Текст книги "Невеста Крылатого Змея (СИ)"

Автор книги: Регина Грез

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

– А сейчас неправильно говоришь… урр…

Только его и видали, скрылся говорящий Кот среди темных молодых елочек. А мужчина и женщина, взявшись за руки, пошли со двора к отрастающему после первого покоса лугу.

…Потом Леда и Годар лежали рядом на разворошенном сене, смотрели на звездную россыпь, густо усеявшую иссиня-черный небесный плат и долго молчали. Махонькие кузнецы неустанно трудились в траве, что только нашло на них? И тьма нипочем, от стрекота хоть зажимай уши. Может, тоже вздумали любиться всю ночь… А луна подернулась розоватой дымкой, словно застыдилась чего-то.

– Смотри, будто неловко ей нас таких видеть! Спряталась вовсе, за тучку зашла.

– А звездочки, глянь-ка, напротив, возрадовались, повели хоровод вокруг. Верно, смеются…

Взял в большие ладони любимое лицо, серьезно смотрел в мерцающие радостью очи.

– Зачем мне звезды, если моя Луна у меня в руках.

– Крепче держи, кабы не улетела…

– Удержу. А если сама лететь вздумаешь, меня с собой забери. Как мне жить без тебя?

– Неладно ты рассудил. Вот Арлета живет одна, дочь вырастила, внуки ее тешат.

– Отец так не смог…

Леда поднялась к Годару, обхватила за плечи, сердце к сердцу:

– Вместе будем всегда. Обещаю, всегда буду с тобой.

Кажется, улыбался и верил. Отошла тревога с души.

– А чтобы не рвалась лететь, а тебя сам унесу… Да хоть прямо сейчас.

– Годар! Вот шальной же, пусти… Дай хоть одежу накинуть, ай, увидит кто… Да, что такое с тобой, лучше вернемся в избу…

Смеялся только в ответ, помогая одернуть рубашку. А свою одежду не тронул, значит, скоро и крылья расправит, поднимет «ладушку» ввысь. Может, до самой Луны…

Долгая осень

Тоскливо шумела на осеннем ветру жухлая крапива, наползали туманы в лесные овраги, засыпанные пестрой листвой. Тяжелые гроздья калины свисали на прутья ограды. Со скошенных лугов веяло сыростью и давно осиротели поля. Разве что птицам, оставшимся на зиму в родных краях, удавался последний пир на разворошенных грядах. Вот и еще одно лето истаяло, истекло… Но полны добром закрома, амбары ломятся от припасов, можно переждать зиму. А пока отдыхает люд от осенних трудов, сидя вечерами у теплых печей, слушает старые сказки. От «матушки» Леды много их выучил умный Котик, а что-то и сам сочинил, уж на что был разумен Баюнов сын:

– Ну, детки, оставьте меня уже тормошить, а то сказывать перестану. Вот так-то лучше… Загрустила коза и пошла к осинке: «Осинка, осинка, можно мне под тобой избушку поставить?», а осинка ей отвечает: «Не ставь подо мной избушку, у меня листочки трепещут-дрожат, будут твоим деткам спатиньки мешать…»

Тут вмешался Радмир, рассудил по-хозяйски:

– Надо было козе прочую домашнюю живность в лесу встретить, тех, что зимовье строить надумали. Мне та сказка очень уж нравится. Главным там у них бык, еще баран при нем за помощника, свинья – бабью работу правит, кот и петух на подхвате, нашлось бы и для козы дело и детки ее под защитой будут. А то как же в лесу одной-то с малыми. Не ровен час волки нагрянут. Нет, слабой живности надо держаться вместе или кому сильному поклониться, среди людей завсегда так водится…

– Разумные твои речи, – похвалил сына Годар и сам крепко задумался.

Еще год или два пройдет и почует мощь свою, запросится молодой Змей в первый полет, а там задохнется юная душа от восторга перед небесной стихией, другим существом вернется на землю Радмир. Сказывали родичи, бывало, что высоко взлетев, сильно гордились собой Крылатые. На простой народ после взирали небрежно, творили бесчинства в родных краях, а забираясь далеко, и вовсе разоряли целые города.

Боялись и ненавидели подобных Крылатых Тварей, слава худая о них бежала на много верст вокруг. А порой от случайных Змеиных забав рождались на свет и мальчики с причудливым узором на плечах. Матери таких малышей из селения изгонялись, и доля их была очень горька, но кто-то из несчастных девиц до последнего стыд таил, а после оставлялось ненужное дитя в лесу или подкидывалось бобылям.

Но, ежели «отродье» Змеиное вырастало без материнской ласки и заветов отцовских, не встречалось на земле создания безжалостней и свирепей. Обрастало сердце колючей броней, замерзала душа, и леденел взор одинокого Ящера, загораясь лишь лютой ненавистью или звериной страстью. Знавал Годар и таких сородичей от корня Горыни… Знавал и остерегался, хотя никто не желал вставать ему самому поперек пути.

Марусенька подошла, склонила отцу на колени светлую головушку, отвлекла от недобрых думок. «Мой Радмир не таков, никогда не обидит зря слабого, не поставит себя наравне с богами, не прольет реки безвинной крови…»

Заметила Леда тревогу на лице мужа, оставила маленькие кросна, на которых ткала махровый детский коврик, подсела к мужу.

– Весь день хочу тебе рассказать, да все забываю. Мне вчера Арлета чудное слово поведала, будто надо перед сном загадать, какой домашний или лесной зверь есть твой собственный покровитель, от кого ты повадки перенял, кто твой дух стережет во сне. Я не сильно поверила, но все совершила, как надо и заснула с такою мыслью. А сон яркий привиделся, вот и не знаю теперь, правда это или просто случайность.

– Что видела-то во сне?

– Вот уж не знаю, стоит ли таким лесным собратом похваляться. А, вернее, сестрой…

– Ох, же истомила душу нарочно, уже откройся мне, я не стану шутить.

Припала на плечо мужа, пряча смеющиеся глаза, так и сказала шепотом:

– Глухарку видела в лесной чаще. С целым выводком цыпляток своих. Всех прятала под крыло, всех стерегла, оберегала. Большая, строгая птица. Вот и гадаю теперь, к чему был тот сон…

– А я бы поверил. Глухарь – древняя птица, много тайн вековых знает и помнит, еще в те времена жила, когда на земле не было людей, а бродили по колени в снегах большие мудрые звери. Где-то они теперь, почему сгинули, кто истребил… Нам не дано понять. А птицы из твоих снов и до селе живут, правда, таятся по укромным местам. Но как же рьяно поют по весне свои дикие песни, желая продолжить род!

Хороший был тебе знак. Славную покровительницу тебе избрали, ладушка. Сильная, заботливая Мать, вокруг которой всем прочим тепло и кормно. Гордись.

Наклонился близко, коснулся губами лба, обнимая за плечи:

– Двое только цыпляток у нас, как бы третьим разжиться, ума не приложу…

– Верно, надо тут не умом стараться, а чем-то другим поработать, да не мне вас учить-то, батюшка!

Годар рассмеялся вслух и в кои-то веки передразнил сонного сейчас Кота: – Прравильно, говоришь, пташечка моя, прравильно…

Зимняя сказка

Да будет вечен дней твоих поток, Покуда есть основа и уток.

Фирдоуси

За последние зимы Леда наловчилась ткать небольшие ковры на деревянном станке, что смастерил Михей, разобрав один из старых станков Арлеты. Порхают умелые пальцы над кроснами, быстро-быстро и крепко-накрепко завязываются в узелки «жички» – отрезки толстой, скрученной вдвое шерстяной нитки. Туго, как тетива лука, натянуты нити льняной основы. Плотный будет ковер, лишь бы не сплоховать самой мастерице, одинаково ровно «садить» ряд за рядом узлы.

Сынок помогает – прямо на полу рядом пристроился Радмир, нарезает ножичком коротенькие кусочки крашеной шерстяной пряжи – заготовки для матери. Только самое начало ковра, много понадобится «жичек» и притом самых разных цветов. А узор уж куда как прост – на черном поле, что означает благодатную землю, раскинулись яркие цветы в обрамлении зеленых листьев.

Такие ковры ткала бабушка Леды, где-то там в прежнем мире, в сараюшке-развалюшке еще мог сохраниться и ее хликий уже от времени станок. Если новые хозяева не выкинули, конечно, такое никчемное «барахло». А ведь его еще руки прадеда ладили, еще для прабабушки… И много с того стана сошло полосатых дорожек – тропинок, а еще маленькие коврики – «сидушки».

После смерти бабушки Серафимы несколько рулонов дорожек мать Леды раздала по соседям на добрую память о рукодельнице, а пару самых красивых и крепких оставила себе. И вышитые полотенца, и скатерть – столоух, края которой были обвязаны мысками. Посередине белой скатерти – красная узорная дорожка с геометрическим узором.

До сих пор хранятся бабушкины работы в городской квартире у Ольги, вот Марусенька подрастет, надо будет забрать себе. Всего месяц назад как удалось повидаться Леде с матерью, а уж слез-то было – за все прежние годы… Жаль внучку показать не удалось, мала Брусничинка, нельзя было с собой в Лунную долину взять. Зато передали бабушкины подарки – много цветных книжек и карандаши с тетрадками. Правда, Радмир уже половину изрисовал…

– Мама, а шуликуны сегодня придут?

Женщина улыбнулась, бросила горстку готовых жичек на полураскрытый розовый бутон будущего ковра. Вечер сегодня особый, что и говорить – январский, морозный, люди ряженые по домам ходят, на лице личины берестяные да тряпичные. А шуликунами Леда по старой памяти тех шутников называла, у кого на голове высокие остроголовые шапки с длинными птичьими клювами.

– Вот даже не знаю, Радмирушка, может, не осмелятся к нам-то заглянуть. Забоятся Князей тревожить.

– Это жалко, – вздохнул мальчик с досадой, – я бы поглядел.

– Я бы тоже…, – честно призналась Леда и вздохнула, погрузившись мыслями в прошлое свое.

Ряженых людей, что ходили по домам после праздника Рождества почти до самого Крещения, Леда смутно помнила еще из детства. Особенно один случай ярко в душу запал. Тогда они с Ольгой оставались после Нового Года в деревне у бабушки и ближе к ночи в ворота громко постучали. А потом странные люди с масками на лицах бесцеремонно ввалились в избу и началась пестрая круговерть, крики, хохот. Ряженые кланялись бабушке, скороговорками пели куплеты, просили угощения взамен.

Леда помнила, что тогда крепко испугалась и забилась в угол. Кажется, еще только первоклассницей была, не многое понимала в этих деревенских забавах, непристойны казались такие народные развлечения и даже страшны. Леда ведь городская девчонка, а в городе никогда не приходилась этак с размахом провожать старый год, встречая новый. Жутью веяло от странных громкоголосых гостей, будто и не люди они вовсе, а какие-то непонятные существа иных миров, прикинувшиеся «человеками» на малое время, да не сумевшие скрыть своих истинных, безобразных ликов.

Проводив шумный народ, бабушка с доброй улыбкой по-своему объясняла Леде значения этих красочных обрядов, как уж понимала сама. Мол, по древним поверьям, Господь так был рад рождению Своего Земного Сына, что позволил всякой нечисти беспрепятственно бродить по земле некоторое время, тоже невольно отмечая светлый праздник. И ушлые люди, чтобы бесы не приставали к ним, наряжались зверями и птицами, смеялись тем самым над кознями «врагов рода человеческого», веселились и радовались, чтобы изгнать страх.

Так уж заведено испокон веков – улыбка и шутка гонит печаль с души, наполняет сердце надеждой, а тут еще и повод такой, Праздник на дворе, отчего же молодежи не повеселиться, не измазать лица сажей и свекольным соком, пройтись по дворам с колядками, выпросить сластей, собирая порой целый мешок с гостинцами. Хозяева тоже довольны, на весь год обещана им удача от гостей озорных.

Когда Леда подросла, то с восторгом прочитала великолепное описание этих старых обычаев в повестях Н.В. Гоголя. И ведь корни этих традиций тоже в великую древность идут, еще до Крещения Руси русский народ особо отмечал морозные седмицы после Дня Зимнего Солнцеворота. Отмечал задорно, с размахом…

И вот теперь взрослеющий сынок не против глянуть на ряженых, значит, близко два мира – и тот, в котором Леда родилась, и тайный мир Дариланы, где нашла девушка свою любовь, свила гнездышко вместе с милым сердцу мужчиной, а теперь деток ростит.

Ай, стукнули затворы, раздался на дворе странный шум, загудели веселые мужские голоса, которым громко и приветливо отвечала Арлета. Пришли, знать, гости чудные, надобно принимать по добру. Хорошо, что Марусенька уже спит, а то, как бы не напугалась с непривычки маленькая.

Большие зимние праздники в Дарилане всегда заканчивались ярмарочными днями. В этот раз Годар всю свою небольшую семью взял на богатый торг в Звенигорье. Прошлые годы не удавалось Леде побывать на таких забавных гуляниях – торжках, то дочка расхворалась не на шутку, то сама была тяжела. Но сейчас уж не было никаких причин отказаться, тем более знала, как весело и людно бывает на таких общих сборищах. И ведь не обманулась.

Да еще и денек удался на славу, солнце разметало свои стрелы-лучи по белым сугробам, сахарно скрипел снежок под копытами резвых лошадок, что везли повозку с Княгиней. А уж когда добрались до ярмарки, неистово заколотилось сердце, давно не видала Леда такой разноязыкой, разнолицей толпы. Рябило в глазах от нарядов и товаров, уши закладывало от криков зазывал и надсадного писка скоморошьих дудок.

Простые мужички – хлеборобы со своими женушками, охотники-зверобои, гуртовщики из южных степей, укротители коней и погонщики стадов, ремесленный люд – кузнецы и золотари, бондари и скорняки – кожемяки, резчики по дереву и металлу, кого тут только не встретишь. И купцы из иных земель, заезжие торговые гости в добротных чужих одежках, все привлекало глаз. «Пестро и шумно, глазасто и стоязыко, гудки рожков, зычные возгласы с места боев петушиных, крики коробейников и офеней, рев быков, что выставилены на продажу, блеяние пушистых коз…»

А уж если пройти по рядам с товарами и вовсе захватит дух. Хлебные ряды пахли особенно заманчиво – там же, где на специальных переносных печурках – «железянках» пекли лепешки и жарили блины, собралась целая толпа нетерпеливых едоков. Ах же, как хороши блины с пылу с жару – пресные и на закваске, с медом и с рыбьей икрой, тонкие в кружево и толстые, тяжелые «плюхи»

– одного хватит досыта наесться, да только уж и в рот не полезет, а глаза все будут голодны, наблюдая такое изобилие.

А рядом румяные шаньги со свежей хрусткой корочкой, видно, недавно еще сняты с шестка, противни с булочками всяческих форм, караваи «рогатые», украшенные щедро завитушками и прочими узорами из теста. Глянуть-то любо, не то, что в рот положить. И горы золотистых пирогов: с рубленым мясом и луком, с измельченной печенью и осердием, с ягодами и грибами. А уж калачей, бубликов и пряников – вовсе немеряное количество, на любой взыскательный вкус.

Также ряд припасов домашних – кровяные колбасы всех размеров и видов, огурчики соленые в кадушке со смородиновыми листьями, один рассол чего стоит… А уж как вкусны будут груздочки под жирной густой сметанкой, сразу полнится рот вязкой слюной, вынимается из кошелей денежка и… «угощайся, добрый человек, запивай прозрачной как слеза горькой настоечкой, все для тебя, дорогой гость, только и ты не скупись!»

И как тут скупиться, последние монетки отдашь… нет, последние все ж нельзя, надо еще дитю гостинчик привезти, сладкое лакомство, а жена просила пузатый двухведерный самовар… Но уж если в ковровый ряд ненароком заглянуть, вот где диво-то дивное, среди лютой зимы жар-птицы огнем горят на белом полотне, наливаются – спеют яблоки, добродушно косят глазом маленькие лошадки. А на черных полях расцвели алые маки, потянуло летним теплом, ароматами луга, словно дышат ковры, ибо живыми руками каждый на них узелочек завязан, каждая ниточка затянута. Умиляется душа, глядючи на такую немудрящую красоту.

Ходят меж торговых рядов раскрасневшиеся от морозца и зрелища люди, распахнуты овчинные полушубки, сдвинуты шапки набок, восторженно смотрят женские очи на связки разноцветных бус и цветастые платки. Хороша зимняя ярмарка, хороши товары, будет, что дома рассказать!

Возвращались в Гнездовье чуть ли не затемно, Марусенька давно спала на руках у Леды, а сынок ехал на коне с отцом, глаза еще сияли от увиденного. Верно, целую ночь мальчик не будет дремать, все как есть перескажет умному Коту, а тот в ответ басенку сочинит, и только одно у всех его сказочек окончание:

– Жили они долго и счастливо, в любви и довольствии, чего и вам всем от души желаем!

Вот теперь, и вправду, истории нашей конец, а кто слушал – Молодец, тому надобно выдать кусок пирога с красной рыбицей и на блюде ядреный холодец – дрожалка в два пальца.