Текст книги "Невеста Крылатого Змея (СИ)"

Автор книги: Регина Грез

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Тут и едоки появились, ажно задрожали стены домишка, налезла всякая нечисть в избу и каждый за стол норовил. Леда только морщилась брезгливо и, будто разгадав ее тайные мысли, сундук снова крышку захлопнул да откатился в угол, туда девушка и перешла, ухватив со стола кружку с каким-то душистым напитком. Так Леда и просидела в углу, отпивая медовый настой на травах да поглядывая на Хозяина.

А сам-то Кащеев сын так и не притронулся к угощенью, только взирал мрачно, как исчезает еда со стола в ненасытных утробах, как двигаются проворно поросячьи мордочки, пожирая пироги да кулебяки, как топочет ногами по лавке безголовый черный петух, удирая от облезлого кошака. Прыгала посередь избы клюка, веселился Савушка безобидный, сверкал пустыми глазницами, заместо лампы светил.

Скоро у Леды голова отяжелела, к горлу подкатила тошнота:

– Сват Наум, что-то мне не хорошо… Душно тут… Или ты меня чем опоил нарочно… грех тебе за то… я думала, ты мне друг, а ты… хвостик поросячий после такого.

Пробормотала эти слова и повалилась на сундук без памяти, выронив из ослабших рук недопитую кружку.

Глава 18. «Прими, Мать-сыра земля!

Но ложимся в нее и становимся ею,

Оттого и зовем так свободно – своею.

Очнулась Леда все в той же избенке, только на сей раз она была совершенно пуста и даже немного прибрана, ни гостей ночных, ни битой посуды. Глаза девушка приоткрыла и тут же вскочила с широкой лавки, надо же, не на дерюжке старой лежала, а на расшитом парчовом покрывале. Наверняка, Сват Наум расстарался…

В махонькое, затянутой паутиной окошко пробивался тоненький лучик рассвета. Надсадно заскрипели с улицы доски крыльца, медленно вошел в избу и сам Хозяин. Высокий, сутулый, тощий, словно «журавль» колодезный.

– Уснула я тут у вас… А мне надо к своим. Вот и утро уже пришло. Слово-то сдержите? Позволите к Ясеню подойти, да набрать заветной водицы?

– Позволю, раз обещал. Только не торопись пока, еще погости. Твои скоро здесь сами будут. Змей ночью весь тот берег огнем пожег, едва товарища своего не спалил во гневе. Все мы видали, как метался у воды, а сюда перейти не мог, запрет я поставил. Ничего, остынет, успокоится… Недолго осталось, свидитесь скоро. Я вот о чем тебя хотел попросить, девица, а не поможешь ли ты мне напоследок волосы расчесать, я уж и гребень приготовил.

– Помогу, – прошептала Леда, подходя к столу, где лежал брошенный костяной гребешок, – садитесь на лавку.

Хозяин будто бы усмехнулся невесело:

– У меня другое сиденье припасено, давно заготовлено, думал уж, не сгодится.

Рукой махнул и выехало из-под стола что-то вроде большого деревянного ящика или длинного корыта. Там-то Хозяин и разместился, голову опустил на согнутые худые колени, ткнулся носом в старенькую заплатку на штанах.

– Начинай! Чего ты застыла или боязно еще? А сказки сказывать ты горазда, заслушался я, многое вспомнил. Не желаю больше нежитью править, уснуть хочу. Навсегда уснуть.

– Я попробую, правда, я очень хочу вам помочь. Я постараюсь…

Он сидел, согнувшись, как неподвижная статуя, пока Леда осторожно распутывала прядки его кудрей, замечая, как прямо под пальцами теряют волосы цвет, становясь из почти черных сначала пепельными, а потом и вовсе седыми. Наконец, белые прямые локоны покрыли опущенную голову Хозяина, и тот с усилием распрямился, вытягиваясь во весь рост на своем деревянном ложе. Припоминая слова давней легенды, Леда сама сложила мужчине руки на груди и застыла в растерянности, дальше-то что делать…

Хозяин вдруг открыл пустые, совсем прозрачные теперь глаза и вымолвил так тихо, что девушке пришлось над ним наклониться, чтобы расслышать:

– Одно мне еще скажи… Братца-то она от смерти избавила?

– Ну, конечно! Причитанья козленочка на берегу сам князь услыхал, сети в омут закинул и достал Аленушку целой и невредимой, краше прежнего. А злую ведьму привязали к кобыле и развеяли по ветру. Тогда Иванушка снова мальчиком обернулся и все стали жить счастливо.

– Это хорошо…

Леда разволновалось вдруг, расчувствовалась, и вышло так, что смахнула слезинку со щеки прямо на мертвенно-бледное лицо своего собеседника. Вздохнул глубоко Хозяин пустой грудью и промолвил на выдохе с превеликим облегчением:

– Прими, Мать-сыра земля, я к тебе иду сам, потому как мой срок вышел!

Треск раздался, изба пошатнулась и сразу осела, а Леда со страхом посмотрела на перекосившуюся матицу, что едва держала потолок.

– «Бежать надо отсюда скорей!»

Едва успела выскочить из домишка, как стал он прямо на глазах под землю проваливаться и вскоре торчала поверху одна полуразвалившаяся печная труба. А потом и она исчезла, только и остался, что крапивный бугор на месте прежнего одинокого жилища. Оно и к лучшему.

Солнце поднималось вяло, будто нехотя, кутаясь в туманные покрывала. Бродили по седому небу перистые облачка, день обещался быть ветреным. Леда огляделась и глазам своим не поверила, вместо стареньких избенок вокруг только холмики, заросшие бурьяном. Почти никаких следов не осталось от прежней проклятой деревушки. Крапива и иван-чай, лопухи, с листьями едва ли не с колесо телеги, хмель да вьюнок полевой оплетали пару высоких столбиков на месте прежнего забора. Шныряли птицы в неухоженном малиннике, яблоньки одичали совсем, густо усыпали дерновину измельчавшими плодами. Может, время пройдет и вернутся сюда люди, возродят поселение на берегу Резвушки, кто знает.

– Чего приуныла? Радоваться должна, большое дело завершено, исполнила ты давний завет Живины, вернула покой Неспящему.

– Сват Наум, это опять ты?

– Кому же быть-то еще! Среди прочей нечисти только мне и можно на ясно солнышко без устали любоваться.

– Значит, Хозяин тебе доводился родней, верно я поняла?

– Знамо дело, один батька нас строгал, да по разной мерке.

У Леды еще множество вопросов крутились в голове, некоторые и задавать неловко, а все же осмелилась:

– Скажи, а матушка… она твоего отца любила или он украл ее и заставил женой ему быть?

Долго не было ответа, Леда даже ожидать бросила, вздохнула только и направилась в сторону реки. Пронесся вдруг над самой головой порыв шального ветра, разметал волосы, и взволнованный осипший голос тихо прошептал в ухо:

– Думаешь, нас таких и полюбить нельзя?

Девушка руками замахала с досадой:

– Вот же дух беспутный! Напугал! Ничего я не думаю, ничего про вас не знаю, только одно грустно, что ваш Бессмертный папашка о детях не печется, за что такого любить? Или есть бабы-дуры, которым такие бессердечные и жестокие экземпляры до чертиков нравятся?

– Может, и дуры, кто вас разберет… Одно знаю, матушка Его жалела очень, легко ли бессердечным-то быть, кто бы знал.

– Ну, давай, скажи еще, что и сам Кащей у вас безвинный страдалец!

– Вины много на нем, а только и у него прежде была мать, что любила сынка без памяти, не чаяла в нем души.

– Видно, все не впрок…

– Хватит уже зря воздух толочь пустыми басенками, гляди лучше, вон и охрана твоя сюда мчится. А Медведь-то здоров, что за него замуж не пошла, али не по нраву безногий пришелся?

– Я совершенно не собиралась здесь создавать семью! И до сих пор сомневаюсь в правильности и целесообразности… Годар! Здесь я, Годар! Сюда!

И тут что-то крепко сжало девушку будто железной хваткой, приподняло над землей и обдало лицо теплым порывом воздуха.

– Все вы, девки, одинаковы… Прощай, лапушка, может, и еще свидимся когда. На свадебку-то пригласишь? Я с подарком явлюсь.

Леда не в силах слово молвить, только кивнула и тотчас оказалась на свободе:

– Ну, ты даешь, чудище мое невидимое! Думала, раздавишь сейчас и косточек не соберу. Вот же, какой нахал!

Но все Науму было нипочем, звонкий смешок его уже улетал за черемуховые заросли, откуда вдруг раздались как-будто тонкие посвисты и щелканье соловья. Жизнь просыпалась в этих краях позже срока и ничего, что скоро пожухнет трава, опадут листья, укроет холмы над заброшенной деревней легкий снежный покров. Не саваном погребальным укроет на сей раз, а белой фатой невесты, что давно готова жениха встретить.

А новой весной начнется здесь совсем иная пора, пусть легло семя в холодную землю, но не погибло навек, а лишь затаилось до срока, терпеливо ждет своего часа, а после подымется высоко нежный, но сильный росток, раздвинет мрачные своды гробницы и гордо покажется Солнцу: «Я смог, я здесь, вместе со всеми буду славить Великую Твою Щедрость!»

Со слезами на глазах Леда кинулась в объятия Князя, припала щекой к груди, ничего более и не надобно:

– Заюшка моя, что же ты со мной сотворила, думал, не переживу эту ночь…

А где-то сбоку уже непритворно сердито ворчал Михей:

– Я разве виноват, что кулема твоя на берег сбежала? Мне еще зря шкуру попортил… Сюда пришел хоть калека, да не урод, а теперь, если водицы живой не добыть, на меня Радунюшка и не взглянет.

Леда от Годара отстранилась, хотела друга лесного поприветствовать, да только ахнула – рубаха на Медведе вся обгорела, половина волос клочьями торчит, на лице, кажись, ни бровей ни ресниц не видно.

– Ну, как тебе таков-то женишок? Изрядно меня твой Змей подпалил, аки порося на Корочун.

Годар тяжко вздохнул, видела девушка, что нелегко ему эти слова слышать, да ничего не исправишь.

– Когда понял, что пропала, я весь берег ради тебя обегал, заметил, что лодки нет, решил, что тебя увезли. Эту Корягу безногую будил, да видно морок на Медведя наслали, словно убитый проспал до зари. А вот мне было не до сна…

– То-то я еле жив очнулся, едва пламя сбил на себе…

– Спасибо скажи, что вообще очухался! Спящего могли русалки защекотать, дело нехитрое.

– Не ссорьтесь, ребята, пойдемте лучше к Ясеню скорей, тут чудные дела творятся, как бы все совсем не исчезло, – убеждала Леда не в силах отвести взгляда от дорогого ей мужчины.

Да и сам Змей, кажется, вовсе не хотел девушку из рук выпускать. Однако, надо же и впрямь было до источников заветных добраться.

– Ба! А где же деревенька-то проклятущая? Я бы не прочь ее Хозяину голову оторвать за радушное гостеприимство!

– Спит Хозяин, а за ним вслед и все чары заснули-развеялись. Я так думаю, не будет здесь больше нежить всякая собираться, да хороводы водить возле бедного Савушки. Где-то сейчас болезный… Надеюсь, и ему под землей сладко спится…

Более не мешкая, Леда, Годар и Михей взобрались на холм за бывшей околицей, встали перед высоким деревом и поклонились поникшим ветвям. Издали, на подходе еще было слышно, как журчала вода, стекая в низину. Бежали с возвышения два маленьких шустрых ручья, вроде совершенно одинаковые с виду.

То ли ветерок дунул, то ли сам по себе вдруг отвалился с ясеня пожелтевший лист и, в быстром танце кружась, опустился на воду. Да только заметили люди, что гибкими струями влекомый, лист из чахлого да желтого вдруг стал ярко-зеленым, в один миг все жилки расправил, наливаясь животворящим соком. Таким возрожденным и пропал из виду в прогалине под холмом.

Михей с Годаром переглянулись, и начал Медведь распутывать крепкую дратву да ремешки, что крепили липовую култышку к телу. А после, чуть подрагивающими руками рубаху с себя стащил. Далее Леда смотреть не стала, ближе к дереву подошла, обняла шершавый ствол, уперлась лбом в морщинистую кору и закрыла глаза, об одном молясь:

– «Пусть свершится чудо! Пусть окрепнет тело и вернется живая плоть на старую рану. Пусть они будут счастливы с Радуней, деток сотворят и вырастят, на радость всему роду, Медвежьему ли Змеиному, все равно, лишь бы добрые люди его составляли. Да будет так!»

Показалось Леде, что долго-долго она уже так стоит у дерева одна, но вот легли на плечи знакомые горячие ладони, а потом заскользили по ее рукам, вместе с ней обхватывая мощный ствол. Хрипловатый голос прозвучал над макушкой:

– Растрепа моя, пойдем, хоть умою… Как в живую водичку окунешься, еще пуще красавицей станешь, будет тебя муж сильно любить, на руках носить, ласковые слова говорить, прижимая к сердцу. Будешь ему всего дороже на белом свете… Пойдем!

– А он… Михей-то наш как?

Годар своими же руками девушку в сторону развернул, и Леда сначала изумленно вперед глядела, а после, опомнившись и смутившись, опустила глаза себе под ноги. Хорош был Медведь. Таким прежде его девушка и не знала – стоял в двадцати шагах от нее красивый крепкий мужчина в самом расцвете сил. Густая шапка каштановых кудрей покрывала голову, глаза веселые, так и жгут, сам кровь с молоком, иначе не скажешь. И обе ноги исправно на своих местах, как мамка задумывала.

Леда в слезы, вроде рванулась обнять друга, да Годар не пустил. А Медведь только усмехался, подбоченясь, ишь ты, уже даже в новую рубаху и порты переодеться успел:

– Ох, голубушка, теперь, небось, жалеешь, что когда-то мне отказала. Поздно плакать, милая, обещался другой. Уж не обессудь!

Леда тоже смеялась, обхватив Князя за шею, так уж хотелось сейчас кого-то приласкать, пела душа от счастья:

– Ради меня-то ты в такие края и не собирался.

– Да, если б я раньше знал, что ты с нечистой братией так ловко договориться сумеешь, давно бы сюда доковылял и тебя на загривке притащил. Уж больно смела!

Такие разговоры явно Змею не нравились, кошки скребли на душе, легко ли признать, что хрупкая девушка вместо двух здоровых мужиков все подвиги совершила за единую ночь. И сама цела осталась и мир подарила многим неприкаянным душам. Вот такая невеста у Змея, не простая, знать, девица, недаром выбрала ее Лунная дева. Только и осталось, что при себе удержать. С этим уж точно справится Змей, никуда больше от себя не отпустит, итак уже раз оплошал, другого нельзя допустить.

Но сейчас Князю пришлось разжать руки, сомкнутые вокруг милой невесты, позволить девушке подойти к ручью. Леда зачерпнула пригоршнями студеную водицу и плеснула себе в лицо, а потом так же, держа ладошки ковшичком, сделала пару осторожных глоточков. Рядом умывался Годар. А Михей между тем другое важное дело совершал, вытащил из своего короба бутылечек граненый и набрал воды из другого ручья. Крепко привинтил крышечку, снова пряча дорогую вещицу сперва в полотняный мешок, а потом еще и в маленький берестяной туесочек.

– Во и ладно! Благодарствуем тебе, Пресветлая Живина, что одарила нас своими милостями. Обещаем во благо пустить.

Тут зашелестел Ясень оставшейся блеклой листвой, жалобно застонали голые ветви, будто старый дедушка желал плечи расправить да покрасоваться перед родней напоследок. Змеями тугими шевельнулись под землей корни дерева, засыпая гремящие родники дерном и глиной. Немного времени спустя оба источника замолкли. Просочились под землю последние прозрачные лужицы у подножья холма, и вскоре на местое заветных ключей поднялось густое свежее разнотравье.

– И то верно, – рассудил Михей, – мало ли с каким умыслом потянулись бы сюда люди со всей округи. Некому больше здесь охранять чистые слезы Живины, да и знать, высохли они уже, на улыбку сменились. И в том есть заслуга твоя, Ладушка. Береги ее шибче, Змеиный Князь, не в каждый год пташка такая садится на твое крыло. Помни, цени…

– О том лишь забота моя, – усмехнулся Годар, – да вот как бы сама не возжелала улететь, хочу удержать, но не в золотой клетке, а на раскрытой ладони. Веришь ли мне, хоть моя, Лебедушка белая?

– Верю. И не хочу тебя покидать. Мне бы только узнать про родных, весточку им отправить, о том и буду просить Лунную Деву.

– Значит, и нам пора в путь-дорогу отправляться. Только на небесных струях и без ладьи, а на моей железной броне. В прошлый-то раз, я тебя не больно спрашивал, когда с крыши снимал, а теперь спрошу. Доверишься мне, позволишь с тобой вместе взмыть к облакам?

От этого приглашения у девушки даже дух захватило, и впрямь самое тайное наяву свершится сейчас.

– Я согласна.

Глава 19. Лунная Долина

У звездной Ночи тысячи глаз -

Одновременно видит всех нас.

Радостно смотрит или с досадой,

Оделяя наградой нас или утратой.

Великая Жива —

Предвечная Мать,

Позволь твою силу и мудрость объять.

Постичь наслаждение, боль и покой -

Великую тайну слиянья с Тобой.

Леда все же обнялась с Михеем перед расставанием и даже потрепала робко его темные кудри.

– Доброй дороги тебе! Надеюсь, не потеряешься в лесу. Как прибудешь, сразу навести Теку, очень за них волнуюсь, девочек жалко. Пусть скорее их беды пройдут.

Медведь аж светился весь, и впрямь, мыслями был уже далеко, наверно, мечтал, как во всей красе молодецкой покажется будущей невесте. Может, и сама Арлета перестанет его теперь бранить, разрешит хоть парой слов с Радунюшкой перемолвиться.

– Да и вы быстрее вертайтесь. Без тебя, Князь, меня сестрица твоя строгая и на порог не пустит.

Скоро Михей скрылся в густом подлеске и Годар вопросительно глянул на девушку. – Знать и нам пора…

Мужчина достал из заплечной сумы пару длинных кожаных ремней, расправил теплый плащ и стал Леду наставлять относительно предстоящего путешествия.

– Одежду сниму, так ты все в котомку прибери, а после к лапе примотаешь, пригодится. А то после стану вновь человеком и придется перед тобой голышом ходить, мне-то ничего, а ты еще застыдишься. А сама накидку надень, холодно там… высоко.

– Заботливый какой! Обо всем-то подумал.

– Теперь к Ясеню отойди. Хоть и видала меня уже в другом обличье, но все же испугаться можешь, непривычно тебе.

– А кому же привычно? Ты Арлете показывался и… брату?

– Было дело. Еще по молодости.

– Ты и сейчас-то не больно стар.

Годар губы сурово сжал, но глаза улыбались, вспыхивая желтоватыми огоньками. Леда голову опустила, затомилось сердечко под внимательным взглядом Суженого. Отвернулась скорей и почти бегом поднялась на пригорок, а там девушка присела на толстый извилистый корень, что торчал над землей, прижалась спиной к стволу дерева. Неужели сейчас наяву все случится, и вместе с Годаром они поднимутся в небесную высь? Пролетела к лесу стайка уток, наверно, где-то озеро недалеко… Прошмыгнула в траве крупная мышь, Леда даже ноги подобрала, едва не вскричала от неожиданной встречи с шусьрым зверьком.

А рядом уже колыхалась земля под огромным телом, уже испуганно трещали сороки, покидая пустырь, птахи поменьше тотчас попрятались в неухоженный малинник и притихли, хотя кому до них было дело. Леда глянула сквозь растопыренные у лица пальцы и замерла от восторга и ужаса. Бывает ли так… А, наверно, бывает: «Божечки мои! Какой же он все– таки большой, я-то по сравнению с ним как цыпленок перед орлом. Ой, мама…»

А Змей, не торопясь, распахнул огромные кожистые крылья, пригнул шею, выжидательно глядя на девушку, не слишком ли дрожит на сей раз его ладушка, не придется ли опять в когти хватать, да тащить бесчувственную. Ох, как бы не хотелось…

Леда дыхание перевела и потихоньку с бугра спустилась, подошла к Великану, не сводя изумленных глаз:

– Годар, неужели это ты?

И в ответ Чудовище покорно склонило перед ней шипастую голову, словно высеченную из огромного куска отполированного малахита, теплым паром дохнуло из ноздрей. Леда подошла еще на пару шажочков ближе и несмело вытянула руку вперед, может, прикоснуться дозволит…

– Годар, это просто какое-то чудо! Это же невероятно!

Польщенный Змей приоткрыл клыкастую пасть и багровым языком лизнул ладонь девушки, да не очень-то рассчитал, Леда шатнулась в сторону, едва удержалась на ногах:

– О-ой! Ты не очень-то шали, я же маленькая перед тобой сейчас, разве не видишь.

В крайнем смущении Змей опустился на жесткое пластинчатое брюхо, виновато уронил морду на землю: «Прости, заюшка, хотел и таким тебя приласкать».

Леда, конечно, простила, совсем близко встала и погладила жеский панцирь под янтарным глазом:

– Ты красивый, Годар! Ты – самое прекрасное Чудовище на свете!

Девушка прижалась щекой к твердой теплой пластине, улыбалась довольно, в кои-то веки довелось Русского Дракона обнять, шутка ли. Рассказать кому – не поверят же, правда, здесь-то как раз и поверят, а вот там, в родном мире…

– Годар, надо лететь, да? Я готова. Я сейчас твою сумку закреплю и сама как-нибудь, ой, заберусь, только у меня опять ноги дрожат, ты меня не торопи.

Но Змей ведь даже и не думал спешить, напротив, душу охватывало смутное беспокойство, а если исчезнет Его Любимая в Лунной долине, если назад придется возвращаться одному. Нет, такое даже помыслить тяжко!

И вот котомки все закреплены, Змей опустил ниже крыло, приглашая девушку по нему взобраться себе на спину у самой шеи. Леда и себя ремнем привязала, как могла крепко, закуталась в шерстяной плащ и ухватилась за костяной шип поблизости. «Можно лететь!»

Змей помедлил еще немного, прошелся по лугу, запрокидывая морду назад и строго смотря на свою бесценную ношу. Леда пыталась улыбаться побелевшими в раз губами, кивнула, мол, все хорошо, не волнуйся. И тогда Он взлетел…

Головокружение и страх. Замерло дыхание, и сердце колоколом бухало в груди. Душа ушла в пятки. Леда впилась ногтями в грубые пластины на Змеиной шее, старалась побороть тошноту. Глаза зажмурила, сил нет смотреть вокруг, а ведь раньше предвкушала полет, ждала и мечтала даже. Что же так подводит слабое тело, только и хочется, что снова под ногами твердую почву ощутить. Где же восторг и изумление, совершенно не манит любоваться сверху на красоты пейзажа. Неужели все придется пропустить, обидно до слез. И Леда расплакалась, щедро вымочив костяные жесткие покровы под руками:

– «Прости, Годар, не оценила всю твою мощь, все твое Царственное величие Крылатого Существа. Сжалась в комочек и едва жива от новых ощущений. Никакая я, видать, не летунья. Верно ты прежде сказал – душа моя заячья!»

Подумала так-то, поплакала всласть, себя да князя жалеючи, да вдруг и успокоилась. А, может, и Змей к той поре выровнял свой полет, держал тело ровно, только размеренно взмахивая огромными крыльями. Наконец, девушка приоткрыла глаза и быстро глянула вниз – вот же диво, даже не видно земли, одни белые облака…

Нет, там вдали виднеется лес, а вот и речушка меж золотых полей вьется. И правда, как все это иначе с высоты видится, словно игрушечное, не настоящее совсем. Наверное, те, кто умеют летать и на жизнь по-другому смотрят. Для них все заботы мирские сверху мелкими кажутся. По сравнению с чудом полета. Мудрее должны быть Крылатые и не в пример прочим добрее. Если сам ты Велик и грозен, так что стоит тебе защищать малых да слабых. На что тебе еще дана сила… О многом помыслить можно, цепко держась за кривой костяной шип, сидя на спине Русского Дракона, парящего в небесах.

И понемногу Леда обвыклась, осмотрелась. Уже бесстрашно взирала на меняющиеся внизу картины: пестрые лоскуты полей, крохотные домики деревенек, щетину сосновых боров и уже блекнувшую к осени зелень березняков. Хороша ты, родная земля и мила сердцу, вся как на ладони лежишь доверчиво, да хранят тебя Светлые Боги!

Долго длился полет, у Леды уже цепенело тело, озябли и затекли руки, перехватывало дыхание. Воздух казался разряженным и снова кружил голову до тошноты. Солнце стояло еще высоко во всей своей славе, слепило глаза, но время уже перевалило за полдень. Словно почуяв смятение девушки, Змей решил спуститься и себе самому также дать отдых. Раскалилась огнедышащая глотка, реку бы выпил, кажись… А вот и тихое озеро, а поблизости никаких поселений. Давно миновали маленькие городки и крохотные поселки, впереди леса и равнины, а еще дальше топи непроходимые и низовья Роси. До ночи должны долететь.

Пока Змей утолял жажду, Леда даже не стала распутывать свои ремни, только с трудом разминала онемевшие пальцы, чтобы достать баклажку с водой и тоже напиться. Отдых был недолгим и скоро Крылатый снова поднялся в небо. А его маленькая спутница закрыла глаза и опустила голову на плащ, покрывающий броню Чудовища. Леда уже не смотрела вниз и не замечала, как густые леса сменяются чахлыми осинниками и разреженными березовыми колками. Приближались непроходимые болота, на много верст расстилалась внизу безжизненная трясина с редкими островками суши. Права была Лесная бабушка, ни зверь, ни человек здесь не проберется, только птице дана свобода легко миновать опасные места. Лишь бы хватило сил…

Годар устал. Он даже немного корил себя за смелое решение добраться до Лунной долины в один день. Дорога долгая и разумнее было устроить ночлег у того тихого озерка, где делали короткий привал, а утром продолжить путешествие. Но Змей хотел быстрее попасть к истокам Великой реки и вернуться в Гнездовье, зная, что Ладушка уже полностью принадлежит ему, никуда не будет более рваться. И теперь Змей с усилием двигал свои мощные крылья, стараясь преодолеть болота и хотя бы дотянуть до сухих прогалин. Тяжело… Никогда прежде не летал так долго… устал.

Леда насторожилась. Девушке вдруг показалось, что дыхание Чудовища стало более шумным и даже свистящим. Змей то решительно устремлялся вперед, то парил на ветряных потоках, немного снижаясь. А внизу ожидало заблудших мрачное болото, и ему не видно было конца.

– «Миленький, потерпи! Миленький мой, это я виновата, не хочу никаких загадочных Дев, не надо мне ничего знать, ты у меня есть и этого довольно. Только не опускайся ниже, некуда здесь садиться, ни одного твердого бережка. Только дотерпи до лесов… Никогда более не пошлю причуды свои исполнять, всегда буду с тобой, родненький мой…».

Он собрал последние силы, когда зоркие глаза разглядели вдали островерхие ели. Еще немного и можно будет садиться. Но что это за громадина торчит из трясины близ самого берега? Похоже на мачты корабельные, а сам-то остов давно скрыт из виду, затянут в голодную бездну.

Солнце уже скрывалось за мохнатым ельником, когда Змей почти рухнул у кромки леса на твердую почву, глубоко ушел когтистыми лапищами в суглинок. Потом он еще долго лежал неподвижно, усмиряя пламя, бушующее в груди, и даже не сразу приподнял крыло, чтобы на него спустилась измаявшаяся наездница. Леда также не спешила, руки не слушались, крепления ремней не желали поддаваться озябшим пальцам. Но, наконец-то и девушка оказалась на земле.

– Годар, ты герой!

Но, кажется, сейчас он ее не слушал. Тяжелая морда Чудища была развернута в сторону топи. Янтарные очи Змея, не мигая, смотрели на то, что возвышалось над болотом, словно силясь восстать и тоже взмыть в поднебесье. Это были останки огромного существа, не дотянувшего когда-то до сухой земли, упавшего в цепкие объятия зыбучих песков. Годар даже ясно представил, как тот Неведомый ревел и метался, пытаясь вырваться из пучины, разгребал лапами едкую жижу и постепенно проваливался все глубже и глубже. Что привело его сюда? Зачем он решился на этот опасный перелет? Испокон веков Долина манила Крылатых Паломников и порой забирала жестокую плату, даже не раскрывая своих тайн, даже не позволив коснуться края своего Звездного покрывала.

– Годар, что это?

Он хотел подуть на нее теплым паром, да остерегся ненароком обжечь. Что он мог бы ответить?

– «Это отец мой, ладушка, и не совета просить полетел он за дремучие леса и топкие болота. Последний приют здесь искал. Долго живут Змеи, но если ранено их сердце тоской, могут и сами лета свои сократить. Тяжко Крылатым без своей Луны, и если выскользнет она из могучих лап и вернется в Небесный Чертог, что делать на земле Одинокому Скитальцу… Не удержат даже подросшие дети. И как могу я отца осудить? Его воля, его выбор. А, может, и не хотел вовсе погибать так напрасно, может, искал средство Ее вернуть? Кто теперь даст ответ, каждый век новые вопросы посылает. Вот и Ладушка пригорюнилась, и ведь тоже устала. Надо подумать о ней…»

Змей прополз на брюхе чуть дальше от берега и оказался за спиной у Леды, что все еще разглядывала белые кости Великана, пропоровшие болотное чрево. А когда девушка обернулась, Годар уже надевал на себя измятую рубашку. Хвала Богам, можно теперь обнять человека, а не железную плоть Дракона. Леда не сдерживала чувств, подбежала ближе и Князь, отложив до поры пояс, крепко сжал девушку в объятиях. Леда всхлипывала, терлась лицом о его плечо, чувствуя какую-то странную вину:

– Тяжко тебе пришлось? Да я еще на спине…

– Тебя не почуял даже, будто перышко пристало, совсем невесомая.

– Это ты сильный, смелый… самый-самый на свете.

– Любимым бы назвала, больше порадовала.

Леда улыбалась счастливо, замирало сердечко под его вопрошающим взором:

– Ты знаешь, что люблю.

Молчал Годар, ибо переполняла душу великое счастье оттого, что держит свою Луну в руках и она с тем согласна. Не позволит исчезнуть ей. Будет беречь и любить всегда.

Приближалась ночь и следовало бы найти место для отдыха. Минувший день выдался непростым, а близка ли цель путешествия Годар лишь смутно подозревал. Надобно ладушку свою успокоить, развести костер и подкрепиться остатками еды, надо дождаться утра. Но и этим планам не суждено было сбыться, где-то недалеко из густой кроны разлапистой ели раздалось пение. И вот чудно, будто бы даже человеческий голос. Только Леда уже сладким песенкам не шибко доверяла:

– Годар, не ходи! Там ловушка какая-то, не иначе. Опять кот-людоед сидит, путников к себе манит.

– А вот сейчас и посмотрим, позади меня стань и не бойся ничего. Не доводилось мне прежде Баяна видеть, а узнать бы его не прочь.

– Страшно-то как, Годар…

Песня эта была очень грустной. Нежный, но такой печальный мотив. А, может, на то Злодей и рассчитывал – восплачет жалкий человечек, расчувствуется, да и сам попадется в когти. Однако Змеиный Князь был настороже, даже и не думал поддаваться колдовским чарам, крепко держал в руке небольшой острый нож, ужо не поздоровиться обманщику.

Но вот Леда вскрикнула в изумленье и ухватила Годара за плечо – виданное ли дело, среди седых лишайников, что в беспорядке свисали с еловых лап, мелькнула маленькая женская головка.

– А ну, покажись, кто ты есть!

Тут Леда снова испуганно пискнула и спряталась за широкой спиной мужчины, зря, видно девушка храбрилась, думая, что после всех чудищ-уродцев заброшенной деревеньки уже ничего ее не смутит, не повергнет в дрожь. Существо, что сейчас скакало на птичьих лапах по колючим ветвям ей бы и в жутком сне не привиделось.

Да только было это Существо здесь не одно. Теперь уже позади путников прозвучал нежный ласковый голосок:

– Вы бы, гости дорогие, не пугали мою сестрицу, да оружие спрятали поскорей. Нам оно не по нраву. Здесь вам обороняться не от кого, никто зла чинить не станет. А ежели вы хотите до Звездных ключей добраться, так я и сама провожу.

Леда обернулась и оторопела – на ветвях сидела птица с женской головой, размером с крупную глухарку. Вот уж диво, так диво! А ведь есть в русских былинах и такой персонаж, тогда уж и сестрицу ее можно себе представить. А вот и она вспорхнула с ели напротив, уселась чуть повыше разговорчивой родственницы. Вроде обе похожи, только у приветливой говоруньи оперение светлее и личико не в пример улыбчивей.