сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)
– Я… – И я запнулся, и глаза мои вдруг стали плохо видеть. – Завтра я вымою окна парикмахерской и протру красно-белый шест.
Дедушка медленно кивнул.
– Я знаю, ты это сделаешь, сынок. Ты сделаешь.
Ночью я не мог уснуть. Городские часы пробили двенадцать, потом час, потом два и, наконец, три. Тут я услышал тихий плач. И вышел в коридор.
– Мистер Диккенс?
Я тронул дверь. Она была не заперта.
– Мистер Диккенс? – Я отважился отворить дверь.
Он лежал, освещенный луной, слезы струятся из глаз, глаза устремлены на потолок, лежал неподвижно.
– Мистер Диккенс?
– Здесь таких нет, – сказал он. Его голова покачалась из стороны в сторону. – Нет таких в этой комнате, в этой кровати, в этом мире.
– Вы, – сказал я. – Вы – Чарли Диккенс.
– Пора бы тебе сообразить, – отвечал он почти спокойным, только чуть прерывающимся голосом, – уже три часа утра.
– Я знаю одно, – сказал я. – Каждый день я видел, как вы писали. Каждую ночь я слышал, как вы говорили.
– Верно, верно.
– И вы заканчиваете одну книгу, потом начинаете другую, и у вас каллиграфический почерк.
– Так и есть. – Он кивнул. – Да-да, так и есть.
– Ну! – Я ходил около его кровати. – Так зачем вам каяться и сокрушаться, вам, всемирно известному писателю?
– Ты знаешь, и я знаю, что я мистер Никто из Ниоткуда, на пути к Вечности, с потухшим фонарем и без единой свечи.
– К черту! – сказал я и пошел к двери. Меня разозлило, что он выходит из игры. Он испортил чудесное лето. – Спокойной ночи! – Я стукнул дверной ручкой.
– Постой!
В этом ужасном тихом крике было столько тоски, почти боли, что я опустил руку, но оборачиваться не стал.
– Малыш, – сказал старик, лежащий на кровати.
– Ну? – ворчливо отозвался я.
– Не будем горячиться. Сядь.
Я медленно сел на хлипкий стул возле тумбочки.
– Поговори со мной, Малыш.
– Господи, в три часа…
– Утра, вот именно. Отвратительнейшее время суток. Закат далеко позади, до восхода десять тысяч миль. В такую пору человек нуждается в друзьях. Дружище Малыш, поговори со мной, спроси меня о чем-нибудь.
– О чем вас спросить?
– По-моему, ты знаешь.
Я подумал, вздохнул.
– Ну ладно. Кто вы?
Минуту он очень тихо лежал на своей кровати, потом незримым длинным кончиком носа нащупал на потолке нужные слова и сказал:
– Я человек, который не дорос до своей мечты.
– Что это значит?
– Это значит, Дуг, что я, когда был молод, кроил себе платье не по плечу. Я так и не дорос до лучшего костюма, который висел в моем чулане. Я не стал тем, кем хотел стать.
Теперь я тоже был спокоен и сказал:
– А кем вы мечтали стать?
– Писателем.
– Вы пробовали? – спросил я.
– Пробовал?! – воскликнул он и едва не разразился неуместным диким смехом. – Пробовал… – Он взял себя в руки. – Пресвятая богородица, сын мой, да ты бы видел, сколько было потрачено чернил и пота! Я израсходовал тонны чернил, исписал гору бумаги, разбил вдребезги шесть дюжин пишущих машин, изгрыз и сточил десять тысяч мягких карандашей «Тикондерога».
– Ух ты!
– Вот именно: «Ух ты!»
– А что вы писали?
– Чего я не писал! Поэмы. Эссе. Трагедии. Фарсы. Рассказы. Романы. Тысяча слов в день, ежедневно, тридцать лет подряд – не было дня, чтобы я не писал и не насиловал бумагу. Миллионы слов переходили с кончика моего пера на бумагу, а с бумаги в пузатую печку.
– Вы все сжигали!
– А что оставалось делать, Дуг? Оклеивать стены? Латать кальсоны?
– Этого не могло быть!
– Не могло, да было. Не «так себе», не «ничего, сойдет». А попросту кошке под хвост. Друзья знали это, редакторы знали это, учителя знали это, издатели знали это; и в один необычный прекрасный день, около четырех часов дня, когда мне исполнилось пятьдесят, даже я увидел это.
– Но нельзя писать тридцать лет и не…
– Достичь совершенства? Нащупать струну? Смотри пристально, Дуг, смотри долго – ты видишь человека с необычным талантом, поразительным даром, единственного в веках человека, который вывел на бумаге пять миллионов слов, не создав ни одного способного встать на свои хрупкие ноги и воскликнуть: «Эврика! Сделано!»
– Вы не напечатали ни одного рассказа?
– Даже шутки в две строки. Даже паршивого газетного стишка. Даже объявления: «Ищу…» Удивительно, правда? Быть до того необычайно скучным, до того бесповоротно бездарным, что от твоих слов ни смешка, ни слезинки, ни возмущения, ни гнева. Поистине искренне ваш – редкий экземпляр. Я воздвиг памятник ничтожеству на зыбучих песках. И знаешь, что я сделал в тот день, когда открыл, что из меня никогда не выйдет писатель? Я убил себя самого.
– Убили?
– Во всяком случае, писаку, который жил во мне. Взял все с собой в долгое железнодорожное путешествие, сел на открытой площадке последнего вагона для курящих, и полетели мои рукописи, как испуганные птицы. Я рассыпал роман по Небраске, мои поэмы в духе Гомера раскидал по Северной Дакоте, любовными сонетами усеял Южную Дакоту. Я оставил свои эссе в комнате для мужчин гостиницы «Гарвей» в Клир-Спрингс, штат Айдахо. Поля и нивы знают мою прозу. Великолепное удобрение; наверно, после меня там пошли небывалые урожаи кукурузы. В этом долгом летнем путешествии я вез с собой два чемодана моей собственной души и воздавал должное своему никудышному "я". Когда я достиг далекой конечной станции, чемоданы были пусты; было много выпито, мало съедено, пролита толика слез в уединенных номерах, зато я отдал все якоря, весь мертвый груз, все мечты. Ход замедлился, вышел пар, и я, благодарение всевышнему, закончил свое путешествие с миром и уверенностью в душе. Будто я снова родился на свет. Я прошел по земле и засорил ее бумагой, задал мусорщикам с острыми палками работы до второго пришествия, но я сказал себе: «Постой, в чем дело, что произошло? Я… я новый человек».
Он видел все это на потолке, и я тоже видел, словно кинофильм на стене в лунную ночь. Мистер Диккенс продолжал:
– "Я новый человек", – сказал я себе, и когда я в конце долгого лета, которое было летом уничтожения и нежданного возрождения, сошел с поезда, то взглянул в засиженное мухами зеркало на вокзале в Свит-Уотере, штат Миссури, – моя борода отросла за два месяца без бритья, и волосы стали длинными, и я вытащил маникюрные ножницы, и моя рука принялась делать то, что ей велел некий тайный голос. Она стригла и резала бороду, оставила клинышек, оставила усы, потом я еще все подправил бритвой, всмотрелся в свое отражение, отступил и тихо сказал: «Чарли Диккенс – это ты?» Человек на кровати негромко рассмеялся, вспоминая.
– Да-да, парень, так и сказал. «Чарли, – говорю, – мистер Диккенс, неужто это ты?» И я кивнул сам себе и воскликнул: «А кто еще, кто еще, разрази меня гром? Сударь, пропустите, я тороплюсь на важную лекцию!» И я отошел в сторонку, и я вышел в город; и я знал теперь, кто я; мне стало даже жарко при мысли о том, что я еще могу свершить в моей новой жизни, сколько работы, и какой работы, у меня впереди! Да-да, Малыш, где-то эта мысль зрела. Видно, все эти годы, что я писал и глотал горькие пилюли, мое доброе старое подсознание твердило: «Ты держись. Дела обернутся совсем скверно, но в последнюю минуту я тебя выручу». И возможно, спасло меня как раз то, что прежде губило. Почтение к старшим на писательском поприще. Бог мой, Малыш, как я пожирал Толстого, упивался Достоевским, Генри Джеймс – пир, Мопассан – плотный завтрак, Флобер – вино и цыпленок на вольном воздухе! Возможно, я слишком много читал и чересчур поклонялся богам. Но когда исчезли мои труды, их труд остался. Вдруг оказалось, что я не могу забыть их книг, Малыш.
– Не могли?..
– Представь себе, я не мог забыть ни строчки, ни слова из абзацев и целых книг, какие когда-либо прошли перед моими алчными, всепожирающими глазами.
– Фотографическая память?
– Вот именно! В самое яблочко!
– Чтоб мне лопнуть, вы хотите сказать…
– Диккенс, Харди, Толстой… Малыш, их книги все эти годы сидят в этой старой башке. Попроси меня заговорить языком Киплинга. Я могу. Книги про Оз? Все перескажу! Крути меня, как обруч, я – Отелло. Скажи, чтобы сел, я Макбет. Или лечь? Я Гамлет, умирающий долго и замысловато.
– А потом? – спросил я.
– А потом я принялся писать все книги Диккенса, одну за другой. С тех пор вот езжу по городам, парень, пишу и играю роль, играю и пишу, читаю лекции, всегда наполовину одержимый, известный и неведомый, признанный и отвергнутый, и так уже несколько лет. Останавливаюсь там, чтобы закончить «Копперфилда», тут, чтобы завершить «Домби и сын». Иногда на всю зиму забиваюсь в берлогу, и никто не подозревает, что во мне дремлет Диккенс, а потом выйду из куколки, словно весенний мотылек, и – дальше. Иногда на целое лето оседаю в каком-нибудь городе, пока не выгоняют. Да-да, выгоняют. Потому что такие, как твой мистер Винески, не прощают полета воображения, Малыш, хоть бы этот полет был таким заземленным, что дальше некуда. У него нет чувства юмора. Ему невдомек: чтобы выжить, мы все обязаны делать то, что обязаны. Кто смеется, кто плачет, кто отбивается кулаками, кто бежит, и все это одно и то же – способ существовать. Его кормят ножницы, и он не понимает моего пера в чернилах и бумаги в буквах. Вот и должен я собираться и уходить.
– Нет! – вскричал я. – Вы не можете уехать, пока не закончите книгу!
– Малыш, глупыш, ты что, в самом деле?..
– Мистер Диккенс, – сказал я, – мир ждет вашего следующего хода, он важнее всего остального на свете. Вы не можете прервать на середине «Повесть о двух городах».
– Малыш, Малыш… – бормотал он.
Он лежал на подушке, закрыв глаза.
Я схватил карандаш и блокнот.
– Вы не можете, мистер Диккенс, не можете. Я жду, жду.
И наконец, не открывая глаз, мистер Диккенс сказал:
– Где мы остановились вчера, Дуг?
– Мадам Дефарж вязала на гильотине.
– Да, – сказал мистер Диккенс. – Мадам Дефарж – гильотина. Ладно, Дуг давай. Слушай. Пиши…
Он говорил. Я писал. Часы пробили четыре утра. Мистер Диккенс уснул. Я вышел на цыпочках из комнаты и затворил дверь.
– Доброе утро, мистер Диккенс!
Я с маху сел на стул в столовой. Мистер Диккенс уже наполовину управился с горкой блинов. Я откусил от своего блина и увидел еще более высокую гору бумаги на столе между нами.
– Мистер Диккенс? «Повесть о двух городах»… Вы ее… закончили?
– Готово. – Мистер Диккенс ел, не поднимая глаз. – Встал в шесть. Работал вовсю. Готово. Конец. Все.
– Ух ты! – сказал я. Тут он вдруг поднялся, оставив недоеденный завтрак, и поспешно вышел в коридор. Я услышал, как хлопнула наружная дверь, выскочил на крыльцо и увидел мистера Диккенса уже на дорожке, с чемоданом в руках.
Он шел так быстро, что мне пришлось бежать, чтобы догнать его. Он торопился на вокзал, а я то отставал, то снова забегал вперед.
– Мистер Диккенс, книга закончена, но еще не издана!
– Поручаю тебе заняться этим, Малыш.
– Но я не умею пристраивать книги! И вообще вы не можете сейчас уехать. Лето только началось. Вас ждет еще работа, нас обоих ждет!
– Например? – Он убегал от меня.
Я преследовал его, тяжело дыша.
– Например, «Мартин Чезлвит» и «Крошка Доррит».
– Твои друзья, Малыш?
– Ваши, мистер Диккенс. И если вы не напишете, они не будут жить.
– Как-нибудь перебьются. – Он завернул за угол, и я заметался вокруг него, словно птица.
– Чарли, останьтесь, я вам что-то дам. Новое название. «Записки Пикквикского клуба» – правда, здорово? «Записки Пикквикского клуба»!
Мы проходили мимо библиотеки, на каждый его шаг я делал три; и вдруг я схватил его за руку и дернул так, что он остановился.
– Мистер Диккенс, поезд отходит в полдень, до тех пор еще два часа, верно? Подарите мне десять минут из этих двух часов, или, честное слово, я пойду домой и не буду дочитывать «Повесть о двух городах»!
Удивительно. Это его остановило. Он посмотрел на меня сперва недоверчиво, потом с непритворной печалью.
– Малыш, – мягко произнес он. – Ты это искренне?
– Мне наплевать, что будет дальше с Сиднеем Картоном!
– Но ведь это лучшее из всего, что я когда-либо придумал и написал, Малыш, – сказал он. – Ты должен ее прочитать.
– Почему? – закричал я. – С какой стати?
– Почему? – Он спокойно и пытливо посмотрел на меня, потом назвал причину.
– Потому, Малыш, что я писал ее для тебя.
– Я прочту ее при одном условии, – ответил я. – Если вы пойдете со мной и познакомитесь с одним человеком.
– Десять минут? – спросил он.
– Десять минут.
Мы поднялись по ступенькам библиотеки и вошли внутрь.
Библиотека была будто каменный карьер, над которым десять тысяч лет не выпадали дожди. Погляди в одну сторону – тишина. Погляди в другую сторону – безмолвие.
Мы, мистер Диккенс и я, остановились на пороге безмолвия. Мистер Диккенс дрожал. И вдруг я вспомнил, что за все лето ни разу не видел его здесь. Он боялся, что я сейчас подведу его к полкам и там будут все его книги – уже написанные, напечатанные, обрезанные, переплетенные, выданные, прочтенные и возвращенные на полку.
Он взял меня за локоть и лихорадочно прошептал:
– Малыш, зачем мы здесь? Пошли. Здесь никого нет.
– Слушайте! – прошипел я. Далеко-далеко, где-то за стеллажами послышался такой звук, словно бабочка повернулась с боку на бок во сне. И еще – будто крохотный ноготок скреб крышку.
– Слышите? – прошептал я. Глаза мистера Диккенса расширились.
– Я знаю этот звук, – сказал он, помолчал затаив дыхание и кивнул. – Там кто-то пишет.
– Да, сэр.
– Пишет пером. И пишет… да… пишет стихи, – вымолвил мистер Диккенс. – Конечно. Где-то там кто-то пишет стихотворение, верно? Завитушка, завитушка, черточка, завитушка. Это не цифры, Дуг, не цифры, и не сухие факты. Слышишь – взмах, слышишь – взлет? Стихи, клянусь богом, да, сэр, никакого сомнения – стихи!
– Мэм! – позвал я.
Бабочка перестала шевелиться.
– Не прерывай ее, – зашикал на меня мистер Диккенс, – в разгар вдохновения! Пусть пишет!
Бабочка снова принялась чиркать. Завитушка, завитушка, черточка…
– Мэм! – позвал я так мягко, так настойчиво.
Что-то зашуршало в коридорах, и показалась заведующая библиотекой, женщина без возраста, ни молодая, ни старая, женщина бесцветная, ни смуглая, ни бледная, женщина без роста, ни маленькая, ни высокая, женщина, которая часто говорила сама с собой там, среди сумрачных пыльных стеллажей, говорила шепотом, словно то шелестели страницы.
Она шла и несла неяркую лампу своего лица, освещая себе путь своим взором. Губы шевелились, она перебирала слова в безбрежном пространстве за ее туманными зрачками.
Чарли жадно читал ее губы. Он кивнул. Он подождал, когда она остановится и увидит нас. Вдруг взгляд ее прояснился.
Она тихо ахнула, потом рассмеялась над собой.
– А, Дуглас, это ты и… – Ее лицо подобрело. – Вы друг Дуга, мистер Диккенс, верно?
Чарли смотрел на нее с тихим, почти пугающим обожанием.
– Мистер Диккенс… – Я тронул его за локоть. – Разрешите представить вам.
– "И Смерть меня не остановит…" – прочел Чарли по памяти, закрыв глаза.
Библиотекарша замерла, и лоб ее побелел, словно в лампе прибавили свет.
– Мисс Эмили, – сказал он.
– Ее зовут… – начал я.
– Мисс Эмили, очень приятно. – Он протянул ей руку.
Она коснулась кончиков его пальцев.
– Очень приятно, – отозвалась она. – Но как…
– Мисс Эмили, – сказал он, – вы – поэт. Я слышал, как вы там скрипели пером.
– Что вы, пустяки.
– Выше голову, больше смелости, – ласково молвил он. – Это вовсе не пустяки. Я видел, как вы говорили про себя, когда шли, несколько строк. Я умею читать по губам, мэм.
– О… – Она глотнула. – Тогда вы знаете…
– "И Смерть меня не остановит" – чудесное стихотворение.
– Мои собственные стихи такие скверные, – волнуясь, произнесла она. – Вот я и переписываю ее сочинения, чтобы научиться.
– Переписываете кого? – сорвалось у меня.
– Превосходный способ учиться.
– Правда, в самом деле? – Она пристально поглядела на Чарли, проверяя, не шутит ли он. – Ваши слова для меня очень много значат, мистер Диккенс. – Она зарделась. – Я прочла все ваши книги.
– Все? – Он попятился.
– Все те, – поспешно продолжала она, – которые вы до сих пор издали, сэр.
– Он только что закончил еще одну, – вставил я. – «Повесть о двух городах».
– А вы, мэм? – любезно спросил Чарли.
Она раскрыла свои ладошки, словно выпуская птицу.
– Я? Что вы, я не послала ни одного стихотворения даже в городскую газету.
– Вы должны это сделать! – воскликнул он с искренним чувством и убеждением. – Завтра же. Нет, сегодня!
– Но, – ее голос потускнел, – мне некому сперва прочесть их.
– Полно, – спокойно возразил Чарли, – вот Малыш, вот перед вами, – прошу, возьмите мою карточку, – Ч. Диккенс, эсквайр. Который, с вашего позволения, при случае охотно заглянет сюда, чтобы проверить, все ли благополучно в этом аркадском хранилище книг. – Он положил свою карточку на ее библиотечную конторку, прямо перед глазами у нее. – Но мы отнимаем у вас драгоценное время. Муза ждет. Дражайшая леди, до свиданья.
