Текст книги "Патрициана. Книга третья (СИ)"
Автор книги: Регина Птица
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
ГЛАВА 2. Море. День шестнадцатый
На шестнадцатый день путешествия в воздухе отчётливо запахло озоном.
Норен, успокоенный будничностью путешествия, в котором один день, сменяя другой, приносил лишь ещё чуточку солёных брызг в лицо да новую порцию безвкусного вяленого мяса, дремал в каюте.
Велена по своей привычке как раз стояла на шканцах и вглядывалась в удаляющийся горизонт, который теперь, ко всему прочему, затянуло дымкой. Небо всё время оставалось мрачным и тусклым, как мысли энтари.
Когда Хейд уже собиралась было спуститься в каюту, к ней приблизился капитан Атаро и, положив руку на её лежащую на бортике кисть, заставил энтари остаться на месте.
– Командор, – Велена приподняла бровь, услышав обращение, от которого успела порядком отвыкнуть, – у нас кончается вода. Нужно высадиться на берег и пополнить припасы.
Велена кивнула.
– Полагаю, вы видите где-то здесь берег? – спросила она.
Агаро прокашлялся.
– Довольно трудно держать курс в такую погоду. Я ведь предупреждал вас, это плавание – плохая идея.
– Если берега нет, что вы хотите от меня?
Агаро пожал плечами.
– Собственно, я просто предупреждаю вас – ещё пара дней и матросы взбунтуются. И прежде всего гнев их будет направлен на вас.
– Превосходно, – лицо Велены стало ещё чуточку мрачнее. Она высвободила пальцы из хватки капитана и пошла прочь.
***
Велена спустилась в каюту и остановилась на пороге, рассматривая лицо спящего крылатого. Губы его лишь едва заметно дёргались, сон был спокоен.
Велена закрыла за собой дверь и села на краешек кровати. Она не собиралась будить спутника, но тот открыл глаза, даже во сне почувствовав приближение энтари.
Велена отвернулась. Они не разговаривали уже несколько дней.
Норен попытался встать, но Велена положила руку ему на грудь и уложила обратно.
– Я не хотела тебя будить.
– Уже поздно, – ответил тот.
Велена поднялась и пересела в кресло у очага. Движением пальцев разожгла огонь в камине, но дров было мало и в мокром морском воздухе они еле тлели.
Норен всё-таки встал. Разлил в две кружки ром и одну протянул Хейд.
– Спасибо, – сказала та еле слышно и прикрыла глаза.
– Я подумал, что ты замёрзла.
Норен сел в соседнее кресло и стал смотреть на едва тлеющие угли. Велена глотнула и поморщилась.
– Пей, – сказал Норен, не глядя на неё, – вина всё равно нет.
Велена послушно осушила кружку одним глотком и поставила на пол. Посмотрела на убийцу.
– Я должна извиниться.
Норен дёрнулся, но, взяв себя в руки, посмотрел на неё.
– Я тебе нагрубила, – она подняла в воздух руку, увидев, что Норен собирается её перебить, – только не начинай эту песню – «ты госпожа, я тебе принадлежу». Придумай что-то новенькое.
Норен закрыл рот и опустил глаза. После паузы он всё же заговорил:
– Вообще-то, я думаю, что ты права. Никто – ни энтари, ни крылатый, не стал бы терпеть меня так долго. После того, что мы видели в Александрии, глупо сводить всё к генетике… к происхождению. Мой народ оказался не тем, что я ожидал. А ты оказалась именно такой, какой мне казалась.
Велена усмехнулась, и, заметив это, Норен кивнул.
– Именно… твоя маска слишком хороша. Я почти поверил в то, что ты из лавы и камня.
Велена отвернулась и посмотрела в огонь. Отблески углей наполняли её зрачки нездешними отсветами.
Норен тоже посмотрел в огонь.
– Я смотрел, как ты спишь. И вспомнил, почему не убил тебя в ту, самую первую ночь.
– Ты бы не смог, – сказала Велена равнодушно.
Воздух колыхнулся, будто на секунду кто-то открыл ставни, и спустя полсекунды Велена почувствовала, как ледяное лезвие прорвало кожу чуть ниже её левого уха.
– О нет. Я бы смог, – услышала она голос совсем рядом. Лезвие исчезло раньше, едва патрициана успела осознать, что произошло.
Норен внезапно оказался на коленях на полу перед ней, и на ноже в его руках блестела свежая кровь. Велена подняла пальцы и коснулась шеи – на её пальцах тоже оказалась красная жидкость.
– Я тебя не боюсь, – сказал Норен, – не боюсь так, как боятся другие. Для меня имя Хейд было лишь меткой смерти. Мне назвали имя – как десятки раз называла имена ты. И мне было всё равно. Но в ту ночь я был слаб и слегка задремал. Когда я проснулся, виски сжимала боль – миньон Флавия торопил меня. Я увидел тебя спящей. Твои губы слегка приоткрылись. Веки дрожали. Ты вела с кем-то вечный и бессмысленный спор. Не было ничего легче, чем убить тебя тогда. Но я видел другую Велену. Не командора. Не любовницу императора. Не последнюю из дома Хейд.
Норен поднял руку и пальцами провёл по щеке Велены.
– Даже не ту всетерпеливую Хейд, которая обещает вечно ждать, пока я смогу простить её несуществующие грехи, – Велена прижала к щеке его руку и закрыла глаза, желая и боясь увидеть жалость на его лице. Но Норен приблизился к ней так близко, что она могла чувствовать его дыхание на своих губах, – тогда всё решилось. Я стал твоим. С того дня я готов был собакой свернуться у ножек твоей кровати и охранять тебя. Не спать по многу дней, оберегая твой сон. Следовать любому твоему приказу, подчиняться мановению руки.
Он перевёл дыхание и опустил подбородок на колени энтари. Та всё ещё сидела с закрытыми глазами, откинувшись на подголовник кресла.
– Десятки раз я говорил тебе – тебе не нужно было ждать. Тебе не нужно было щадить меня. Я готов был отдать тебе всё. Ты не верила мне.
– Я бы ранила тебя.
– Велена, я – катар-талах. Меня учили терпеть любую боль.
Велена открыла глаза и, посмотрев на него, слабо улыбнулась.
– Но ты не видел своих глаз.
Норен покачал головой.
– Ты – патрициана Вечного Рима, – сказал он. – Разве тебя можно остановить взглядом?
Велена пожала плечами. Норен снова покачал головой.
– Это ты скрываешь, Хейд? Оружие, лошади, кутежи, пытки… ты так хочешь, чтобы в это поверили. Со мной ты другая – но ведь это лишь новая маска. Первый раз за год ты была со мной настоящей. И теперь пришла извиниться за это, – Норен усмехнулся. – Энтари, ты видела уже слишком много настоящего меня, чтобы сожалеть о двух минутах честности.
Велена открыла глаза, но взгляд её смотрел мимо крылатого.
– Настоящая Велена Хейд… – она усмехнулась в ответ. – Думаешь, я сама с ней знакома? Она не заходила ко мне уже так давно. Я могла бы быть любой – кого ожидают увидеть императрица, император, патриции, крылатые… люди так просты. Достаточно посмотреть на мужчину пару минут – и ты увидишь, каков его идеал. С женщинами ещё проще – у них идеал один на всех. Железная воля и твёрдая рука. О чём бы они не мечтали, все они, в конечном счёте, преклоняют колено перед патрицианой Хейд. Ты знаешь, каков дар нашего дома? Самые простые из его проявлений.
Норен кивнул.
– Дар Плутона – аура смерти.
– Хейд не может быть мягким. Хейд не может быть уступчивым. Есть Цианы или Гельвеции – их путь переговоры и лобызания. Но если бы я и хотела, я не могла бы быть такой. Я – Хейд. И какой бы ни была эта незнакомая мне Велена Хейд, она должна быть под стать своей силе – или умереть.
Велена опустила взгляд на Норена. Тот смотрел на неё в упор и внимательно слушал.
– Велена Хейд любила мужчин – это правда. Вряд ли есть хоть один красивый и богатый аристократ в Риме, который не побывал в постели Велены Хейд, – патрициана прикрыла глаза, погружаясь в воспоминания. – Все они стали пресными. Вначале каждый был как цветок, не похожий на других. Под конец – как увядший лист осенью, один из многих. Женщины. Об этом не говорят, но, когда мужчины кончились, пришла пора девушек. В основном молодые развратные аристократки. Иногда красивые продажные шлюхи, – она открыла глаза и посмотрела на убийцу в упор, – никогда и никто – против воли. И только раз – мужчина, которого можно было бы любить. Только раз – до тебя.
Велена снова закрыла глаза и продолжала.
– Теперь – лошади. Это ложь. Дань моде. Что ещё? Оружие…
– Это правда, – сказал Норен за неё.
Велена открыла глаза и удивлённо посмотрела на него.
– Да, – она усмехнулась, – это правда.
– Я видел тебя в твоей оружейной, – ответил Норен на невысказанный вопрос. – Не надо обладать проницательностью Лемеры, чтобы заметить, что ты становишься похожей на ребёнка в песочнице. Ты была такой счастливой, когда помогала мне выбирать снаряжение. Счастливой… и одинокой.
Велена отвела взгляд.
– А собаки? – спросил Норен, заметив неловкость.
– Собаки – работа. Я разбираюсь в них, как и в политике – потому что не имею права не разбираться. Но вот в чём правда, – она помедлила, не решаясь заговорить. Потом всё же продолжила, – мне понравилась живопись крылатых.
Норен усмехнулся.
– У вас нет настоящих образцов.
Велена кивнула.
– Я это поняла. Помнишь, в Храме Знаний мы разделились…
Норен не заметил, как улыбнулся, и глаза его заблестели. Зато это заметила Велена.
– Я так жалела, что тебя не было со мной…
Теперь Норен отвёл взгляд. Он опустил лицо в пропитавшиеся морской солью брызги шёлка на груди энтари.
– Ты почти не знала меня, – сказал он.
Велена подняла руку и, обхватив его за талию, притянула ещё ближе к себе.
– Я и сейчас знаю немногим больше… – сказала она и опустила лицо в растрепавшиеся после сна волосы крылатого. – Но я знаю, – сказала она то, что пришло ей в голову внезапно, – что люблю этот запах лимона. И эти глаза – голубые, когда ты честен, чёрные как тучи, когда ты скрываешь ярость. Ты так мало говоришь, что я научилась читать твои мысли по этим едва заметным переменам. И признайся, неплохо научилась?
Норен покачал головой.
– Бесполезное умение. Если бы я знал, что ты хочешь их знать, тебе не пришлось бы гадать.
– Ты мог бы догадаться.
Норен отстранился и пожал плечами.
– Я твой раб, Велена Хейд. Ты можешь желать моё тело. Я могу быть предан тебе до кончиков волос. Но мысли и чувства… они только мои.
Велена почувствовала, как против воли сжимаются пальцы на спине убийцы.
– Ты – мой побратим. Мой любимый. Моя правая рука. Тебе мало?
Норен покачал головой.
– Если ты говоришь правду – давай перестанем гадать. Давай будем честны.
Велена привлекла к себе убийцу и осторожно прикоснулась губами к его губам.
– Я бы хотела.
– Я тоже.
ГЛАВА 3. Море. День двадцать первый
На двадцать первый день, когда матросы уже не скрывали недовольства и бунт грозил разразиться со дня на день, вдали показалась земля.
Тем же утром небо затянули низкие серые тучи, и начался промозглый тихий дождь. Велена как раз стояла на шканцах, когда к ней подошёл капитан и сообщил тоном, не терпящим возражений:
– Мы причаливаем. Нужны вода и еда, а кроме того, скоро начнётся буря.
Велена скользнула по лицу капитана безразличным взглядом.
– Причаливайте, – сказала она и стала спускаться в каюту.
Норен сидел на постели, слегка согнув колени и опершись о них локтями. Глаза его неподвижно уставились на волны, бьющиеся о маленькое окошко в стене.
Велена опустилась на колени сбоку от постели и положила руку на плечо убийцы. Тот не шевельнулся. Велена провела ладонью от краешка плеча к шее и добавила вторую руку – разминая затекшие твёрдые мышцы.
Глаза Норена медленно прикрылись, и он тихо застонал.
Велена продолжила нежные, но уверенные движения.
– О чём ты думаешь? – прошептала она в самое ухо крылатого.
Тот крепче зажмурился и покачал головой.
– Норен, твоя очередь, – настойчиво добавила патрициана и потёрлась носом о выпирающий чуть выше спины позвонок.
Норен изогнул шею и прижался щекой к руке, лежавшей у него на плече.
– Очередь? – спросил крылатый, не открывая глаз.
– Очередь. Я рассказала тебе о себе. Теперь ты.
Норен вздохнул.
– Я не буду рассказывать о плене, – сообщил он сразу и как-то излишне резко.
Велена уткнулась носом в белоснежную макушку и поцеловала затылок крылатого.
– А я спросила о плене? – не получив ответа, она продолжила сама: – Я спросила о тебе.
– Я – и есть плен.
– Не верю.
Норен пожал плечами.
– Зря, – он снова посмотрел на море, и Велена уже решила, что не дождётся ответа, когда крылатый медленно заговорил.
– Я родился, когда война уже началась. Нас создавали для войны, но старейшины опаздывали и модифицировали программы на ходу. Впрочем, это всё не столь важно. Меня учили тринадцать лет, пока не стало ясно, что я и весь мой выводок способны отразить несколько ударов противника прежде, чем погибнем.
Тогда нас погрузили в Тере-инта – небольшую летающую крепость. Четыре часа мы сидели в тёмном подвале, набитом как бочка селёдкой, а потом нас начали по одному выталкивать из узких дверей. На свободу.
Свободой были горящие Помпеи.
Тогда я не знал, зачем мы атакуем город. Всё, что нам следовало знать – мы сражаемся за родину. И меня это устраивало. Старейшина, стоявший у двери, произносил короткую молитву. Затем несильно бил мальчишку, стоящего рядом, между лопаток, и тот – как правило с негромким визгом – уходил вниз.
Древняя развитая цивилизация крылатых. Мне так сказали. И этого было достаточно для меня.
Древняя развитая цивилизация не придумала ничего лучше, чем бросать в пламя пожара детей. Конечно, ведь дети не успели понять, что убивать нельзя.
Когда пришла моя очередь, я внимательно вслушался в слова, которые до того казались мне молитвой:
– Служи крылатым до последнего вдоха, – сказал наставник, – и старайся до последнего вдоха служить.
Я не вскрикнул. Опалённая огнём земля стремительно приближалась. Крылья раскрылись сами собой в моём первом настоящем полёте.
Воздушные вихри кружились, поддерживая перья. Это было счастье. Потом ноги ударились о камень мостовой, и сразу же я почувствовал, как чьё-то тяжёлое тело несётся ко мне.
Лёгкое движение пальцев – раскрывается саркар. Я бил, не осознавая ударов. Они так прочно въелись в мою кровь…
За первым последовал второй, а за вторым – третий. Я чувствовал, как огонь опаляет мои крылья, и убрал их – так же инстинктивно, как и убивал врагов.
Этот инстинкт оставлял мне место для размышлений. Тело двигалось само, и разум был свободен.
Я стал вглядываться в лица тех, кто падал мёртвыми у моих ног. Их искажала злоба, и мне не было их жаль.
Пришла короткая мысль – почему крылатые хранят табу на убийство? Не то чтобы оно доставляло мне радость… но это было легко. Удар, кровь на виске – и врага больше нет.
Я смотрел на свои пальцы, сжимающие саркар. Легко. В таких тонких пальцах, в их единственном движении – конец чьей-то жизни.
Когда противники кончились, я оглядел место, где оказался. Я стоял на мосту. Вода по обе стороны от меня пылала. Пылали дома на побережье, над которым зависло багровое солнце. Пылала даже мостовая, уходящая вдаль. Оттуда, кажется, с востока, приходили солдаты энтари.
Я оправил доспех и двинулся туда.
***
Если ты видела войну, Велена, то мне не нужно её описывать. Если же ты никогда не была там, то мне не хватит слов, чтобы всё описать.
Главное, что удивило тогда меня, бесклювого юнца – это оказалось легко. И это позволяло не думать.
Мы проигрывали, отступали – но только за тем, чтобы вернуться снова.
Шесть раз крепости зависали над городом и нас раз за разом бросали в атаки.
Никакого адреналина. Никакой ярости. Никакой ненависти. Я видел всё так же чётко, как теперь, только руки мои двигались и отнимали жизни.
Никаких угрызений совести. Никаких сомнений. Вы были не-крылатые и вам следовало умереть.
***
Этот бой мы проиграли.
В этом городе погибло больше крылатых и больше энтари, чем в любом другом городе обеих империй.
Я пережил все оставшиеся сражения. К концу последнего боя в моём выводке всё ещё был жив и свободен я один. Были и другие – но их я не знал.
Где-то в пятом бою я понял, что энтари узнают меня в лицо. Я и сам узнавал некоторых. Таких же бестолково бессмертных, из раза в раз приходивших умирать и не умеющих сделать это правильно.
В седьмом бою я впервые услышал имя, которым позже меня называли не раз – волколак.
Почему? Я не знаю.
Из раза в раз кровь и смерть доставляли мне всё больше радости. Однажды, наблюдая, как падает на землю тело энтари, напавшего на меня, я протяжно завыл, глядя на налитую кровью полную луну.
Энтари, бежавший ко мне, отшатнулся и бросился прочь, а я рассмеялся. И когда следующий кинулся на меня, я снова завыл. Я увидел, как ужас охватывает его лицо – но этому я не позволил уйти. Я бросился к нему. Почувствовал, как что-то тяжёлое бьёт меня по руке – саркар отлетел в сторону, я чётко осознал, что мне нечем его убить, а если я промедлю – то умру сам. Решение было простым. Я наклонился к его шее и рванул артерию на себя – зубами.
Вкус крови отвратителен. Но каким сладким был ужас на его лице…
Тебе нравится причинять боль, Велена. Что ж, ты должна меня понять. Слишком много времени, чтобы думать. Слишком скучно и просто, чтобы бояться.
Я полюбил смерть. Не ту смерть, которая обрывает чью-то жизнь. Нет. Я полюбил её тень, ужас на их лицах.
Меня забавлял этот страх. Я играл. Развлекался, пугая их.
Мне было всё равно, как я нанесу последний удар, но я стал искать способы, которые им казались нечеловеческими.
Но, что бы я ни делал, это уже не имело значения. Я понял это довольно скоро, когда мы проиграли свой девятый бой.
Нас оставалось семеро – из шести выводков, брошенных на город – и я знал, что на много миль вокруг нет больше катар-талах, кроме нас.
Последний из приказов, что мы получили, был – не отступать. Мы должны были добраться до вулкана и сбросить в него огненные снаряды, чтобы прорвать земную кору. Но мы собрались вместе и приняли другое решение.
Моя жизнь ничего не стоила для меня уже тогда. Я мог бы умереть и там. Но мы решили, и если бы хоть один из нас отступил, погибли бы все. И я решил им помочь.
Ты понимаешь, Велена, как глупо было, когда вы сказали, что Вайне видит во мне что-то, чему хочет подражать? Я никогда не умел созидать. Я был лишь убийцей, пленником, а затем рабом. Во мне никогда не было и не могло быть доброты. Я лишь делал то, что казалось более верным.
Итак, мы решили бежать.
Как ты поняла, это было не трудно. Не знаю, сколько нас выжило, но в ту же полночь я стоял на перекрестке дорог, одна из которых вела в Фивы. Я выбрал её. Мне было не важно, куда идти.
Полагаю, ты знаешь историю Фив.
Должно быть, один – или несколько из нас – не сдержали слова. Потому что вскоре я узнал, что вулкан над Помпеями всё же заговорил.
***
Велена сидела неподвижно, рассматривая усталое лицо крылатого. Глаза его затуманились, он был далеко отсюда. Губы истончились до предела и сжались в тонкую линию.
– Да, я знаю историю Фив, – сказала Велена медленно. – Ты не удивил меня.
– Они не ждали нападения. Это был мирный город.
– Шла война, – Велена замешкалась, решая, стоит ли продолжать, – не ты один убивал невиновных.
Норен вздохнул, потянул руки, высвобождаясь из хватки энтари, и потёр глаза. Он хотел спать. Но ещё больше он хотел говорить, пока Велена слушала его.
– И Фивы были доменом Флавиев…
– Фивы и ещё четыре мёртвых города.
Норен молча кивнул. Он прикрыл глаза, раздумывая как продолжить.
– Флавии сильный и многочисленный род. Они похожи на осьминога, сжимающего в щупальцах континент. На месте отрубленной конечности вырастает две, на месте отрубленной головы – новая: грязнее и отвратительнее старой.
– Они пустили по следу Гончих.
– Верно.
Он снова замолчал.
– Начиналась осень третьего года моих скитаний, когда я понял, что ловушка захлопнулась. Это было в предгорьях Карпат. Путь вперед преграждали горы. Путь назад отсекли преследователи.
– Как они схватили тебя?
Норен пожал плечами.
– Ну, это довольно забавно. Они представились гонцами талах-ар. Двенадцать крылатых в одеждах энтари. Тебе, наверно, трудно представить, как можно было так обмануться… но…
Он замолчал. Сплетя пальцы в замок, разглядывал пожелтевшие костяшки. Велена чувствовала, как сомнения одолевают убийцу. Норен не привык признавать слабости, но что-то внутри него рвалось наружу, и только сам он мог решить – выпустить это или навеки сковать контролем.
– Ведь я никогда не жил с людьми. – Он медленно поднял глаза на Велену. Голос его стал неожиданно высоким и каким-то совсем юношеским, – меня научили убивать, но интриги, ложь, политика… ничего этого я не знал, – горькая улыбка заиграла на его губах, приподняв правый их уголок чуть вверх. – Я впервые увидел праздники, дружеские вечера, азартные игры… когда попал к тебе. Но я хотел говорить не об этом.
Он снова замолк, вспоминая, на чём остановился.
– Как ты понимаешь, когда Флавий добрался до меня, его ярость была обоснована. Он меня ненавидел. И первое, что он приказал сделать, это выжечь клеймо дома Флавиев на моём теле.
Велена вздрогнула.
– Но…
– Но ты его не видела. Всё верно. Это было в одной из допросных комнат Флавия. Двое варваров под семь футов ростом держали меня за руки, а ещё один, лысый, вонявший хуже немытой конюшни, принялся раскалять клеймо.
Я не дёргался и не сопротивлялся. Я даже не спорил с Флавием, стоявшим в дальнем конце комнаты. Мне было любопытно наблюдать, как чёрный металл начинает пылать алым. Он зачаровывал меня.
Я тогда ещё не знал, что такое боль.
***
Велена протянула руки, чтобы снова обнять крылатого, но тот скользнул в сторону.
– Не трогай меня сейчас, Велена. Моя хозяйка. Моя госпожа. Моя… – он оборвал себя и покачал головой, – не трогай, иначе мне не хватит сил закончить рассказ.
Велена медленно кивнула и отодвинулась, ожидая продолжения.
– Когда клеймо коснулось обнажённой плоти, я завыл, как не выл никогда. Багровая волна ярости подхватила меня. Я забыл всё, что знал. Забыл о принятом решении – не сопротивляться. Конвоир, державший мою правую руку, отлетел к стене, как набитая соломой кукла, так и не успев поставить знак. Освободившейся рукой я выхватил нож у другого и всадил в его жирное брюхо. Провернул и тут же рванул на себя – чтобы через секунду напоить кровью палача. Толстые и неповоротливые, как все клиенты дома Флавиев, они могли справиться лишь со связанной добычей. Все трое уже лежали без чувств, когда я, пригнувшись, бросился вперёд – и чуть не расшиб себе лоб о каменные плиты стены. Нож прошёл сквозь тело Флавия, как тело крылатые проходит сквозь грозовые тучи – и не встретил ничего.
Мне требовалось время, чтобы подумать, я слишком привык к слабым противникам. Я замер на секунду, затем бросился к двери – и обнаружил, что она заперта снаружи. Я сполз по стене. Первый раунд закончился моим поражением.
***
Норен встал. Велена видела, как непривычно непослушные пальцы сражаются с застёжками камзола.
– Мне душно, – ответил Норен на вопросительный взгляд патрицианы.
Велена шагнула вперёд и, отодвинув в сторону руки крылатого, сама отстегнула серебряные крючки.
Норен тяжело дышал. Казалось, бархатный воротник всё ещё сжимает его горло. Он повернулся и сделал шаг к двери, коснулся ручки и остановился, не решаясь её повернуть.
– Там холодно, – сказала Велена спокойно.
Норен молча кивнул. Рука безвольно соскользнула вниз, и сам он сполз вдоль двери, снова оказавшись на полу.
Велена отступила к противоположной стене и встала, прислонившись к ней, скрестила руки на груди.
***
– Не знаю, сколько времени прошло. Запах мёртвых тел становился невыносимым. Факелы гасли одним за другим. Дверь оставалась закрытой.
Я не знал, чего мне ждать. Решил ли Флавий бросить меня умирать от голода – или собирается вернуться, когда я ослабну.
Постепенно я склонялся к первому варианту. Но умирать я не планировал. «Рубить врагов, пока у тебя есть меч. Бить кулаками и ногами, когда нет меча. Вгрызаться в горло зубами, если у тебя не осталось рук». Так нас учили. Да, неприятное напутствие для идущего в первый бой.
Я не ел около недели. От безделья и безысходности я начал думать. Впервые у меня было на это время.
Я думал о том, кто я и зачем был создан. Я думал о том, почему оказался здесь, в темноте. Думал о том, почему мои тюремщики ненавидят меня.
Понимание постоянно ускользало, но постепенно та часть мира, что я видел, складывалась в общую картину. От этого мне становилось спокойнее.
На восьмой день ко мне пришёл палач. Я был настолько слаб, что с трудом мог подняться на четвереньки. Я думал, мне дадут поесть – но этого не произошло.
Палач – он не назвал своего имени, действительно принёс с собой миску с похлёбкой – и плеть.
– Если хочешь жрать – попроси, – сказал он.
Я не понял, чего он хочет от меня. Но и без того я не собирался просить что-то у энтари.
Я плюнул ему под ноги и снова упал на пол, с которого так и не смог подняться. Тогда он достал плеть.
***
Велена против воли коснулась кнута с червлёной рукоятью, висевшего у пояса, и обнаружила, что рука Норена тоже тянется к нему.
Она молча отодвинула руку и позволила крылатому снять с пояса кнут. Тот повертел его в руках, разглядывая тонкую работу, и опять поднял глаза на Велену.
– Такая маленькая вещь. Неотъемлемая часть вашей расы. Ты никогда не думала, что оружие может многое рассказать о человеке? Кочевники-монголы используют луки из гибкого дерева. Наёмные убийцы – быстрые арбалеты. Первые убивают, чтобы жить. Вторые – будто отделяют себя от убийства. Они сами такой же механизм, как их арбалеты. Крылатые используют саркары. Любой энтари, будь у него выбор, выберет кнут.
Велена ничего не ответила, и Норен продолжил.
***
Закончив, он опрокинул миску сапогом и вышел.
Я всё ещё был в сознании, но уже едва мог ползти. Следовало отключиться от боли, но на деле это оказалось куда труднее, чем на тренировках. Одно дело, когда всё контролирует наставник. Другое – когда трепыхаешься в собственном дерьме и не знаешь, что именно у тебя болит.
Я решил отвлечься и восстановить силы. Неделя без еды… я же не собирался умирать или подчиняться им. И я не знал, когда в следующий раз придёт мой палач.
Я думал недолго. Подполз к куче желтоватой густой массы и, собирая её пальцем с пола, принялся заталкивать в рот.
На вкус она была тем же, чем и на вид – полным дерьмом.
Помнишь мой первый ужин в твоём доме? Мне было смешно… любая свежая и хорошо приготовленная еда казалась мне амброзией.
Впоследствии палач всегда поступал так же. Он давал мне еду, если я соглашался говорить. Я думаю, что дал бы. Но я никогда не соглашался – и он всегда переворачивал тарелку, уходя.
Крылатые одна из самых быстро регенерирующих рас. Сравниться с нами могут только энтари. Но на таком рационе восстановить силы невозможно. Я всё время пребывал в полуобмороке, с трудом заставляя себя двигаться. Если бы я и хотел что-то рассказать своему палачу, не смог бы вспомнить ничего внятного.
Очевидно, энтари это поняли.
***
Норен замолчал, но Велена видела, что это ещё не всё.
– Ты не хочешь говорить дальше?
Норен сосредоточенно рассматривал плеть, которую всё ещё вертел в пальцах.
Велена аккуратно положила ладони поверх его рук, и крылатый замер.
– Я думаю, что должен, – сказал он и снова замолчал. Наконец Норен встал, подошёл к окну и, облокотившись на него, глухо заговорил.
***
Я не знаю, как звали эту энтари. Она хотела, чтобы я звал его Хозяйкой. У неё были волосы цвета золота, льющегося из кузнечного горна. У неё были тонкие скулы и изящный нос, крылья которого трепетали при каждом вздохе. А ещё у неё были глаза – бледно-голубые, как зеркало горного озера с серебристыми искрами падающего снега.
Она предпочитала шёлк бархату, но никогда не носила туники, будто бы отделяя себя от Древнего Рима. Только камзолы – с белоснежными брызгами манжет, разлетающимися из-под атласных рукавов.
У ремня её из кожи мантикоры, конечно же, был приторочен кнут, и она умела с ним обращаться. На другом бедре – нож с золотой гардой. И с ним она умела обращаться тоже. Даже снимая камзол, она оставляла их при себе.
Она часто стояла у камина и в задумчивости поглаживала эти две рукояти, будто ласкала. Тонкие пальцы порхали вверх и вниз – будто крылья бабочки. В эти минуты она походила на скульптуру древней богини, выточенную из мрамора, и ничто не могло поколебать её спокойной уверенности в собственной силе.
Впервые я увидел её…
***
Норен снова замолчал. Велена видела, что воспоминания доставляют ему боль. Против обыкновения, энтари не поднялась, чтобы успокоить его.
– Я чувствую, что эта история закончится плохо, – произнесла она глухо, не отрывая взгляда от камина, – И когда закончишь, я расскажу тебе другую, которая тебе понравится. Но сначала доведи рассказ до конца.
Норен восстановил дыхание и продолжал.
***
В тот вечер меня, против обыкновения, накормили, так что я мог передвигаться. И всё же не настолько, чтобы повредить моему опустевшему организму. Потом палач приказал мне встать и идти за ним. Это изменение нашего обычного распорядка обрадовало бы меня, если бы я мог выполнить приказ.
Я всё ещё с трудом держался на четвереньках, а при попытке оторвать руки от пола у меня начинала кружиться голова.
Только несколькими ударами кнута палачу удалось пробудить во мне злобу. А злоба придала мне сил, чтобы идти.
Меня вывели в коридор и надели наручники. Я оказался прикован к цепочке крылатых, не менее избитых и перепачканных, чем я сам. У всех у них выступали под кожей рёбра. У некоторых на телах были ожоги и у всех – следы побоев.
Палач ударил кнутом за моей спиной, и цепочка медленно двинулась вперёд.
Миновав несколько десятков метров, колонна остановилась, повинуясь новому удару кнута – впереди идущего.
Дверь справа от меня открыли. Мы ждали несколько минут, пока на пороге не появился ещё один крылатый. Как и меня, его приковали к цепи, снова последовал удар кнута.
Остановки происходили ещё два раза. Затем нас вывели на узкий карниз над каким-то рвом. В глаза ударил свет, и с непривычки – теперь я понимаю, что к тому времени не видел света уже несколько месяцев – я сразу же перестал видеть.
Слева и справа цепи натянулись. Я слышал удары кнута. Чувствовал, как некоторые из моих собратьев падают на колени и тянут за собой других. До пропасти оставалось всего несколько сантиметров. Если бы кто-то из нас сорвался, то остальные тут же последовали бы за ним.
Повинуясь движению цепей, я вынужден был тоже опуститься на колени.
Несколько минут ничего не происходило. Тьма перед глазами постепенно расступалась.
Не успели очертания деревьев по другую сторону рва проступить достаточно чётко, как в лицо мне ударила струя холодной мыльной воды.
На нас обрушили потоки ледяной воды, нас мыли так, как крылатые не моют даже свиней; и тут же грязная вода с наших тел стекала в ров.
Так продолжалось несколько минут. Затем опять щелкнули кнуты, и мы осторожно, поскальзываясь на холодном камне и опасаясь встать на ноги, двинулись дальше вдоль стены.
