сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)
– По той же причине я однажды отпустил бабочку. Она села мне на руку. Я вполне мог раздавить ее. Но я не сделал этого. Не сделал потому, что знал: через десять минут или через час какая-нибудь птица поймает и съест ее. Поэтому я дал ей улететь. Но черепахи?! Они валяются на задворках и живут вечно. Поэтому я взял кирпич – и я жалел об этом многие месяцы. Может быть, и сейчас еще жалею. Смотрите…
Его руки дрожали.
– Ладно, – сказал Байес. – Но какое, черт возьми, все это имеет отношение к тому, что ты оказался сегодня здесь?
– Что? Как какое отношение?! – закричал Бутс, глядя на него, как будто это он , Байес, сошел с ума. – Вы что, не слушали? Отношение!.. Бог мой, я ревнив! Ревнив ко всему! Ревнив ко всему, что работает правильно, ко всему, что совершенно, ко всему, что прекрасно само по себе, ко всему, что живет и будет жить вечно, мне безразлично что! Ревнив!
– Но ты же не можешь ревновать к машинам.
– Почему нет, черт побери! – Бутс схватился за спинку сиденья и медленно подался вперед, уставившись на осевшую фигуру в высоком кресле там, посреди сцены. – Разве в девяноста девяти случаях из ста машины не являются более совершенными, чем большинство людей, которых вы когда-либо знали? Разве они не делают правильно и точно то, что им положено делать? Сколько людей вы знаете, которые правильно и точно делают то, что им положено делать, хотя бы наполовину, хотя бы на одну треть? Эта чертова штука там, на сцене, эта машина не только выглядит совершенно, она говорит и работает, как само совершенство. Больше того, если ее смазывать, вовремя заводить и изредка регулировать, она будет точно так же говорить, и двигаться, и выглядеть великой и прекрасной через сто, через двести лет после того, как я давно уже сгнию в могиле. Ревнив? Да, черт возьми, я ревнив!
– Но машина не знает этого…
– Я знаю. Я чувствую! – сказал Бутс. – Я, посторонний наблюдатель, смотрю на творение. Я всегда за бортом. Никогда не был при деле. Машина творит. Я нет. Ее построили, чтобы она правильно и точно делала одну-две операции. И сколько бы я ни учился, сколько бы я ни старался до конца дней своих делать что-нибудь – неважно что, – никогда я не буду столь совершенен, столь, прекрасен, столь гарантирован от разрушения, как эта штука там, этот человек, эта машина, это создание, этот президент…
Теперь он стоял и кричал на сцену через весь зал.
А Линкольн молчал. Машинное масло капля за каплей медленно собиралось в блестящую лужу на полу под креслом.
– Этот президент, – заговорил снова Бутс, как будто до него только сейчас дошел смысл случившегося. – Этот президент. Да, Линкольн. Разве вы не видите? Он умер давным-давно. Он не может быть живым. Он просто не может быть живым. Это неправильно. Сто лет тому назад – и вот он здесь. Его убили, похоронили, а он все равно живет, живет, живет. Сегодня, завтра, послезавтра – всегда. Так что его зовут Линкольн, а меня Бутс… Я просто должен был прийти…
Он затих, уставившись в пространство.
– Сядь, – тихо сказал Байес.
Бутс сел, и Байес кивнул охраннику:
– Подождите снаружи, пожалуйста.
Когда охранник вышел и в зале остались только он, и Бутс, и эта неподвижная фигура, там, в кресле, Байес медленно повернулся и пристально, в упор посмотрел на убийцу. Тщательно взвешивая каждое слово, он сказал:
– Хорошо, но это не все.
– Что?
– Ты не все сказал, почему ты сегодня пришел сюда.
– Я все сказал.
– Это тебе только кажется, что ты все сказал. Ты обманываешь сам себя. Но все это в конечном итоге сводится к одному. К одной простой истине. Скажи, тебе очень хочется увидеть свое фото в газетах, не так ли?
Бутс промолчал, лишь плечи его слегка выпрямились.
– Хочешь, чтобы твою физиономию разглядывали на журнальных обложках от Нью-Йорка до Сан-Франциско?
– Нет.
– Выступать по телевидению?
– Нет.
– Давать интервью по радио?
– Нет!
– Хочешь быть героем шумных судебных процессов? Чтобы юристы спорили, можно ли судить человека за новый вид убийства…
– Нет!
– …то есть за убийство человекоподобной машины?..
– Нет!
Байес остановился. Теперь Бутс дышал часто: вдох-выдох, вдох-выдох. Его глаза бешено бегали по сторонам. Байес продолжал:
– Здорово, не правда ли: двести миллионов человек будут говорить о тебе завтра, послезавтра, на следующей неделе, через год!
Молчание.
– Продать свои мемуары международным синдикатам за кругленькую сумму?
Пот стекал по лицу Бутса и каплями падал на ладони.
– Хочешь, я отвечу на все эти вопросы, а?
Байес помолчал. Бутс ждал новых вопросов, нового напора.
– Ладно, – сказал Байес. – Ответ на все эти вопросы…
Кто-то постучал в дверь.
Байес вздрогнул.
Стук повторился, на этот раз настойчивей и громче.
– Байес! Это я, Фиппс! Открой мне дверь!
Стук, дерганье, потом тишина.
Байес и Бутс смотрели друг на друга, как заговорщики.
– Открой дверь! Ради бога, открой мне дверь!
Снова бешеный барабанный грохот, потом опять тишина. Там, за дверью, Фиппс дышал часто и тяжело. Его шаги отдалились, потом стихли. Наверное, он побежал искать другой вход.
– На чем я остановился? – спросил Байес. – Ах, да. Ответ на все мои вопросы. Скажи, тебе ужасно хочется приобрести всемирную телекинорадиожурнальногазетную известность?
Бутс раскрыл рот, но промолчал.
– Н-Е-Т, – раздельно, по буквам произнес Байес.
Он протянул руку, достал из внутреннего кармана бумажник Бутса, вытащил из него все документы и положил пустой бумажник обратно.
– Нет? – ошеломленно спросил Бутс.
– Нет, мистер Бутс. Не будет фотографий. Не будет телепередач от Нью-Йорка до Сан-Франциско. Не будет журналов. Не будет статей в газетах. Не будет рекламы. Не будет славы. Не будет почета. Веселья. Самосожаления. Покорности судьбе. Бессмертия. Абсурдных рассуждении о власти автоматов над людьми. Великомученичества. Временного возвышения над собственной посредственностью. Сладостных страданий. Сентиментальных слез. Судебных процессов. Адвокатов. Биографов, превозносящих вас до небес через месяц, год, тридцать лет, шестьдесят лет, девяносто лет. Двусмысленных сплетен. Денег. Не будет. Нет.
Бутс поднимался над креслом, как будто его вытягивали на веревке: он был смертельно бледен, словно невидимой рукой его умыли белилами.
– Я не понимаю. Я…
– Вы заварили всю эту кашу? Да. Но ставка ваша бита. И я испорчу ваше представление. Потому что теперь, мистер Бутс, когда все уже сказано и сделано, когда все аргументы исчерпаны и все итоги подведены, вы просто не существующее и никогда не существовавшее ничтожество. И таковым вы и останетесь: маленьким и посредственным, подленьким, дрянным и трусливым. Вы коротышка, Бутс, и я буду мять, давить, сжимать, дубасить вас, пока вы не станете еще на дюйм короче, вместо того чтобы помогать вам возвыситься и упиваться своим трехметровым ростом.
– Вы не посмеете! – взвизгнул Бутс.
– О нет, мистер Бутс, – тотчас ответил Байес почти счастливым голосом. – Я посмею. Я могу сделать с вами все, что захочу. Больше того, мистер Бутс, ничего этого никогда не было.
Стук возобновился. Теперь стучали в запертую дверь за кулисами.
– Байес, ради бога, откройте мне дверь! Это Фиппс! Байес! Байес!
Очень спокойно, с великолепным самообладанием Байес ответил:
– Одну минуту.
Он знал, что через несколько минут все взорвется и забурлит, от тишины и спокойствия не останется и следа, но сейчас пока было это: величественная безмятежная игра, и он в заглавной роли; он должен доиграть ее до конца. Он обращался к убийце и смотрел, как тот ерзает в кресле; он снова говорил и смотрел, как тот съеживается:
– Ничего и никогда этого не было, мистер Бутс. Вы можете кричать на каждом углу – мы будем отрицать это. Вы никогда здесь не были. Не было пистолета. Не было выстрела. Не было электронно-счетного убийства. Не было осквернения. Не было шока. Паники. Толпы. Что с вами? Посмотрите на свое лицо. Почему у вас подкашиваются ноги? Почему вы садитесь? Почему вас трясет? Вы разочарованы? Я нарушил ваши планы? Хорошо! – Он кивнул на выход. – А теперь, мистер Бутс, убирайтесь отсюда вон.
– Вы не имеете…
Байес мягко шагнул вперед, взял Бутса за галстук и медленно поставил убийцу на ноги. Теперь Бутс вплотную чувствовал его дыхание.
– Если вы когда-нибудь расскажете своей жене, приятелю, начальнику по службе, мужчине, женщине, дяде, тете, троюродному брату, если когда-нибудь, ложась в постель, вы самому себе начнете рассказывать вслух об этой пакости, которую вы натворили, – знаете, что я с вами сделаю, мистер Бутс? Я не скажу вам этого, я не могу сейчас сказать. Но это будет ужасно…
Бутс был бледен, его трясло.
– Что я сказал сейчас, мистер Бутс?
– Вы убьете меня?
– Повтори снова!
Он тряс Бутса до тех пор, пока слова не сорвались между стучащими зубами: «…убьете меня!..»
Байес держал его крепко, и тряс, и тряс долго и безостановочно, чувствуя, как паника охватывает Бутса.
– Прощайте, Господин Никто. Не будет статей в журналах, не будет веселья, не будет телевидения, не будет славы, не будет аршинных заголовков. А теперь убирайтесь отсюда вон, бегите, бегите, пока я не прибил вас.
Он подтолкнул Бутса. Бутс побежал, споткнулся, встал и неуклюже поскакал к двери, которая в тот же момент затряслась и загрохотала.
Фиппс был там, Фиппс взывал из темноты.
– В другую дверь, – сказал Байес.
Он указал пальцем, и Бутс, развернувшись как волчок, помчался в новом направлении.
– Стой, – сказал Байес.
Он пересек зал, подошел к Бутсу, поднял руку и изо всех сил влепил ему звонкую пощечину. Пот маленькими каплями брызнул у него из-под руки.
– Я должен был сделать это, – сказал Байес. – Только раз.
Он взглянул на руку, потом повернулся и открыл дверь. Оба посмотрели на таинственный мир ночи с холодными звездами, на тихие улицы, где уже не было никакой толпы.
– Убирайся, – сказал Байес.
Бутс исчез. Дверь с треском захлопнулась. Байес прислонился к ней в изнеможении, тяжело дыша.
По другую сторону зала снова начался стук, грохот, дерганье двери. Это Фиппс. Нет, Фиппс пусть еще подождет. Сейчас…
Театр казался огромным и пустынным, как поле Геттисберга, когда толпа разбрелась по домам и солнце уже зашло; где была толпа и где ее больше не было; где отец поднял вверх ребенка и где мальчик повторял слова, но слов уже тоже не было…
Он поднялся на сцену и протянул руку. Его пальцы коснулись плеча Линкольна.
Слезы текли по лицу Байеса.
Он плакал. Рыдания душили его. Он не мог остановить их.
Линкольн был мертв. Линкольн был мертв .
А он позволил его убийце уйти.
До встречи над рекой
Yes, We'll Gather at the River 1969 год Переводчики: К. Сенин и В. Тальми
Без минуты девять, и пора бы уж закатить деревянного индейца – символ табачной торговли – обратно в теплый ароматный полумрак и запереть лавку. Но он все медлил: столько людей потерянно брели мимо, непонятно куда, неизвестно зачем. Кое-кто из них забредал и сюда – скользнет глазами по опрятным желтым коробкам с сортовыми сигарами, потом осмотрится, поймет, куда его занесло, и скажет уклончиво:
– Вот и вечер, Чарли…
– Он самый, – отвечал Чарли Мур.
Одни выходили с пустыми руками, другие покупали дешевенькую сигару, подносили ко рту и забывали зажечь.
И только в половине десятого Чарли Мур решился наконец тронуть деревянного индейца за локоть – будто и не хотел бы нарушать покой друга, да вот приходится… Осторожно передвинул дикаря внутрь, где стоять тому всю ночь сторожем. Резное лицо уставилось из темноты через дверь тусклым слепым взглядом.
– Ну, вождь, что же ты там видишь?..
Немой взор указывал именно туда, на шоссе, рассекавшее самую сердцевину их жизни.
Саранчовыми стаями с ревом неслись из Лос-Анджелеса машины. Раздраженно снижали скорость до тридцати миль в час. Пробирались меж тремя десятками лавок, складов и бывших конюшен, переделанных под бензоколонки, к северной окраине городка. И вновь взвывали, разгоняясь до восьмидесяти, и как мстители летели на Сан-Франциско – преподать там урок насилия.
Чарли тихо хмыкнул.
Мимо шел человек, заметил его наедине с бессловесным деревянным другом, промолвил:
– Последний вечер, а?..
И исчез.
Последний вечер.
Вот. Кто-то осмелился сказать это вслух.
Чарли круто повернулся, выключил весь свет, закрыл дверь на ключ и замер на тротуаре, опустив глаза.
Потом, словно во власти гипноза, ощутил, как глаза сами собой вновь поднялись на старое шоссе: оно проносилось тут же рядом, но шоссейные ветры пахли далеким прошлым, миллиардами лет. Огни фар взрывались в ночи и, разрезав ее, убегали прочь красными габаритными огоньками, как стайки маленьких ярких рыбешек, что мчатся вслед за стаей акул или за стадом скитальцев-китов. Красные огоньки растворялись и тонули в черноте гор.
Чарли оторвал от них взгляд и медленно зашагал через свой городок. Часы над клубом пробили три четверти и двинулись к десяти, а он все шел, удивляясь и не удивляясь тому, что магазины открыты в такой неурочный час и что у каждой двери изваяниями стоят мужчины и женщины – вот и он недавно стоял подле своего индейского воина, ослепленный мыслью, что будущее, о котором столько говорили, которого так боялись, вдруг превратилось в настоящее, в сегодня и сейчас…
Фред Фергюсон, набивщик чучел, глава семейства пугливых сов и встревоженных косуль, навсегда поселившихся в его витрине, проронил в ночной мрак – Чарли как раз шел мимо:
– Не верится, правда?.. – И продолжал, не дожидаясь ответа: – Все думаю – не может быть. А завтра шоссе умрет, и мы вместе с ним…
– Ну, до этого не дойдет, – сказал Чарли. Фергюсон глянул на него с возмущением.
– Постой-ка. Не ты ли два года назад орал, что надо взорвать законодательное собрание, перестрелять дорожников, выкрасть бульдозеры и бетономешалки, едва они начнут работы на том шоссе, на новом, в трехстах ярдах к западу? Что значит «до этого не дойдет»? Дойдет, и ты это знаешь!..
– Знаю, – согласился Чарли Мур наконец. Фергюсон все раздумывал над близкой судьбой.
– Каких-то три сотенки ярдов. Совсем ведь немного, а?.. Городишко у нас в ширину ярдов сто, стало быть, еще двести. Двести ярдов от нового супершоссе. От тех, кому нужны гайки, болты или, допустим, краска. Двести ярдов от шутников, которым посчастливилось убить в горах оленя или, на худой конец, бродячего кота и которые нуждаются в услугах единственного первоклассного набивщика чучел на всем побережье. Двести ярдов от дамочек, которым приспичило купить аспирин… – Он показал глазами на аптеку. – Сделать укладку… – Посмотрел на полосатый столбик у дверей парикмахерской. – Освежиться фруктовым гляссе… – Кивнул в сторону лавочки мороженщика. – Да что перечислять…
Молча они докончили перечень, скользя взглядом по магазинчикам, лавкам, киоскам.
– Может, еще не поздно?
– Не поздно, Чарли? Да черт меня побери! Бетон уже уложен, схватился и затвердел. На рассвете снимут с обоих концов ограждение. Может, сам губернатор ленточку перережет. А потом… В первую неделю, пожалуй, кто-нибудь и вспомнит Оук Лейн. Во вторую уже не очень. А через месяц? Через месяц мы для них будем мазком старой краски справа, если давишь железку на север, или слева, если на юг. Вон Оук Лейн, припоминаешь?.. Город-призрак… Фюить! И нету…
Чарли выждал – сердце отмерило два-три удара – и спросил:
– Фред!.. А что ты собираешься делать дальше?
– Побуду здесь еще немножко. Набью десяток птичьих чучел для наших, местных. А потом заведу свою консервную банку, выведу ее на новое супершоссе и помчусь. Куда? Да никуда. Куда-нибудь. И прости-прощай, Чарли Мур…
– Спокойной ночи, Фред. Желаю тебе соснуть…
– Что-о? И пропустить Новый год в середине июля?.. Чарли пошел своей дорогой, и голос за ним затих.
Он добрался до парикмахерской, где за зеркальной витриной возлежали на трех креслах три клиента и над ними склонились три усердных мастера. Машины, пробегающие по шоссе, бросали на все это яркие блики. Будто между парикмахерской и Чарли плыл поток гигантских светляков.
Чарли вошел в салон, и все к нему обернулись.
– Есть у кого-нибудь какие-нибудь идеи?..
– Прогресс, Чарли, – сказал Фрэнк Мариано, продолжая орудовать гребенкой и ножницами, – это идея, которую не остановишь другой идеей. Давайте выдернем этот городишко со всеми потрохами, перенесем и вроем у новой трассы…
– В прошлом году мы прикидывали, во что бы это обошлось. Четыре десятка лавок – в среднем по три тысячи долларов, чтобы перетащить их всего-то на триста ярдов…
– И накрылся наш гениальный план, – пробормотал кто-то сквозь горячий компресс, задавленный неотразимостью фактов.
– Один хорошенький ураган – и переедем бесплатно… Все тихо рассмеялись.
– Надо бы нам сегодня отпраздновать, – заявил человек из-под компресса. Он сел прямо и оказался Хэнком Саммерсом, бакалейщиком. – Выпьем по маленькой и погадаем, куда-то нас занесет через год в это время…
– Мы плохо боролись, – сказал Чарли. – Когда все начиналось, нам бы навалиться всем миром…
