Текст книги "Почти вся жизнь (СИ)"

Автор книги: Рэм Валерштейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

1965

Вместе с ребятами из Печорпроекта – вот во что превратилась Проектная Контора Воркутугля – смастерили мы катки – круглые здания, неотапливаемые, в центре – опора из труб, лёд местный, натуральный и не тает почти круглый год – мы попросили только что созданный компьютерный центр посчитать нашу опору – у них что-то не получилось, пока что они «выциферили» только лицо мадонны да Винчи. К такому же катку в посёлке «Северный» я пристроил – было у меня для этого пара работяг – бревёнчатую избушку, чтобы можно было отогреться и перекусить. После завершения ещё одного катка – теперь в «Комсомольском» – едем мы с Нинулей домой, шофером у нас Борис Николаевич, Начальник говорит: «Как, Нина, вы выдерживаете этого человека, меня от его этих «строек для молодежи» трясёт, хобби, вишь, у него такое». На эту стройку я потратил много сил, времени на борьбу с критикующими, металл, бетон и прочее – этот каток диаметром 20 метров центральной опоры не имел. Но моего помощника вдруг убили – катков больше строить не удалось.

Воркута стоит на вечной мерзлоте и ставит подножки и делает бяки тем, кто к ней относится без уважения.

В 1946 году я в первый раз приехал в Воркуту чтобы повидаться с отцом, которого не видел уже 9 лет. На «дедушку Ленина» он был уже не похож, на нём была то ли фуражка, то ли «шуцкоровка» – после Финской так называли шапки, похожие на шапки финских солдат, – и облачён был он в чёрные ватник и «брюки», но я его узнал, а он меня, понятно, нет! Да и для меня здесь всё было внове – и место и люди – всё было необычно и странновато.

Так вот, о мерзлоте. Меня очень тогда удивило, что люди ломами и кирками дробят в траншеях мёрзлый грунт и выбрасывают всё это на край траншеи нагретыми на костре лопатами, чтобы этот мёрзлый грунт к лопате не прилипал, траншея очищалась и затем в ней сооружали деревянную опалубку, куда заливался бетон вперемежку с камнями. Когда всё это происходило летом, мёрзлый грунт тут же становился липкой грязью, вся площадка превращалась в болото, траншеи, глубина которых достигала 2,5–3 м, наполнялись этой грязью и, если бетонирование ещё не было закончено, то то, что сползло в траншеи, снова надо было выбросить и опалубку восстановить. Таким способом «возводились» фундаменты для двух– и трёхэтажных домов из местного кирпича. Этот кирпичный завод был заодно и местом исполнения наказаний – наказываемых раздевали, привязывали к столбу и оставляли на съедение комарам и прочим…

В 1949 году я приехал сюда на практику в Проектную Контору Воркутугля. На домах, построенных три года тому назад, появились трещины – вечная мерзлота напоминала о себе. И тогда я стал думать, как с ней поладить. Вернувшись в Институт, я перечитал всё, что нашёл в институтской библиотеке про эту вечную мерзлоту. Оказалось, вода и есть главное действующее лицо, что, замерзая, выдавливает из земли столбы, разрушает железнодорожные насыпи, создаёт ледяные дамбы и, только распознав, как ей угодить, можно начинать строить.

Спортзал, о чём я тебе уже писал, был построен без обычных фундаментов – была зима 1957-го и долбать мёрзлую землю было неохота. Но я хитрил – у меня была задумка, как договориться с мерзлотой, чтобы спортзал простоял много лет. Мы прямо на тундру с её кустиками и кочками насыпали 1,5-метровую подушку из горелой породы из терриконов каждой шахты и всё! Тундра всегда мокрая – летом водичка течёт по мху, травке и кустикам, а зимой – под снегом. Вот я и решил сохранить при помощи той подушки миграцию водички, чтобы она своим присутствием не позволила подняться верхней границе мерзлоты. Этот спортзал жив и сейчас. Попозже я увидел фотографию и описание его в «L’aujourd’hui architecture»; теперь жалею, что не вырвал из этого журнала эту статью.

«Спортзал в Воркуте, в то время, когда его открывали».

1962

Оставшимся после бериевской амнистии в Воркуте и понаехавшим за длинным северным рублём людям потребовались квартиры – никто не захотел жить в опустевших бараках, а зэков, что делали бетонные фундаменты, практически не осталось, и тогда началось строительство двухэтажных домов из деревянных брусьев на таких же фундаментах – основаниях, на чём стоял мой спортзал. Первым строителем этих домов стал мой друг, такой же, как я, «беспартийный большевик», бывший зэк, машинист на паровозе, теперь же ответственный за воду, тепло и канализацию города. Ему нужны были вольные рабочие руки, этим рукам – жильё, ему пришлось по душе то, что не надо ничего копать, а только насыпать «подушку» из горелой породы, на неё положить ростверк на лёжках, и лепи себе дома из бруса, как это делается обычно, так он решил эту проблему.

1966

Уголь был нужен Череповцу, и Липецку, и даже ФРГ, и город стал превращаться из «созвездия» барачных посёлков, обнесённых заборами из колючей проволоки с вышками по углам, в настоящий, с улицами, фонарями и автобусами. Конечно, деревянными домиками, причём Главаиз них без канализации, а только с выгребами, растущий современный город не удовлетворишь. Вода, тепло, канализация для каждого дома, да ещё в сочетании с мерзлотой и на вновь осваиваемой территории, да за Полярным Кругом – настало время крепко почесать затылки, ведь только один Норильск, да ещё несколько небольших таких же спецгородов построены ГУЛагом в спецклимате и на вечной мерзлоте.

Поскольку цементный завод был уже на ходу, строители всерьёз занялись освоением крупнопанельного домостроения, рядом с цемзаводом построили предприятие по изготовлению железобетонных изделий и крупных панелей. Проектируемые дома были точной копией черёмушкиных пятиэтажек, но ещё было достаточно скептиков и строились пятиэтажные дома из крупных кирпичных блоков.

1967

То, как чесали затылки, сражались с тупостью и прочим, как убеждали не копать котлованов в мерзлоте, не закапывать в неё трубопроводы, не разрушать тундру – регулятор состояния мерзлоты, – замечательно описал воркутинский журналист Валентин Гринер в своей книге «Последние дни Бабьего Лета». Пришлось вытащить в Норильск наших проектировщиков вместе со строителями, чтобы они увидели, как люди управляются с необходимостью строить на мерзлоте. Валентин обо всём этом рассказал. Единственное, о чём он не написал, смягчил, это то, что я закрыл двери в номере, где обсуждалась поездка, на ключ и сказал «Пока вы все, а главное представитель Печорпроекта, не подпишете этот протокол, я вас отсюда не выпущу!» – и не выпустил. Потом этот представитель пытался отказаться от своей подписи, когда вернулся из Норильска.

Так пришёл конец бетонным фундаментам и каторжным работам на них. Крупнопанельные дома для шахтёров строящейся шахты были собраны на свайных фундаментах, с проветриваемыми подпольями, с сохранением тундрового покрова и проходными каналами для сетей. Об этих домах и этом методе строительства в районах с вечной мерзлотой было рассказано на 3-й Международной Конференции по Мерзлотоведению, состоявшейся в Канаде в 1978 году, а мне «Гос. Ком. СМ СССР по откр. и изобр». выдал за это Авторское Свидетельство № 480803, во как! Даже на шахтах стали перекладывать тепловые и водопроводные сети, чтобы избежать оттаивания мерзлоты вблизи шахтных построек.

1968

Река Воркута, на которой стоит этот город, не только даёт воду людям, чтобы пить, варить, мыться и стирать, в том числе и шахтёрскую и другую спецовку, вода нужна для двух ТЭЦ, а это электричество и тепло. Проект водоснабжения Воркутинского бассейна из реки Усы был сделан в Ленинграде тамошним Водоканалпроектом, но пролежал на полках в ДСП много лет. И вот грянул гром! Пришла не совсем обычная зима, мороз проморозил речку до дна. Начальник Сантехмонтажа Боря Маранцман вместе со всеми нами бегал вдоль реки, поливая соляркой и поджигая тряпьё на привезенных им трубах, на промерзающих участках реки, чтобы дать ещё не замёрзшей воде дотечь до ТЭЦ.

Весной я с Главным Инженером Комбината, взяв с собой главного Водопроводчика и геолога из Мерзлотки, отправились вдоль трассы проектируемого водовода посмотреть на место, где должна была быть построена на реке Уса плотина для образования водохранилища. Уса течёт с Полярного Урала, это большая незамерзающая река, место нереста рыб и охоты на них местных обитателей тундры. Поход наш был очень полезным, мы убедились, что место строительства плотины выбрано плохо. Если правый берег был скалой, то левый представлял собой слоёный пирог из горизонтальных тощих пластов известняка и замёршего суглинка. Вода немедленно промыла бы себе новое русло слева от только что построенной плотины. Видимо, проектировщики не имели опыта строительства плотин там, где хозяйка – вечная мерзлота.

Пришлось ехать в Москву, просить разрешения Министерства на пересмотр проекта и не только из-за плотины, но и потому, что водовод был запроектирован подземным, а это, по нашему опыту, было неприемлемо. Мы с геологами нашли прекрасное место для плотины – на полкилометра выше по реке оба берега представляли собой скалы, причём их высота позволяла образовать водохранилище большего объёма. Приехал Замминистра посмотреть, что мы тут задумали, какими только названиями он меня не награждал – турок я, фантазёр неуёмный, а когда пришёл на наше место, сказал: «И дурак видит, что это то, что надо». Начались мои походы к проектировщикам в Ленинград и за деньгами в Москву. Проект мы быстро поправили, спасибо Главному инженеру Водоканала, а за «копеечками» пришлось побегать! И вот еду я снова в Москву – Министерство добилось лазейки в Госплане и направляет меня «доказать необходимость выделения внеплановых ассигнований на строительство», в Министерстве никого другого не нашлось! Проектировщиков госплановцы попросили пока не беспокоиться, водяному Главинжу пришлось дожидаться приглашения, а я, пройдя сквозь пропускник, как в то время, в Воркуте, проходил через вахту Проектной Конторы, пошагал по широченным лестницам Госплана – теперь это Госдума РФ, – разыскивая кабинет нужного чиновника.

1969

В небольшой комнатушке сидел симпатичный, кавказского вида, человек – как потом выяснилось, бывший начальник какого-то угольного Комбината в Грузии. Мы представились друг другу, и начался долгий и нудный разговор, зачем надо так много денег – а разговор шёл о миллионах, – чтобы проложить трубу. Я решил, будь что будет, и стал объяснять, что для того, чтобы проложить эти трубы в тундре, в Заполярье, надо убрать и увезти огромное количество снега! После слова «увезти» он хмыкнул и вдруг резко переменил тон – стал спрашивать об охоте в тундре, о рыбах, идущих на нерест по Усе. На известную байку, что льды в Карском море из-за большой солёности воды слабее, чем в остальной Арктике, и шпионы, доставляемые подлодками, легко пробивают этот лёд близко от берега, переодевшись охотниками, бредут по тундре в надежде повстречать вездеход, что реально, и, сказавшись заблудившимися, просят подбросить до города, а дальше вокзал, спальный вагон, Москва! он понятливо улыбнулся. Я взял свою старую логарифмическую линейку и стал делать вычисления. «Ты (вдруг это ты!) положи мою линейку и не вздумай украсть!». Я удивился, стал тут возмущаться, отнекиваться, но, вернувшись в гостиницу, обнаружил в своём портфеле две линейки.

На следующий день он направил меня дальше «по ступеням», напутствуя: «Заходи, не удивляйся, там сидит старуха, «красная комиссарша» и курит махру, ты запросил немало, запомни, сейчас всё идёт прахом, эти деньги наверняка получишь – всё сразу пускай в дело, если потребуется больше – знаешь, как просить, но не тяни и не вздумай их не освоить!» Там, действительно, сидела старая еврейка – комиссар с Гражданской – в клубах махорочного дыма: «Ты зачем, от кого?» Она взяла молча трубку, поговорила с кем-то, я понял, что с моим вчерашним собеседником, и, не обращая на меня никакого внимания, вернулась к своим делам. «Ты что тут стоишь? Иди вон!» – «А когда к Лалаянцу?» – «А ты ему нужен? Давай-ка проваливай, не то охрану вызову!» Лалаянц в то время был в Госпланe большим начальником.

Деньги на воду пришли нам довольно скоро.

1970

Мы с Главным Водопроводчиком и Главинжем Водоканалпроекта ещё раз проект пересмотрели, 800 мм трубу из земли вынули, поставили её на «подушки», по верху её проложили 3-дюймовую теплотрассу от Юнь-Ягинской котельной, П-образные компенсаторы заменили на трапеции, а совместную изоляцию этих труб сделали потоньше, чтобы при сильном морозе внутри главной трубы на стенке образовывался тоненький слой льда, это и изменённые компенсаторы создали дополнительный ресурс насосам за счёт уменьшения сопротивления трубы, в особенности зимой. До сего времени об авариях на водоводе сообщений не приходило. Потом, уже в Америке, в строительном журнале, появилась моя статья о том, как надо на Севере строить трубопроводы, но местные специалисты, считающие других дикарями, отнеслись к этому скептически и продолжали проектировать опоры трубопроводов на Севере с керосиновыми подогревателями, чтобы мерзлота эти опоры не выперла.

1971

Командировки эти, будь они неладны, а ездить приходилось часто, иногда, даже надолго, и, как я тебе уже рассказывал, не всегда делали нашу с Ниной жизнь безмятежной. Мне надо было выколачивать всякое оборудование, торопить проектировщиков – следить чтобы они делали то, что нам надо, мотаться по заводам и даже путешествовать в Геленджик, где мы строили санаторий для наших шахтёров. Кстати, туда я поехал на моём, только что купленном автомобиле – ВОЛГЕ 21! Сначала я, а путешествие началось в Питере, где и была куплена и стояла в «гаражах» на Приморском машина, заехал к художникам – теперь таких называют дизайнерами. Они сделали прекрасный проект интерьера кинотеатра, что мы строили в Геленджике, я взял эту работу, погрузил в мою машину и отправился впервые в жизни в многокилометровую поездку.

Впервые я взялся за баранку ещё в Усть-Ваенге, там считалось, что, если ты образованный, должен уметь всё. Я уже рассказывал тебе про баржу с домиками – вот тогда-то и случилось это «впервые». Дорожка, что была от реки, где причалила баржа, шла через болото – лежнёвка – две колеи из деревянных брусьев на лёжках из брёвен. Шофер у нас в то время был только один, а баржу велели, помнишь, срочно разгрузить.

Учитель – наш механик, сидя рядом, наставлял: «Следи чтобы этот фонарик оставался по центру колеи, не то очнёмся в болоте!» Этот малюсенький светлячок находился на левом крыле ЗИСа, такой же был и на правом, Ниночка сидела между нами так, чтобы механик мог наблюдать за моими экстра-манёврами. Всю ночь учил меня механик ездить по этой лежнёвке. Так я приобщился к клану автомобилистов!

Первой большой остановкой был Кутузовский проспект – Минуглепром, где я отчитался и, получив «ценные указания» и обзаведясь провиантом – поллитрой, булкой, лимонами и шоколадками – отправился поперёк России от Москвы до самого синего Чёрного моря. После ночёвки в Москве у родственников (нынче они живут в Мериленде) следующую ночь пришлось провести где-то за Тулой, на обочине шоссе, между двух здоровенных грузовиков. Не понравилось. К другой ночи остановился в каком-то небольшом городке, нашёл гостиницу». Мест нет!», «А если хорошо подумать?» спрашиваю. «Люкс брать будете?» – заночевалось, лучше не надо! Днём случилась небольшая неприятность – проезжая через кучу опилок, насыпанную на шоссе в качестве дезинфекции против чего-то вредного для сельского хозяйства, как мне объяснили стоящие тут же представители органов – просто менты – проколол шину обо «что-то замаскированное» в этих опилках и вылетел из шоссе в поле на глазах у этих же ментов. Они посоветовали мне прогуляться до ближайшего МТС за помощью, у них транспортных средств, к обоюдному сожалению, не было. В МТС на меня посмотрели, как на инопланетянина. Завалялась, говорю, у меня где-то в машине неначатая поллитровка, а выехать обратно на шоссе с проколотой шиной я не могу. И трактор нашёлся, и с колесом помогли, и на шоссе выдернули – поллитровочка таки пригодилась!

Навестил я, проезжая Новочеркасск, как писал давеча, Эльханона Исакича. Рассказал он и как рабочие завода, разозлившись на заводское начальство, приварили колёса электровоза к рельсам, и как министр Малиновский прислал по приказу Никиты солдат, и как они «подрались, постреляли…» Я, конечно, побывал на месте той битвы… Следующая и последняя остановка не этом пути была в Новороссийске, впереди были горы и ущелья, обрывы и перевалы «на которых ещё не бывал». И вот, по горной дороге, мимо такой знаменитой Малой Земли, сжав губы и баранку, добрался я, наконец, дрожа от напряжения и новеньких, этаких остреньких, впечатлений, до Чёрного моря.

В Геленджике бывал я и раньше – приезжал в самом начале этой профсоюзной затеи иметь собственный санаторий для наших шахтёров, поселили меня тогда в какой-то дачке – такой неприглядной, в заросшем саду, говорили, что там останавливался сам Ракоши. На этот раз всё уже было построено, пришлось много побегать за креслами для кинотеатра, наши были своевременно заказаны, но их ещё и не начинали делать. Заводских «немножко» подогрел, походил по их складам, подсмотрел подходящие по тому дизайну креслица и «попросил» привезти их в ещё пустой кинозал. «Торопили» мы с нашим электриком и киношников с их аппаратурой. Кавычки(««) – заставляли меня обращаться за помощью – командировочных денег на все эти ««, конечно, не хватало, и что, надо понимать, приводило в негодование Нину, «гуляете там с Юркой, на рестораны, да, поди, на девок всяких тратите!..» Понятно, что были эти «причитания» говорены только для украшения сказанного, но деньги быстро улетучивались и на местное начальство, чтоб поглядели на петушиные бои и организовали мне встречу с приехавшими «очень важными персонами – VIP». Приехали руководители Ставрополья и Кубани – толстомордый Медун и молоденький ещё Горби – праздновать результаты соцсоревнования или ещё что-то, а мне нужны были люди «делать благоустройство» на территории нашего санатория. Прошу, они постояли, посмотрели на меня, проговорили, поглядев друг на друга, «надо помочь шахтёрам». Дали ли они команду сразу – я не знаю, уже уехал, сейчас там прекрасно, но отдыхают ли там теперь шахтёры – я тоже не знаю. Кинотеатр получился на славу, на первый сеанс-просмотр пришли мы все, давали «Печки-лавочки», думали – очередная туфта. С тех пор я влюбился в творчество Василия Макарыча, ох как жаль, что он так неожиданно рано ушёл.

1972

На обратном пути тоже было нескучно, через Запорожье не пустили, то ли какой-то ящур или ещё что-нибудь такое напало-потравило и здесь что-то сельскохозяйственное – поперёк дороги соломы, опилок тут не оказалось – был сделан шлагбаум и построен КПП, пришлось поехать южнее, чтобы добраться до Киева. Можно было не делать этот крюк, а ехать прямо на Чернигов, но очень уж хотелось взглянуть на Киев! Где-то между Кировоградом и Киевом, не помню названия городка, дорога уткнулась в целую пачку стальных путей, по которым постоянно двигались всевозможные транспортные средства – паровозы, тепловозы и «проходящие мимо поезда». Ожидание затягивалось, прошёл уже час. Вдоль этой пробки толпились и сновали какие-то люди, пытающиеся что-нибудь продать-купить, стырить… Целый этот час просидел я в машине, пока, подманив одного из шмыгающих, не организовал покупку шины и покрышки, не новой, конечно, но довольно прилично выглядевшей. Сделать мост или переезд в другом месте никому, видать, и в голову не приходило, «пусть ездиют, не ездиют, стоят – нас это не колышет». Пересечения стоят больших денег, с умом можно хорошо заработать, но тогда ещё боялись по крупному воровать. Наконец я прорвался и через три часа был у Борисполя.

Убедившись, что Бабий Яр засыпан и засажен цветочками, я решил в Киеве не останавливаться, развернулся на север и ночевал в Чернигове. На следующий день проехал Гомель и Могилёв без приключений, но, на подъезде к Орше, опять на что-то наехал, вечерело – не заметил, а колёсико испустило дух. Съехал на обочину, достал домкрат, ключи, покрышку и камеру купленные на вынужденной, в ожидании переезда через то железнодорожное мракобесие, стоянке и, матерясь, взялся за колесо Каждый автомобилист знает, что замена покрышек на ободе – не очень приятное занятие, да ещё ночью и на обочине, хорошо что не дождило. Не дожидаясь утра, помчался в Витебск и ввалился, грязный, небритый и не выспавшийся, к родственникам моего друга. Вымытый и накормленный заснул, как убитый. Пока спал, приходили соседи, спрашивали, «а где Юра?» – у нас были одинаковые машины. Отдохнув, выехал на трассу и к ночи появился в Питере, у мамы. Утром в Гипрошахте отксерочил – интернета тогда тоже ещё не существовало – отчёт и сообщив, что отдыхаю, рванул в Усть-Нарву.

1973

По приезде, пообнимавшись со всегда прощающей меня Нинулей, расцеловав своих подрастающих, прикинулся отдыхающим. В этой Усть-Нарве, в моём собственном домике, я немножко, а другой раз и пару недель, отдыхал. К нам туда приезжали друзья и гости, и всегда было празднично. Пожил у нас и Евгений Палыч с женой и Андрюшей – они делали здесь какой-то фильм, что-то про автомобили. На пляже к Нине подошла купальщица и попросила разрешения взять автограф «у вашего мужа» – Палыч схватился за живот от смеха, а потом стал поддразнивать всю мою команду. Как-то подошёл к калитке Джигарх и стал раздражённо выговаривать Нине – Леонова, мол, пустили, а для меня и места нет! Для гостей «слепил» я «тёщин дом» – маленькую такую построечку, но с печкой. Рядом с домом сам построил гараж и посадил клён – руки всегда чешутся чего-нибудь соорудить. Мои не уехавшие родственники прислали фото моего дома, теперь там хозяин эстонец, а клён стал взрослым деревом.

Маме я тоже пособлял на её хибаре – так называют эту небольшую халупку на садовом участке «Вишенька», не 39-м км Выборгского шоссе. Там и яблоньки, и красная смородина – как-то я привёз туда Кирилла Петровича, ему очень понравилась эта смородина, он ел, ел, ел… Туалет, нужник, сортир – называйте эту будочку как вам нравится, на участке – огород, а то, что образовывалось под будкой – the natural fertilizer! Помню, вёз я на своей Волге пачку сухой штукатурки на хибару, останавливает меня гаишник, спрашивает «что, откуда, куда везёшь, где взял» – я, молча, «достаю из широких штанин» корочки депутата Воркутин-ского Горсовета. Гаишник тотчас отдаёт честь и, только исключительно вежливо, предупреждает – «товарищу Романову может не пондравиться, что Вы так используете Вашу машину».

Такие удостоверения – «корочки» всегда выручают! Собрали грибы в Россони, что на правом берегу реки Наровы – теперь это госграница между Эстонией и Российской Федерацией – едем, видим – впереди пробка, погранслужба что-то проверяет – рядом Финский Залив, за ним Финляндия. Подхожу к сержанту, «предъяв-ляю» корочки и мы спокойно и с важным видом всех объезжаем. А на Кировском – теперь опять Каменноостровский – перед въездом на мост через Малую Невку, мне в зад вляпывается «Москвич», мне ничего, у него помят передок и разбиты фары. Выскакивают, подле-тают, я им под нос эти корочки – они «всё в порядке, прости, друг» и были таковы. Теперь у меня никаких корочек нет и спецномеров тоже, и здесь это мне и не в надобности.

1974

Эта первая моя многокилометровая езда, как жареный петух, клюнула меня и я загорелся. Как только появлялась в работе отдушина – тут же самолёт, гараж, машина и айда куда-нибудь подальше! Женька уже успел жениться, стал солдатом и служил где-то под Саратовым вместе со своим приятелем Юрой Каганом, внуком Симона– ну как же его не навестить! Собрались мы все вчетвером, обе девчонки вооружились музыкой – дудками с клавишами – и айда из Усть-Нарвы в Саратов. По дороге ночевали где нас заставала ночь, один раз даже на обочине, девчонки потом сознались, что было очень страшно. В БорисоГлебске, переночевав в какой-то затрапезной ночлежке, завтракали в забегаловке, где, кроме блинов из гречневой муки, ничего более-менее съедобного не было. Наконец, Саратов, подъехали к воротам воинской части, девочки задудели «встречный марш»! Выскочил дежурный, вызвал начальство. Мы упросили лейтенанта – «Кость» фамилия его – дать Жене увольнение на пару дней и понаслаждались всласть на берегу Волги. Обратная дорога была поконфортней – опыт появился. В Воронеже завтракали красной икрой, а под Брянском увидели огромную яму заполненную доверху спелыми помидорами. На дворе стоял 1974-й год! Переночевав в Великих Луках и заправившись, направились в Изборск, в монастырь, что недалеко от Пскова, за Чудским озером, поезжай, походи там, это очень удивительное, запоминающееся место.

А ещё мы решили прокатиться аж до Гродно, родины моей мамы и, заодно, по дороге, заехать в Ригу и в Вентспилс, навестить Юриных стариков – он оттуда родом. Опять же от нашего эстон-ского домика, через всю Ээсти. На границе с Латвией, на речке Валга, повстречали туристов, они, понятно было, затрудняясь выбрать правильную дорогу, стояли у машины с картой в руках и о чём-то спорили. Подъехали – главным спорщиком оказался Зиновий Гердт….! Из Риги маму пришлось поездом отправить домой – она очень утомилась поездкой и до Гродно мы так и не добрались. В Вентспилсе сходили на кладбище, положили цветы на дедушкину могилу, каменную плиту, там выбито имя, даты рождения и смерти деда и имя и дата рождения бабки, всё приготовлено!

1975

Мальчишки демобилизовались, Женюшка поступил в Герценовский, а Юра женился на Люсеньке – она уже жила в Ленинграде и училась в Консерватории. Женьку жена, конечно, оброгатила, не надо жениться, уходя в армию! И он, поработав слесарем и нюхнув солдатчину, тайно собрался «за бугор». Проклёвывалась другая жизнь.

Отдохнуть подольше опять не удалось – пришла депешка, просят подъехать во Всеволожскую, что под Ленинградом, уже не помню зачем. Нина ругается, едем в Иван-город на автобусную станцию. Я сажусь в автобус, Нина, вся в слезах, залезает в «Волгу» и возвращается на дачу, думаю, не дай Бог, ведь она новичёк. Ничего такого и не случилось, лишь крылышко слегка помяла, когда въезжала в ворота. Когда она бывала за рулём, мы с ребятами так и знали – сейчас что-нибудь произойдёт. Как-то едем в Эстонии – и только подъехали к озеру – передок увяз в песок на полколеса. Не так уж страшно, однако, попотели, выкатывая из песка эти полтонны железа. А, однажды, глядим, впереди женский монастырь, ворота открыты – Нинуля прямёхонько прямо туда вкатывается. Монашки выбежали, лопочут непонятно – Эстония ведь, а мы от смеха удержаться не можем, извинились, выехали, ворота за нами всё же закрыли. В другой и последний для Нины раз, нас остановила пробка на шоссе. Авария, подумал я и пошёл посмотреть в чём там дело, Ниночке и ребятам попросил не ходить, но Нина не послушалась. На обочине был вдребезги разбитый «Москвич», люди лежат, кровь. Оказалось, мальчишки-солдатики, похоже «поддатые», на гружённом землёй самосвале, поддали «Москвичёк» и дали стрекача. Ниночка всё это увидела и больше никогда не села за руль. Она и в Америке так и не села, что немножко осложнило нашу жизнь.

Съездил я в это Всеволожское, на дачу уж не возвратился – какой уж отдых, отпуск кончился, Прямо из Питера поехал в Воркуту. Приехал, узнаю, что теперь нужны очистные сооружения, хватит, мол, «сливать г… в нашу речку-Воркуту, воду из которой мы вынуждены пить!» Опять надо собираться!

Очистные сооружения – железобетонные ванны для химической обработки фекалий и прочего – располагались южнее и пониже города, рядом с городским аэропортом где предполагалось начать прямую дорогу к новой шахте. Эта шахта по проекту Гипрошахта была нужна для освоения нового месторождения угля, Воргашорского, и находилась западнее Воркутинской Мульды – огромнейшей чаши, по краям которой размещаются шахты выгребающие из неё и выдающие «на гора» уголь.

А Нине надо было, кроме её работы в городской музыкальной школе, где она из малышей делала артистов и посмотреть на них приходило полгорода, «приглядывать» за своими малышами, а их становилось всё больше и они росли, как грибы! Отец, то-есть я, даже когда был дома, уходил на работу в 8 и возвращался после 9-и, иногда и «поддавши» – иначе работать не получалась, такова была система взаимоотношений с «коллегами»! Зарабатываемые нами денюшки превращались и в автомобиль – мечту всех «совков» – «Волгу 21», и в небольшой (по нынешним «понятиям») домик в Эстонии, в Усть-Нарве, где детишки стали с мамой проводить лето. До этого маме – Нинуле – приходилось проводить свой отпуск в Сочи, как правило, без меня, «строителя коммунизма», а один раз даже за границей, в Варне. Я, на тот раз, смог уехать летом с дочками на юг, побывали мы и в Тбилиси, и в Цхинвали, когда я, при окружающих, показав на парнишку греческого вида, сказал девчонкам «посмотрите, какой красавец!» – пришлось срочно уехать в Пицунду. Встречали мы Нину в Одессе, пропутешествовав туда, на радость детям, на вертолёте и пароходе. А до этого детей мы справляли на хибару к моей маме – на садовый участок «Вишенька». Летом же я, как правило, оставался в Воркуте – строить, понимаш, коммунизм. Река Уса, где уже строилась плотина, стала местом летнего отдыха для тех, кто не мог уехать на юг по разным причинам, как моя Ниночка, она любила позагорать летом в Сочи…

«Моя Нина идёт на работу в гормузшколу, вдали виден Горный техникум». «Нина Михайловне Валерштейн (Рохман) – моя жена, мы прожили с ней 56 лет и имеем троих детей и пятерых внуков, и я стал прадедом».

«Моя Нина (Н. Валерштейн) – со своими «актёрами». Нина сидит на годовом просмотре выступлений в Воркутинской Гормузшколе».

1976

После аварии на «Капитальной», унёсшей 50 жизней, правила безопасности должны были ужесточиться и эта дорога могла сократить время доставки спасателей и медиков. Помню весь ужас этих похорон, было очень холодно, горели костры, мы все подпитые – спецпитья всем хватало – бегали с факелами, я, нечаянно, налетел на приехавшего из Сыктывкара КГБшнего начальника, пролил на его спину спирт, что был у меня в одной руке, в другой был факел. Спирт вспыхнул, я заизвинялся, факел бросил, стал шапкой пламя сбивать, обошлось!.. Подъехали автобусы с горячей едой и питьём. Машины «Скорой». Кругом слёзы, плач…

Наше Управление Капстроительством, кому подчинялась ДСП, не захотели помочь мне уговорить Гипрошахт включить дорогу в смету шахты, но я, как всегда, уговорил дорожников проложить водопропускные трубы – бетонные кольца – в пониженных местах намеченной трассы. Я договорился с авиаторами – продолжение взлётно-посадочной полосы пересекалось с трассой – и, получив согласование, помчался в Москву, к мостовикам, посмотреть, что они нарисовали по моей просьбе. Мост мне понравился – стальной, надвижной и в согласии с условиями авиаторов. Съедено и выпито по этому поводу было достаточно для продолжения проектирования, но Гипрошахт добро не давал. В ДСП делегировали специалиста-горняка, я, ведь, спец по земле, а тут надо вглубь планеты. В ближайшем посёлке мы начали строить больницу и жильё, за что я и получил Авторское Свидетельство, премии же за это и всё остальное – воду, сваи и прочее, несмотря на оставленные доверенности друзьям, с моим отъездом – аукнулись. Не жаль, всё равно эти деньги, как и у всех оставшихся, должны были пропасть и таки пропали!