откидывался на спинку парты и наслаждался своим превосходством, заодно давая отдых голосовым связкам.

Затемнение. Наплыв.

Жизнь разбросала нас в разные стороны.

Прошло сорок лет, и Гарри Рукки вспоминался уже не раз в два месяца, а раз в два года. Как-то я оказался проездом в Чикаго и решил прогуляться пешком, чтобы скоротать пару часов, оставшихся до пересадки на Нью-Йорк. Навстречу мне попался незнакомец, который едва не прошел мимо, но в последний момент замер как вкопанный и повернулся ко мне.

– Сполдинг? – осведомился он. – ДугласСполдинг?

Теперь и я замер на месте и, честно скажу, похолодел от ужаса, потому что столкнулся с призраком. По спине побежали мурашки. Кивнув в ответ, я внимательно разглядел прохожего. Он был одет в превосходный темно-синий костюм и шелковую рубашку с галстуком неброской расцветки. Темные волосы слегка тронула седина, от него веяло легким ароматом дорогого одеколона. Незнакомец протянул мне ухоженную руку:

– Гарри Рокки, – представился он.

– Не припоминаю… – смешался я.

– Вы, если не ошибаюсь – Дуглас Сполдинг?

– Совершенно верно…

– Средняя школа города Берендо, выпуск тридцать пятого года. Правда, сам я до выпуска не доучился.

– Гарри! – Я так и не заставил себя выговорить его фамилию: она комом застряла у меня в горле.

– Вы все меня запомнили как Рукки. Гарри Рукки. Но я сменил фамилию на Рокки – это было в тридцать пятом году, в самом конце весны.

После того, как влез на дерево, отметил я про себя.

Из-за угла налетел чикагский ветер.

А вместе с ним – запах мочи.

Я повертел головой. Лошадей вблизи не обнаружилось. Собак тоже.

Передо мной стоял один лишь Гарри Рокки, он же Гарри Рукки, который ждал каких-то признаний.

Пришлось быстро пожать ему пятерню, однако я тут же отпрянул, словно меня дернуло током.

– Подумать только, – сказал он. – До сих пор шарахаешься, как от чумы.

– Нет, что ты, просто…

– Отлично выглядишь, – поспешно вставил он. – Сразу видно: состоявшийся человек. Это приятно.

– Ты тоже, – сказал я, избегая смотреть на его аккуратные ногти и до блеска начищенные туфли.

– Не жалуюсь, – скромно ответил он. – Куда направляешься?

– В Институт изобразительных искусств. У меня два часа до поезда. Всегда хожу в этот музей полюбоваться огромным полотном Сера.

– Сера действительно поражает своими размерами. Грандиозная работа. Могу немного проводить, если не нарушу твои планы.

– Ничуть! Конечно, присоединяйся.

Дальше мы пошли вместе, и он сказал:

– Поговорить толком не удастся – мне нужно в контору, это как раз по пути. Огласи-ка свой послужной список – все-таки мы давние знакомые.

На ходу я рассказал ему о себе, не вдаваясь в подробности, и поэтому закруглился довольно быстро. Пишу книги в свое удовольствие, пользуюсь некоторой известностью, до всемирной славы еще далеко, но читатели есть по всей стране, семья не бедствует.

– Пожалуй, это все, – заключил я. – Если коротко. Вот такой послужной список.

– Ну, поздравляю, – сказал он, одобрительно кивая, причем, как мне показалось, совершенно искренне. – Молодец.

– А у тебя что слышно? – спросил я.

– Как сказать… – нехотя начал он. Мне никогда не доводилось видеть его в замешательстве. Он посмотрел куда-то в сторону, на фасад ближайшего дома, и, похоже, занервничал. Проследив за направлением его взгляда, я прочел:

ГАРРИ РОККИ И ПАРТНЕРЫ

ПЯТЫЙ-ШЕСТОЙ ЭТАЖ

Теперь уже он перехватил мой взгляд и закашлялся.

– Так уж вышло… Я вовсе не собирался… Просто нам было по пути…

– Вот это да! – вырвалось у меня. – Солидное здание. Неужели твое?

– Мое. Сам отстроил, – признался он, немного повеселев, на его лице промелькнуло мальчишеское выражение, которое перенесло меня в юность, на сорок лет назад. – Не слабо, да?

– Просто класс, – выдавил я.

– Ну, не стану отнимать у тебя время – иди любуйся своим Сера. – Он пожал мне руку. – Хотя постой. Почему бы и нет? Давай заглянем – буквально на минуту. А потом я тебя отпущу. Идет?

– Что ж, можно, – согласился я.

Он закивал, взял меня за локоть и, распахнув дверь, провел в необъятный, облицованный мрамором вестибюль метров тридцати в поперечнике, с двадцатиметровыми сводами; в самом центре был устроен вольер с низкорослой, но пышной тропической растительностью, среди которой порхали экзотические птицы, а над этим великолепием гордо возвышался один-единственный ориентир.

Это было какое-то дерево, вымахавшее метров на семнадцать-восемнадцать – клен? дуб? каштан? или что-то совсем другое? Не берусь определить – ветви оказались совершенно голыми. Его даже нельзя было назвать осенним: оно не сохранило ни одного охристо-желтого листа. Нет, над ковром тропической зелени торчало сиротливое зимнее дерево, которое каждой веткой, каждым сучком тянулось к стеклянному небу.

– Красотища, верно? – Гарри Рокки не сводил с меня глаз.

– Необычно, – сказал я.

– А помнишь, как Попрыгун, учитель физкультуры, гонял нас кругами по улице, чтоб неповадно было нарушать дисциплину?

– Нет, что-то не помню…

– Все ты помнишь, – непринужденно бросил Гарри Рокки, разглядывая небесный свод потолка. – До тебя дошло, какая у меня была задумка?

– Всех обогнать. Ты вырывался вперед и пробегал шесть кругов. Приходил к финишу первым и даже не задыхался. Да, теперь припоминаю.

– Ничего до тебя не дошло. – Гарри изучал высокую стеклянную крышу. – Я и не думал нарезать круги. Просто ждал удобного момента и прятался за какой-нибудь машиной, стоявшей у тротуара, а когда толпа выходила на последний круг – выскакивал из своего укрытия и мчался впереди всех, чтобы утереть вам нос.

– К этому и сводилась твоя задумка? – переспросил я.

– Залог моего успеха, – пояснил Гарри. – В нужный момент выскочить из укрытия.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал я.

– Вот так, – сказал он, разглядывая карнизы внутреннего дворика.

Мы постояли молча, как паломники в ожидании чуда. Если оно и произошло, я этого не определил. В отличие от Гарри Рокки. Воздев кверху нос и подняв брови, он осмотрел дерево и спросил:

– Ничего не замечаешь?

Я тоже задрал голову:

– Нет, ничего.

– Выше смотри, – подсказал Гарри.

– Не вижу.

– Странно. – Гарри Рокки едва слышно фыркнул. – Почему же мне так хорошо видно?

Я решил не уточнять.

Мы смотрели на одно и то же дерево, торчавшее посреди вольера в центре вестибюля корпорации Гарольда Рокки «Дальновидные инвестиции».

Что там было разглядывать – штаны, повисшие на верхнем суку?

Как ни странно, я их увидел.

А ведь на дереве ничего не было. То есть верхний сук был, но никаких предметов одежды не было.

Наблюдая со стороны, Гарри Рокки будто читал мои мысли.

– Спасибо, – негромко произнес он.

– Кому? За что? – не понял я.

– Спасибо вам всем за то, что вы сделали, – сказал он.

– А что мы сделали? – притворно удивился я.

– Сам знаешь, – все так же негромко ответил он. – Спасибо – и все тут. Пойдем-ка.

Не успел я сказать и слова против, как он привел меня в мужской туалет и вопросительно поднял брови: мол, не нужно ли воспользоваться? Я почувствовал – нужно.

Расстегнув молнию, Гарри окропил белоснежный фаянс.

– Ты не поверишь, – улыбнулся он. – Каждый раз, когда хочу отлить, вспоминаю тот случай сорокалетней давности: как вы столпились вокруг дерева, а я сверху вас описал. Дня не проходит, чтобы не вспомнить. И тебя, и твоих дружков, и эту мощную струю.

Оцепенев, я так и не смог выдавить ни капли.

А Гарри сделал свое дело, застегнул молнию и задумчиво изрек:

– Самый счастливый день в моей жизни.

Болотные страсти

A Woman Is a Fast-Moving Picnic, 1997 год

Переводчик: Е. Петрова

Разговор шел о женщинах – и вообще, и в частности.

Дело было в питейном заведении Гибера Финна, которое, правда, частенько бывает закрыто, однако располагает к приятной беседе; ну, а сам городок называется Килкок (извините за невольную рифму) – это в графстве Килдэйр, на реке Лиффи, к северу от Дублина, вдалеке от столичных пределов.

Так вот: в этом пабе, который в тот день был открыт, но не то чтобы набит битком, речь действительно шла о женщинах. Все другие темы были уже исчерпаны – лошади, собачьи бега, сравнительные достоинства пива и крепких напитков, стервы-тещи, от которых просто спасу нет – и разговор естественным образом вернулся к женщинам как таковым, то есть к тем, которых в нужный момент рядом нет. А если есть, то одетые.

Каждый собеседник вторил предыдущему, каждый следующий соглашался с первым.

– Одно из рук вон плохо, – говорил Финн, подогревая страсти. – Во всей Ирландии не сыщешь сухого клочка земли, где можно при желаниилечь и с облегчениемвстать.

– Это ты удачно вставил, прямо в очко, – поддержал почтмейстер Тимулти, отлучившийся со службы, чтобы по-быстрому пропустить стаканчик (на почте в очереди стояло каких-то человек десять, никак не более). – Кругом дороги, священник бдит, жена следит. Где, спрашивается, человеку заняться физической подготовкой, чтобы его советами не замучили?

– Всюду болота, – добавил Нолан, – места плоские, что блин. Ни дать ни взять.

– Перепихнуться негде, – без затей высказался Риордан.

– Да мы о том и речь ведем, сколько ж можно? – неодобрительно прервал его Финн. – Тут загвоздка в другом: как нам быть-то?

– Для начала разогнать тучи, а потом – священников, – предложил Нолан.

– Вот это будет праздник, – дружно загалдели все присутствующие и выпили до дна.

– Как тут не вспомнить случай с Хулигэном, – сказал Финн, вновь наполняя стаканы и кружки. – Полагаю, те события еще не стерлись из памяти?

– Ну и что с того, расскажи, Финн!

– Дело было так. Этот Хулигэн окрутил одну деваху: с виду, конечно, не подарок, но и не так, чтобы мешок гнилой картошки. Повел он ее за город, где болото слегка подсохло, да и говорит: стань-ка вот туда, на кочку. Если не провалишься – я за тобой. Ну, она шаг сделала, повернулась, чтоб его позвать – тут ее и засосало! А ведь он к ней даже пальцем притронуться не успел. Пока собирался крикнуть: «Назад!» – ее и засосало.

– На самом-то деле, – вмешался Нолан, – Хулигэн бросил ей петлю, чтоб затянула вокруг пояса, а эта малохольная возьми да и накинь ее на шею. Уж как он тянул – едва не задушил. Но у тебя занимательней выходит, Финн. Кстати, об этой истории даже песню сложили!

И Нолан запел, а другие подтягивали, когда могли вспомнить слова:

 
Констебли вчера отписали в столицу,
Как зыбкая топь схоронила девицу.
Милок ее, Хулигэн, местный балбес,
Повел нашу Молли в болотистый лес.
Там платье сорвал с нее вместе с бельишком,
Но Молли противилась, видно, не слишком.
Вконец разомлев, опустилась на спину,
Да так нагишом и попала в трясину.
Захлюпала жижа под кряканье уток,
И Молли-бедняжке пришлось не до шуток.
А старый кабан, что по лесу бежал,
Скупую кабанью слезу не сдержал…
 

– Там еще куплеты есть, – сказал Нолан. – Сам-то Хулигэн после того случая умом повредился. Оно и понятно: все рассчитал, а дело сорвалось. С той поры он даже на мостовую ступить боится – десять раз ногой потрогает, чтоб не затянуло. Давайте я дальше спою.

– Ни к чему это! – вскричал Дун: росту в нем было метра полтора, но когда ему случалось бывать в присутственных местах, он раньше всех выскакивал из зала, пока не заиграли государственный гимн. По этой причине его прозвали «гимнаст». Теперь он возвысил голос и, привстав на цыпочки, в знак протеста размахивал кулаками. – Хватит разводить эту бодягу! Изо дня в день одно и то же – а дело не двигается! Допустим, в наши края потоком хлынет женский пол – что нам тогда делать, как забиться в укромную щелку?

– И то верно, – согласился Финн. – Господь Бог посылает ирландцу искушение, а потом – сразу лишение.

– Муки мученические, – подхватил Риордан. – Я постоянно хожу в киношку, в «Гэйети», беру билет на вечерний сеанс, в последний ряд, но даже там нет возможности себе потрафить!

– В «Гэйети»? – ужаснулся от воспоминаний Нолан. – Чур меня! Как-то раз пришел я посреди сеанса и в темноте нащупал девчонку. Шустрая попалась, трепетала, словно форель в ручье. А как свет зажгли, посмотрел, с кем связался – ну, старая кикимора, честное слово. С горя напился до умертвия. Пропади она пропадом, эта киношка «Гэйети». Идешь туда с мечтой, а потом кошмары снятся!

– Значит, больше некуда податься с низменными целями, кроме как на топь, где и утонуть недолго. Вот скажи, Дун, – обратился к нему Финн, – есть ли у тебя на сей счет какие-нибудь мысли? Ты хоть ростом и не вышел, зато башка здоровенная.

– Мысли есть! – Дун не мог стоять без движения: его кулаки рубили воздух, пальцы выводили причудливую вязь, а сам он пританцовывал под воображаемую музыку. – Согласитесь, здешние болота – это единственное место, куда еще не ступала своими изящными ножками Святая церковь. Но с другой стороны, это также единственное место, где девушка, существо забитое и бестолковое, может испытать свою волю, чтобы понять, достанет ли у нее сил не опуститься на самое дно. Верно говорят: если засосет– не видать ей могилы на кладбище. А теперь слушайте внимательно!

Дун сделал паузу, чтобы все уставились на него и навострили уши.

– Нам нужен гений науки, великий стратег, который, решив заново сотворить мир, сразу приступит к телу. Есть лишь один человек, кому по плечу такая задача: это – я!

– Ты?! – вскричали все в один голос, как от удара под вздох.

– Молоток у меня есть, – сказал Дун. – А вы несите гвозди.

– Картинку прибить, – съязвил Финн, – да поровнее.

– Прежде чем сюда идти, я ковал победу, – продолжал Дун, который спал до полудня, а в три часа снова лег в постель, чтобы обрести необходимый душевный настрой и пересмотреть наши судьбы. – Мы чешем языки и расшатываем нервы, пока на небе готовится взойти луна, а хищные топи замирают в ожидании добычи. За порогом этого паба брошены наши велосипеды – капища спиц и рулей. Когда наступит момент истины, каждый из нас должен вскочить в седло и отправиться на болота, чтобы вбить вешки и натянуть бечеву, раз и навсегда. Горячая кровь и горячительная влага помогут нам составить на будущее план местности, отметить неприступные и обманчиво безобидные участки, а также провести хронометраж утопления, чтобы впоследствии приходить в те же места, но уже твердо зная, что позади фермы Доули тянется открытый луг, на котором, если замешкаешься, будешь погружаться в трясину со скоростью два-три дюйма в минуту. А еще дальше лежит выгон Лиэри, где коровам нужно пошевеливаться, чтобы их не затянуло в болото – они даже пасутся на ходу. Куда как полезно будет запомнить, какие плашки надо обходить стороной и где искать твердую почву!

– Ай да молодец! – вырвался у всех и каждого вздох восхищения. – Это дело нужное!

– Так чего мы ждем? – Дун устремился к дверям. – Допивайте – и в седло. Неужели мы и дальше будем прозябать в сомнениях? Или наконец-то сыграем с Всевышним, так сказать, на его поле?

– На поле! – Завсегдатаи выпили по последней.

– К Всевышнему! – решили они, и Дуна волной вынесло за порог.

– Мы закрываемся! – прокричал Финн, благо в пабе никого не осталось. – Закрываемся!

У Дуна развевались на ветру фалды пиджака; можно было подумать, впереди ждет свидание с небесами, а сзади гонится Люцифер, однако, вылетев на дорогу, Дун ухитрялся показывать носом то в одну сторону, то в другую, как заправский краевед:

– Это земли Флэгерти. Жуткая топь. Затягивает аж на фут в минуту. Если кто зазевался – потом ищи-свищи.

– Ну и ну! – протянул кто-то из велосипедистов, обливаясь потом. – Тут бы и сам Иисус Христос не перешел, как посуху!

– Да уж, он бы в наших краях был един в двух лицах: первый и последний, а между ними – никого! – добавил Финн, который успел догнать кавалькаду.

– Куда мы едем-то, Дун? – отдуваясь, спросил Нолан.

– Скоро узнаете! – Дун переключил скорость.

– А когда доберемся до места, – начал Риордан, которого осенила внезапная мысль, – и станем производить хронометраж, кто у нас будет за бабу?

– Вот-вот, кто именно? – забеспокоились остальные, когда велосипед Дуна свернул с дороги и высек колесами сноп искр. – Не мы же, в самом-то деле?

– Спокойно! – отозвался Дун. – Один из нас только притворится бедной девушкой, обманутой девой, куртизанкой…

– Вавилонской блудницей? – подсказал Финн.

– Кто ж на это пойдет?

– Тот, кто показывает вам задницу! – прокричал Дун, вырываясь вперед. – Конечно, я!

– Ты?

Среди велосипедистов едва не образовалась куча-мала.

Предвидя такую опасность, Дун повысил голос:

– Если все сойдет гладко, готовьтесь к новым сюрпризам! А теперь, бога ради, тормозите! Приехали!

Незадолго до их прибытия здесь прошел дождь, но поскольку дожди шли постоянно, этого никто не заметил. Теперь тучи расползлись в разные стороны, как театральный занавес, и явили миру: лежащий между лесом и проселочной дорогой выпас Браннагэна, который начинался в туманной дымке и уходил в молоко.

– Браннагэновы земли! – Велосипедисты остановились как вкопанные.

– Здесь витает тайна, чуете? – прошептал Дун.

– И впрямь витает, – шепнул кто-то в ответ.

– Одобряете мой дерзновенный замысел?

– Бегом – марш! – Таково было общее решение.

– Уж не сдрейфил ли ты, Дун?

– Какие могут быть изыскания, если первопроходец помчится по этой топи, словно нахлестанный бык? Тут нужны двое, чтоб идти след в след. Я, как и обещал, буду за женщину. Но мне требуется напарник – один из вас.

Велосипедисты, не спешиваясь, попятились назад.

– Ты со своими научными методами отвадишь нас и от пива, и от джина, – заметил Финн.

– А как добиться правдоподобия – верно я выразился, скажи, Дун? Напарнику трудновато будет представить тебя дамочкой.

– Может, ради такого дела, – надумал Риордан, – привести сюда какую ни на есть тетку? Да хоть из монашек…

– Только не монашку! – в ужасе шарахнулись остальные.

– Можно и чью-нибудь жену, – предложил Дун.

– Жену? – Ужас достиг предельной точки.

Приятели вогнали бы его в землю, как острый кол, не знай они, что он – завзятый шутник.

– Ну, хватит! – вмешался Финн. – У кого есть карандаш и бумага для записи цифр и обозначения смертельно опасных участков?

Все как один тихо ругнулись.

Никому не пришло в голову захватить карандаш и бумагу.

– Вот черт, – забормотал Риордан. – Придется восстанавливать цифры по памяти, когда вернемся в паб. Ладно, ступай вперед, Дун. А мы тут быстренько подберем исполнителя мужской роли – он пойдет следом.

– Была – не была! – Дун швырнул на землю велосипед, прочистил горло, смачно сплюнул и стал шаг за шагом, балансируя локтями, продвигаться по бескрайней предательской жиже, которая поглотила не одну любовную парочку.

– С чего это нас на глупости потянуло? – всхлипнул Нолан, прослезившись от мысли, что распрощался с Дуном навеки.

– Но каков герой! – утешил его Финн. – Разве мы отважимся прийти сюда со сговорчивой бабенкой, если не будем знать, что лучше: тянуть или дергать, рухнуть или устоять, предаться любви или еще одну ночь терпеть тесноту в пижамных штанах?

– Носки промокли! – посетовал Дун, удалившись на изрядное расстояние и напрочь отрезав себе путь к спасению. – Но я не сдаюсь!

– Ты дальше зайди, – посоветовал Нолан.

– Видали?! – возмутился Дун. – Сперва говорит: «На глупости потянуло», а теперь гонит на минное поле! Я и так еле ноги передвигаю.

Через некоторое время Дун вдруг завопил:

– Ой, в лифт попал! Книзу тащит!

Отчаянно размахивая руками, он старался удержать равновесие.

– Пиджак сбрось! – заорал Финн.

– А?

– Избавься от помех, дружище!

– А?

– Кепку долой!

– Кепку? Обалдел, что ли? Кепка-то при чем?

– Тогда штаны сними! И разуйся! Как будто готовишься к Главному Делу, даром что кругом сырость.

Не желая лишаться кепки, Дун сражался с пиджаком и ботинками.

– Засекаем время! – скомандовал Нолан. – Ты уж исхитрись, Дун: развяжи шнурки и галстук, а иначе мы так и не узнаем, что с себя успеет сдернуть баба и насколько продвинется наш брат, пока их не затянет с головой. Надо же понять, успеем мы или не успеем «вкусить наследье плоти». Неужто его и вправду «сном кончаешь»? Или лучше будет «такой развязки не жаждать»? [33]33
  «Надо же понять, успеем мы или не успеем „вкусить наследье плоти“. Неужто его и вправду „сном кончаешь“? Или лучше будет „такой развязки не жаждать“?»– Ср.:
…Умереть, уснуть —И только, и сказать, что сном кончаешьТоску и тысячу природных мук,Наследье плоти – как такой развязкиНе жаждать? Умереть, уснуть. – Уснуть!И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность,Какие сны приснятся в смертном сне…  У. Шекспир. Гамлет. Пер, с англ. М. Лозинского / Полное собрание сочинений в 8-ми томах: Т. 6. М., 1960. С.71.


[Закрыть]

– Кто это сном кончает? Чтоб тебе повылазило! – огрызнулся Дун.

Извергая проклятья и бранные эпитеты, от которых раскалился воздух, он приплясывал на трясине и между делом умудрился сбросить пиджак, потом рубашку, галстук, уже готов был спустить штаны и затмить лунную округлость, когда прогремел небесный глас, разнесшийся горным эхом, как будто на землю неведомо откуда рухнула гигантская наковальня.

– Что здесь происходит? – прогремел этот самый голос.

Тут каждого из мятежников сковали ледяные оковы греха.

Дун, готовый провалиться сквозь землю, как сортовая картофелина, тоже застыл каменным истуканом.

Застыло даже само время, потому что над болотом опять зарокотал громоподобный голос, от которого лопались барабанные перепонки. Луна поспешила укрыться в тумане.

– Я вас спрашиваю: какого черта вы тут делаете? – вопрошал трубный глас.

Дюжина голов повернулась в сторону Судного дня.

На дорожном пригорке стоял преподобный О'Мэлли, опустив карающую десницу на свой велосипед, который от этого стал похож на смущенного, тщедушного отрока.

Отец О'Мэлли опять сотряс окрестности:

– Вот ты, и ты, и ты! До чего вы дошли?

– Я лично дошел до исподнего, – пропищал Дун голосом флейты-пикколо и робко добавил: – Отец…

– Вылезай! – перебил священник, делая взмахи рукой, словно косил траву. – Убирайтесь! – повторял он. – Прочь, прочь, прочь! Черт, черт, черт! – И, как одержимый, согнал бунтарей в кучку, обрушив на них потоки лавы, под которыми можно было похоронить целую деревню и уничтожить все живое.

– Прочь с глаз моих! Убирайтесь, негодяи! Сидите в четырех стенах и думайте о душе. И чтобы каждый притащил свою задницу ко мне на исповедь шесть раз подряд, не пропуская ни одного воскресенья, и так еще десять лет. Ваше счастье, что этот позор узрел я сам, а не епископ, не монашки – сладкие пташки, хотя отсюда до Мейнута рукой подать, и не юные чада из деревенской школы. Дун, подтяни носки!

– Уже подтянул, – сказал Дун.

– Последний раз говорю: вылезай!

Греховодникам ничто не мешало броситься врассыпную, но они, обезумев от страха, вцепились в свои велосипеды и только прислушивались.