Текст книги "Дом англичанина. Сборник"

Автор книги: Редьярд Джозеф Киплинг

Соавторы: Джозеф Конрад,Роберт Стивенсон,Оскар Уайлд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 39 страниц)

Кэтрин Мэнсфилд
(1888–1923)
КУКОЛЬНЫЙ ДОМ

Когда милая старенькая миссис Хэй, погостив у Бэрнелов, уехала домой, в город, она прислала детям в подарок кукольный дом. Дом был такой большой, что возчик и Пат вдвоем внесли его во двор и там оставили, пристроив на два ящика возле двери в курятник. Здесь ему ничего не грозило – дело было летом. А когда его нужно будет внести в дом, запах краски успеет выветриться. Потому что, право же, от запаха краски, который шел из этого дома («спасибо, конечно, старенькой миссис Хэй – такой щедрый подарок»), по мнению тети Верил, можно было серьезно заболеть. Даже еще до того, как снимут рогожи, в которые он был завернут. А уж тогда…

Так он и стоял, этот кукольный дом, темный, маслянистый, шпинатно-зеленый, с ярко-желтыми украшениями. Две приземистые трубы, наклеенные на крыше, были выкрашены красным и белым, а дверь, поблескивая желтым лаком, напоминала кусок желтой помадки. Четыре окошка, настоящих окошка, были разделены пополам широкой зеленой полосой. И еще было крошечное крылечко, желтое, и по бокам с его крыши свисали большие засохшие капли краски.

Чудесный, чудесный домик. И как можно ворчать на запах? Это тоже часть радости, часть новизны.

– Откройте его поскорее кто-нибудь!

Крючок сбоку заело. Пат приподнял его перочинным ножом, и вся передняя стена откинулась наружу. Вот, пожалуйста, одновременно видна и гостиная, и столовая, и кухня, и две спаленки. Вот как должны открываться дома. Почему все дома так не открываются? Насколько же это интереснее, чем заглядывать через приоткрытую дверь в жалкую прихожую с вешалкой для шляп и двумя зонтами! А тут – ведь правда? – видишь все то, что так хочется узнать про дом, когда подносишь руку к дверному молотку. Может быть, так бог отпирает дома в глухую полночь, когда бесшумно обходит их в сопровождении своего ангела.

«О-ой!» По звуку могло показаться, что девочки Бэрнел в отчаянии. Это было так удивительно. Так невыносимо прекрасно. Ничего подобного они в жизни не видели. Все комнаты были оклеены обоями. На стенах висели картины, написанные краской на обоях вместе с золочеными рамами. Везде, кроме кухни, на полах были постелены красные ковры, в гостиной стояли крошечные плюшевые красные стульчики, а в столовой – зеленые; столы, кровати с настоящими одеялами, колыбелька, печка, буфет и на нем крошечные тарелки и один большой кувшин. Но что понравилось Кейсе больше всего, понравилось просто ужасно, – это была лампа. Она стояла посередине стола в столовой, прелестная янтарная лампочка с белым абажуром. В ней даже налит был керосин – зажигай хоть сейчас, хотя она, конечно, не зажигалась, но что-то в ней было налито похожее на керосин, и если потрясти ее – переливалось.

Куклы папа и мама, рассевшиеся в гостиной очень неподвижно, будто только что упали в обморок, и их двое ребят, спящих наверху, были велики, не по размеру дома. Как будто оказались здесь случайно. А лампа была прелесть. Она словно улыбалась Кейсе, говорила: «Я здесь живу». Лампа была настоящая.

Наутро девочки Бэрнел помчались в школу чуть не бегом. Им так хотелось еще до звонка всем рассказать, описать… похвалиться своим кукольным домом.

– Рассказывать буду я, – сказала Изабелла, – потому что я старшая. А вы можете потом добавить. Но начну я.

Возразить было нечего. Изабелла любила командовать и всегда оказывалась права. Лотти и Кейся слишком хорошо знали, какую власть дает старшинство. Они шли по густым зарослям лютиков у края дороги и молчали.

– И я буду выбирать, кому первому прийти смотреть. Мама позволила.

Дома уже договорились, что пока кукольный дом стоит во дворе, девочки могут приглашать других школьниц, по две зараз, приходить и смотреть. Чай пить, конечно, не оставаться и не бегать по всему дому. Просто постоять спокойно во дворе, пока Изабелла показывает все чудеса, а Лотти и Кейся присутствуют с довольным видом.

Но как они ни торопились, когда добрались до просмоленного дощатого забора, за которым у мальчиков была площадка для игр, звонок уже дребезжал. Они только успели снять шляпы и построиться, как началась перекличка. Ну ничего, Изабелла постаралась взять свое: напустила на себя очень важный и загадочный вид и, прикрыв рот рукой, стала нашептывать девочкам, стоявшим рядом: «Я тебе что-то расскажу. На переменке».

Перемена наступила. Изабеллу окружили, и одноклассницы чуть не подрались за право обнять ее, пройтись с ней, льстиво улыбаясь, притворяясь каждая ее закадычной подругой. Под огромными соснами на краю площадки она устроила прямо-таки королевский прием. Толкаясь, хихикая, девочки теснились к ней поближе. И единственные две, что остались за пределами этого круга, были те две, что всегда оставались за его пределами, – девочки Келви. Они-то знали, что соваться к Бэрнелам нельзя.

А дело было в том, что школа, в которую ходили девочки Бэрнел, была вовсе не таким заведением, какое выбрали бы их родители, если б у них был выбор. Но выбора не было. Это была единственная школа на много миль в окрестностях. И в результате все дети той округи – дочки судьи, девочки доктора, дети лавочника и дети молочника были вынуждены общаться. Не говоря уж о том, что было там еще примерно столько же грубых, невоспитанных мальчиков. Но где-то нужно было поставить точку, и точку поставили на Келви. Многим детям, включая и Бэрнелов, было запрещено даже разговаривать с ними. Бэрнелы проходили мимо девочек Келви, задрав голову, а так как они задавали тон во всех вопросах поведения, этих Келви сторонились все. Даже у учительницы был для них особый голос и особая улыбка для других детей, когда Лил Келви подходила к ее столу с таким ужасным букетиком полевых цветов.

Они были дочерьми проворной, неутомимой прачки, которая работала поденно, то в одном доме, то в другом. Это было уже достаточно плохо. Но где же был мистер Келви? Наверняка никто не знал. Но все говорили, что он в тюрьме. И получалось, что они – дочери прачки и арестанта. Недурное общество для детей из других семейств! И на вид не лучше. Почему миссис Келви одевала их так приметно, понять было нелегко. А объяснялось это тем, что они носили «остатки» вещей, которые ей отдавали в домах, где она работала. Так, например, Лил, крепенькая, некрасивая, веснушчатая, являлась в школу в платье, сшитом из зеленой в разводах скатерти Бэрнелов, с красными плюшевыми рукавами из занавесок Логанов. Ее шляпа, смело посаженная над высоким лбом, была взрослая шляпа, некогда принадлежавшая мисс Лекки, почтмейстерше. Сзади она была загнута и украшена большим алым пером. Мальчишка, да и только, без смеха глядеть невозможно. А ее сестренка, «наша Элси», носила длинное белое платье вроде ночной рубашки и сапожки, как у мальчика. Но наша Элси, что бы ни надела, выглядела бы странно. Это была не девочка, а запятая, коротко остриженная, с огромными печальными глазами – ни дать ни взять белый совенок. Никто не видел, чтобы она улыбалась, она почти всегда молчала. Она шла по жизни, держась за Лил, зажав в руке кусок сестриной юбки. Куда бы ни пошла Лил, наша Элси следовала за ней. На площадке для игр, по дороге в школу и из школы впереди шагала Лил, за ней – наша Элси. Только когда что-нибудь было ей нужно или когда совсем запыхается, она дергала, тянула, и Лил останавливалась и оглядывалась. Не было случая, чтобы они не поняли друг друга.

Теперь они держались в стороне, запретить им слушать было невозможно. Когда девочки оглядывались и делали гримасы. Лил, как всегда, улыбалась своей глупой застенчивой улыбкой, но наша Элси только глядела.

А голос Изабеллы, такой гордый голос, все рассказывал. Ковер на полу произвел огромное впечатление, так же, впрочем, как и кровати с настоящими одеялами и печка с дверцей в духовку.

Когда она умолкла, вступила Кейся:

– А лампу ты забыла.

– Ах, да, – сказала Изабелла, – есть еще малюсенькая лампа, вся из желтого стекла, с белым абажуром, она стоит на столе в столовой, совсем как настоящая.

– Лампа лучше всего! – выкрикнула Кейся. Ей показалось, что Изабелла не отдала должного лампочке. Но никто не обратил внимания на ее слова. Изабелла уже выбирала тех двух девочек, которые после уроков пойдут вместе с ними домой и сами все увидят. Она выбрала Эмми Коул и Лену Логан. Когда же остальным сказали, что их тоже пригласят, они стали наперебой ластиться к Изабелле. Одна за другой обнимали ее за талию и уводили. У каждой было, что сказать ей шепотом, по секрету. «Она – моя подруга».

Только малышки Келви отошли, всеми забытые: им больше нечего было слушать.

Дни шли за днями, все больше детей повидали кукольный дом, и слава его росла. Главные вопросы были: «Ты видела, какой у Бэрнелов кукольный дом? Такая прелесть! Ты его разве еще не видела? Ну, знаешь…»

Разговорам о нем посвящался даже час завтрака. Девочки сидели под соснами, поедая толстые сэндвичи с бараниной и большие лепешки, намазанные маслом. И всегда, подбираясь к ним как можно ближе, сидели сестры Келви и тоже слушали, жуя куски хлеба с вареньем, которые вынимали из газеты, закапанной большими красными пятнами.

– Мама, – спросила однажды Кейся, – можно, я приглашу девочек Келви, только один раз?

– Ни в коем случае.

– Но почему?

– Беги, Кейся, играй. Ты же сама знаешь почему.

Наконец все, кроме них, повидали дом. Разговор в тот день шел вяло. Был перерыв на завтрак. Дети стояли кучками под соснами, и вдруг, глядя на Келви, которые ели из газеты, как всегда отдельно, как всегда слушая, им ужасно захотелось чем-нибудь их разобидеть. Первой зашептала Эмми Коул:

– Лил Келви, когда вырастет, пойдет в прислуги.

– Какой ужас, – отозвалась Изабелла Бэрнел и посмотрела на Эмми.

Эмми очень выразительно сглотнула и кивнула Изабелле, – она видела, что именно так в подобных случаях поступала ее мать.

– Это правда, правда, правда, – пропела она.

Тут у Лены Логан сверкнули глазки:

– Хотите, спрошу?

– Пари держу, не спросишь, – сказала Джесси Мэй.

– Вот еще, я не боюсь, – сказала Лена и вдруг легонько взвизгнула и заплясала перед другими девочками. – Ну, смотрите на меня, смотрите! – И, скользя, приседая, волоча одну ногу, хихикая и прикрывая рот рукой, Лена двинулась туда, где стояли Келви. Лил подняла голову. Она быстро завернула остатки еды. Наша Элси перестала жевать. Что теперь будет?

– Это правда, что ты, когда вырастешь, пойдешь в прислуги, Лил Келви? – пронзительно прокричала Лена.

Мертвая тишина. Но Лил вместо ответа только выдала свою глупую застенчивую улыбку. Вопрос, казалось, совсем не задел ее. Какой конфуз для Лены! Девочки стали посмеиваться.

Этого Лена не выдержала. Она подбоченилась и, устремившись вперед, злобно прошипела:

– Да, а отец у тебя в тюрьме.

Это было так здорово, что девочки бросились врассыпную, страшно возбужденные, задыхаясь от радости. Кто-то нашел длинную веревку, и они стали прыгать. И никогда еще они не прыгали так высоко, не вбегали и не выбегали так быстро и не придумывали таких отчаянных фокусов, как в это утро.

После уроков Пат заехал за детьми Бэрнел на таратайке и они поехали домой. Дома были гости. Изабелла и Лотти, которые любили гостей, побежали наверх надеть чистые фартучки. А Кейся потихоньку выбралась из дома с черного хода и стала качаться на широких белых воротах пустого двора. Скоро, глядя на дорогу, она увидела там две точки. Они стали увеличиваться, они шли к ней. Теперь стало видно, что одна идет впереди, а другая сразу за ней. Теперь уже было видно, что это сестры Келви. Кейся перестала качаться. Она соскочила на землю, точно собралась убежать. Потом нерешительно остановилась. Сестры подошли ближе, и рядом с ними шли их тени, очень длинные, протянувшиеся через дорогу, головой в лютики. Кейся опять села на ворота, она решила, что ей делать, и сказала: «Привет», когда они с ней поравнялись.

Они были так удивлены, что остановились. Лил улыбнулась своей глупой улыбкой. Наша Элси еще шире раскрыла глаза.

– Если хотите, можете зайти и посмотреть наш кукольный дом, – сказала Кейся и одной ногой прочертила по песку. Но тут Лил покраснела и энергично замотала головой.

– А почему? – спросила Кейся.

Лил охнула, потом сказала:

– Ваша мама сказала нашей, что вам нельзя говорить с нами.

– Ну, знаете… – протянула Кейся. Как нужно ответить, она не знала. – Это ничего. А вы все равно можете зайти и посмотреть наш кукольный дом. Пошли. Никто не увидит.

Но Лил замотала головой еще сильнее.

– Не хотите? – спросила Кейся.

И вдруг Лил почувствовала, что ее дернули за юбку, потянули. Наша Элси смотрела на нее огромными, умоляющими глазами, она вся сморщилась, ей очень хотелось пойти. С минуту Лил глядела на нашу Элси в полном смятении. А наша Элси еще раз дернула ее за юбку. Она сделала шаг вперед. Кейся показывала, куда идти. Как два заблудившихся котенка, они шли за нею через двор, туда, где стоял кукольный дом.

– Вот он, – сказала Кейся.

Последовало молчание. Лил дышала громко, только что не фыркала. Наша Элси застыла как каменная.

– Сейчас я его вам открою, – сказала Кейся ласково. Она сняла крючок, и они заглянули внутрь.

– Вот гостиная и столовая, а вот…

– Кейся!

Ох как они вздрогнули!

– Кейся!

Это был голос тети Верил. Они оглянулись. Тетя Верил стояла у кухонной двери и смотрела так, будто не верила своим глазам.

– Как ты смела пригласить девочек Келви к нам во двор? – произнес ее холодный, яростный голос. – Не хуже меня знаешь, что с ними говорить не разрешается. Уходите, девочки, уходите сейчас же и больше сюда не приходите, – сказала тетя Верил, вышла во двор и замахала на них, как на кур. – Кыш отсюда, сейчас же! – крикнула она холодно и гордо.

Ждать они больше не стали. Сгорая от стыда, прижавшись друг к другу. Лил – торопливой материнской походкой, наша Элси – словно во сне, они кое-как пересекли большой двор и прошмыгнули через белые ворота.

– Нехорошая ты, непослушная девочка! – с горечью сказала Кейсе тетя Верил и захлопнула кукольный дом.

День выдался ужасный. От Уилли Врента пришло письмо, пугающее, с угрозами, что, если, мол, она нынче вечером не выйдет к нему в Пулменс-Вуш, он явится с парадного хода и спросит, по какой это причине. Но теперь, когда она припугнула этих крысенят Келви и отругала Кейсю, теперь на душе у нее стало легче. Отпустил этот обруч, который не давал дышать. В комнаты она вернулась, напевая.

Когда девочки Келви отошли от дома Вэрнелов на безопасное расстояние, они присели отдохнуть на толстую красную дренажную трубу при дороге. Щеки у Лил еще горели, она сняла шляпу и надела ее на коленку. Обе мечтательно глядели на разгороженные выгоны, за речку, на купу акаций, где Логановы коровы ждали, когда их придут доить. О чем они думали?

И вот наша Элси придвинулась вплотную к сестре. Сердитую тетю она уже забыла. Она протянула пальчик и погладила перо на сестриной шляпе и улыбнулась, что бывало с нею так редко.

– А я видела лампочку, – сказала она нежно.

И обе опять умолкли.

Джойс Кэри
(1888–1957)
ОВЦА

Томлин, придя из сада, устраивается возле камина с трубкой и газетой. Вокруг – милые мелочи, доступные старому холостяку, который живет на трудовые сбережения и умеет радоваться жизни, главным образом ограничивая свои потребности. Он заботится о своем здоровье и на пищеварение не жалуется, в шестьдесят пять лет может есть что угодно. Правда, он не балуется такими штуками, как крабы, грибы и хитрые соленья, потому что он их хоть и любит, но зачем рисковать? Ему пока еще не надоел его приятный досуг.

Он раскрывает «Таймс» и готовится к главному ежедневному удовольствию. Он никогда не читает «Таймс» до вечера, чтобы весь день предвкушать эту прекрасную минуту.

Но вот звонит телефон. Как у всех старых холостяков, аппарат у него под рукой. Он снимает трубку и слышит хриплый голос:

– Уилли, это Питер.

– Кто?

– Питер. Ну, Питер. Питера, что ли, забыл? – Питер?

– Ну да, Питер, Питер! Пирог, инжир, телефон, еда, ремонт. Пи-тер. Ладно, старик, слушай, ты можешь меня выручить. И кроме тебя, больше некому.

– Простите… Но вы уверены, что не ошиблись номером?

– Я? Ошибся? Ты-то – Уилли или кто? Уилли Томлин. Да ну тебя, старик. Питер говорит, Питер Блю, Сомму помнишь? Нас еще с тобой в один день ранило. Я небось твой самый старый друг.

Томлин вспоминает события сорокалетней давности, шестнадцатый год, фронт, вспоминает наконец и Питера Блю, правда, без особого восторга. Из глубин памяти встает образ младшего лейтенанта с пышной шевелюрой, дикого хвастуна, трепача и враля. Его послушать, так он переплюнет в науке любого очкарика, с ходу возьмет любую бабу. Братья же офицеры его недолюбливают за вымогательство, бахвальство, вранье, надувательство и уменье ускользнуть от всякой работы.

Ранило их в один день, что верно, то верно. Он прекрасно помнит фронтовой госпиталь, где они лежали в одной палате, Блю красуется живописной повязкой на едва поцарапанной руке, Томлин адски страдает от двух пробоин в желудке. Блю мигом пленяет сестер и нянечек, те надрывают животы от его рассказов. Особенно про крошку Уилли на войне. Крошка Уилли – это в данном случае Томлин. Томлин из самолюбия тоже смеется над побасенками Блю. Смеяться для него мука. И когда он смеется, Питер Блю блеет и говорит: «Послушайте-ка нашу старую овцу».

Блю прекрасно знает, что Томлин не выносит слова «овца». Оно преследует его еще с детства, когда им помыкали братья и сестры, в военной игре вечно уделяли ему роль бура и роль лошади в бое быков. Вечно он ходил с подбитым глазом, и дома синяки его сделались притчей во языцех.

Мама говорила: «Бедненький Уилли, он такой добрый». Сам Уилли совершенно не согласен с ее мнением. Он просто удручен своей участью. Он бы с удовольствием стал беспощадным гусаром, разящим врага саблей направо и налево, жестоким, холодным матадором, свирепым быком. Просто не судьба.

Но чтобы этот нецензурный тип Блю, проходимец, каких мало, навешивал на него тот же ярлык!

Это обидно и несправедливо. И почему Блю это сходит с рук, все ему сходит с рук?.. Может, довольно?

Но когда оба выходят из госпиталя, Блю отсылают в тыл. Полковник, ограниченный старый служака, решает, что ему лучше быть подальше от линии фронта, что, несмотря на браваду и нож для рукопашной, ему чужд наступательный дух и как-то ему не идет водить людей в атаку. Действительно, многие замечали, что перед пулями Блю почему-то тушуется.

Томлин, с другой стороны, возвращается в окопы, как только может стоять на ногах. Он не такой уж сорвиголова, но солдаты за ним готовы в огонь и в воду. Потом до конца войны его еще два раза ранило.

Еще отчетливей он вспоминает встречу намного позже, с красномордым малым лет тридцати, который навещает его в Хаммерсмите. Томлин живет с овдовевшей матерью в родительском доме – довольно жалкой стандартной постройке в захудалом квартале. Но и то с каким трудом он его отстоял. У матери он единственная опора. Отец, священник в том же приходе, умер рано, пятидесяти двух лет, от туберкулеза и переутомления, и оставил одни долги, да и те мелкие до слез.

Старшие братья и сестры, все люди семейные, процветают и ужасно огорчаются, что из-за собственных расходов не в состоянии помогать матери. Хорошо ему, говорят они, он холостой и не знает, каково это – сочетать службу с современными домашними запросами.

Томлину жаль, что они такие скупые, – жениться ему, конечно, необязательно, просто обидно, когда даже возможности нет. Но в этой обиде его зато тем больше утешает, что у него милый домик и содержится в такой чистоте.

Правда, ему скучно, и он рад, когда к нему заявляется Блю. Противный осадок военного времени давно исчез, и вообще приятно повидать старинного товарища, да еще в изумительной форме. Блю правит роскошным, сверкающим лимузином, с ним три хорошенькие девушки в летних платьицах по последней моде. Блю в белых брюках и соломенной шляпе с красной ленточкой знаменитого гребного клуба. Субботний вечер, вся компания направляется в Хенли на состязания. Правда, сам Блю вряд ли сможет грести. В зубах у него сигара, и от него сильно веет спиртным.

Миссис Томлин, маленькая застенчивая пожилая дама, тоже вышла к дверям, она хочет поглядеть на дорогого гостя, друга своего мальчика. Она подозревает, что у сына несладкая жизнь, что он жертвует собой, даже слишком.

Блю знакомится:

– Майор Блю. Привет, миссис Томлин. – Но тут же отворачивается и трясет Томлину руку. – Ух ты! – кричит он. – Уилли, друг, ну ни черта не изменился! Вот здорово, что я тебя отыскал! Помню, ты где-то тут, а уж дальше молочник подсказал. Знаю, кого спрашивать! Ты ведь всегда на молоко налегал. Как? – Он гогочет и стукает Томлина по плечу.

Томлин конфузится. При чем тут молоко? Потом вспоминает свою диету в госпитале, и ему неудобно из-за собственного конфуза. Он ужасно краснеет.

Три леди с восторгом выглядывают из машины, прыскают и визжат:

– Ой, Пит, ну ты даешь!

Томлин замечает, что леди эти сильно размалеваны и, кажется, вообще никакие они не леди, а Блю, кажется, распускает перед ними хвост за его счет. Но тут же он думает: «Неудобно, все-таки фронтовой товарищ» – и говорит:

– Заходите, пожалуйста, все заходите, может, чем-нибудь угоститесь…

– Молочком, – воркует одна девица, и все три изнемогают от смеха.

– Спасибо, старик, – говорит Блю. – Я б с удовольствием. Но мы и так, понимаешь, опаздываем. С самого начала, понимаешь, не везет, то с фараоном на перекрестке полаялись, а теперь вдруг спохватился – на пианино бумажник забыл. Может, подбросил бы деньжат под чек…

Девицы затихают и как зачарованные ждут, что же дальше; так зрители следят за фокусником, который сейчас извлечет золотые часы из уха сельского лоботряса. Томлина тяготит уже не только хамство Блю, но само его присутствие. Ему не только противно, но и неловко. Так прочтет человек о подброшенной бомбе и вдруг сообразит, до чего же много на свете низкой подлости и до чего легко ей все сходит с рук, и становится человеку неловко. Он видит, что Блю решительно наплевать и на него, и на его мать, а ей тоже неловко, что она мнется в дверях и не знает, уходить или оставаться. Кстати, ему странно, когда это Блю успел заделаться майором, демобилизовался он лейтенантом. И еще странно Томлину, как это Блю попал в «Леандр» – он, между прочим, кажется, и весло-то держать не умел.

И Томлин рад отдать пять фунтов под чек, только бы поскорей отделаться от майора Блю. Он почти не удивляется, когда получает этот чек обратно из своего банка с отметкой «не опл.».

Но теперь, после стольких лет, узнав старинного друга, он совершенно не намерен ему потакать. Весьма холодно он отвечает:

– Да, припоминаю – и тебя, и твой чек на пять фунтов.

– А как же, старик. Чека не помню, но мне для друга вообще никогда ничего не жалко – для настоящего друга. Значит, слушай, старик. Я к тебе насчет Флори – я дико за нее беспокоюсь.

– Флори?

– Ну, дочка моя, Флори, моя единственная дочь. Единственный ребенок. Да ты что? Ты ж в ней души не чаял. Не помнишь, что ли, как она у тебя на коленях сидела, когда молитвы читала?

– Нет, увы, запамятовал. Я даже не знал, что ты женат.

– Женат? Кто сказал женат? Все намеки какие-то. Чек еще какой-то. При чем тут этот чек? – Блю вдруг лезет в бутылку.

Да, Томлин вспоминает: когда его уличали во лжи, припирали к стенке, он всегда ужасно негодовал.

Томлин говорит;

– Никаких намеков. Просто раз ты говоришь – дочь, то, естественно…

– То-то и оно, старик. – Блю решил простить ему обиду. – У бедной девочки, кроме меня, никого, так что, сам понимаешь, тут у отца двойная ответственность. И ей-богу, я для нее ничего не жалел. Но у человека ведь и работа, я не могу только при ней состоять, ну и – в общем, Уилли, удрала она. Прямо сегодня. С одним малым, тут по соседству. Жулик и ничтожество. Но я выведал, куда они едут. В Лондон. Будут на Пэддингтонском вокзале в девять тридцать. Если ты выезжаешь сразу, ты успеваешь их перехватить. У тебя еще сорок минут.

– Извини меня, Блю, но я твою Флори никогда не видел…

– Минуточку, старик. Семнадцатилетний ребенок попался в лапы к подонку, ничтожеству. Известный двоеженец. Срок за такие штуки схлопотал, под именем Кэффи. Низкий негодяй, пробы негде ставить, алкоголик, долгов не отдает. Она с ним погибнет, просто погибнет. Сам подумай – совсем девочка, наивная, как слепой котенок. И тебе-то надо заскочить на вокзал, и все дела, сказать; Флори, мол, папа в отчаянии, он приедет ночным поездом, он просит только его дождаться. Всего пару часов подождать. Ради папы. Это ж никого ни к чему не обязывает. Попроси просто. Ну, скажет «нет», значит, ничего не попишешь. Не знаю, как я это переживу, но ничего не попишешь. И не скажет она «нет», старик. Уж будьте уверены. Она добрая девочка, любит своего папу, как мать родную не любят. Если б ее эта сволочь не обработала, она б никогда на такое не пошла. Она меня подождет, а тебе потом будет благодарна, старик, до конца своих дней будет тебе благодарна. Ты ее сразу узнаешь. Хорошенькая такая, волосики светлые, голубые глазки. Выглядит моложе своих лет – совсем ребенок. Да, и она, значит, в длинном зеленом пальто и в зеленой шляпке. А он – не знаю, он в чем, но такой хмырь, черные усы, и – слушай, старик, – если он хоть слово вякнет, ты сразу зови полицию. Он моментально слиняет.

Томлину вовсе не хочется с ним спорить. Он говорит;

– Прости, сейчас поздно, на поезд мне уже не поспеть. Машины у меня нет, а место у нас глухое, такси я вряд ли поймаю.

– Нет машины, нет такси – да что ты порешь? Соображаешь ты или нет, что, кроме тебя, никто на свете не может для меня это сделать – спасти бедного ребенка от мук и позора? Господи, Уилли, если ты наплюешь мне в душу, я тогда – все, я просто горло себе перережу. Зачем тогда вообще жить – слава богу, и так хлебнул горя, будь здоров, но я верил в дружбу, думал; «Фу-ты ну-ты, одни сволочи кругом, но два благородных существа есть среди всей этой швали – Флори да Уилли Томлин». Выходит, я ошибся. А, да ну тебя, чего тут толковать. – И он швыряет трубку.

Томлин откидывается на спинку кресла, думает: «Этого еще не хватало. Какая-то фантастика». Он раскуривает трубку, снова открывает «Таймс» и пробует восстановить прерванное блаженство.

Но оно ушло безвозвратно. Нервы не выдержали. Он ужасно огорчился. Девяносто процентов всей речи Блю можно списать на фиглярство, но на десять-то процентов тот в самом деле удручен. Наверное, он привязан к этой своей дочери, сердце есть ведь и у проходимцев. В ушах его еще стоит крик: «Зачем тогда вообще жить!» Ах, как гадко. Его все больше смущает собственная бесчувственность. Тут ближний в последней крайности, а он не находит ничего лучшего, как попрекнуть его липовым чеком тридцатилетней давности.

Он даже сам себе удивляется. Как можно дойти до такой мелочности, так очерстветь?

Если б он знал адрес Блю! Он бы позвонил ему, предложил свои услуги. Такси сейчас, безусловно, не найти, на вокзал он не успеет. Но хоть бы сочувствие выразить. Хоть что-то сделать для очистки совести.

Через десять минут звонит телефон, и рука Томлина сама тянется к аппарату. Снова голос старого друга:

– Алло, это Уилли? Слушаешь? Я тебе частника нашел, сейчас за тобой заскочит. Уж он не подведет. Гонит, как ас. Закутайся получше, старик. Я помню твой вечный насморк. И, слушай, как только увидишь этого Кэффи, назови меня, и он дунет от тебя, как наскипидаренный. Скажешь: «Я друг полковника Блю…»

– Полковника? – удивляется Томлин, но тут же пугается, что обидел Блю. – Да-да, значит, я еду.

Ему полегчало. На душе покой. Он чувствует себя как герой солдат, штурмующий высоту.

Но еще до прихода машины он снова прикидывает все трудности предприятия. Нет, пожалуй, это пострашней немецких пулеметов.

Глубоко вздохнув, он надевает самое теплое пальто. В конце концов, операция займет не больше часа, и зато он будет крепче спать, выполнив свой долг.

Пять минут спустя его уже везет на вокзал в допотопной колымаге какой-то бандит с прилипшей к губе сигаретой, дверца дребезжит, воняет бензином, гуляет сквозняк, и Томлину, действительно подверженному, правда, не насморкам, а приступам люмбаго, непонятно, откуда старинный друг откопал столь неудачное средство передвижения.

У вокзала бандит вылезает из машины и говорит:

– Вы за мисс Блю?

– Я? Ах, да-да. А вы ее знаете?

– С детства. И папашу. Возил его. На дерби с ним пять лет ездил – любителем: на скачках чтоб выиграть крупно, иной раз надо быстро слинять. Слишком даже. У меня лично аж нутро не выдерживает. Закурить найдется?

Томлин подносит ему сигарету, тот задумчиво закуривает, сутулится и говорит:

– Рисковый мужик, это точно.

За те пять минут, что они ждут поезда, который опаздывает, он лишь однажды прерывает молчание громким своеобразным смехом, похожим одинаково и на всхрап, и на карканье, и стреляет сигаретным бычком через платформу на рельсы.

Томлин предлагает ему еще сигарету; легонько взмахнув указательным пальцем, вроде приветствия, тот сует всю пачку в карман.

Поезд подходит. Бандит загораживает выход. Томлин скромно витает вдали в безумной надежде – он сам сознает ее несбыточность – затеряться в толпе и бежать в родной пригород подземкой. Но никакой толпы нет. Из длинного состава выходит всего человек тридцать – сорок, и Томлин видит, как бандит догоняет спешащую по платформе парочку.

Девушка виснет на руке у мужчины; он тащит коричневый чемоданище. Она здоровенная, нос картошкой, красные щеки, маленькие зеленые глазки. На вид ей лет тридцать. Он – явный уголовник, багровая рожа, черные усы.

Не видя иной возможности, Томлин устремляется к девушке и говорит учтиво:

– Простите, пожалуйста, мисс Блю, не так ли? Мне звонил ваш отец.

За нее отвечает спутник:

– Откуда ты такой взялся?

– Полковник Блю звонил мне и просил встретить его дочь.

– Я говорю, ты-то сам откуда взялся? Какое право имеешь за полковника Блю распоряжаться?

– Я друг полковника Блю, и он попросил меня переговорить с его дочерью. Моя фамилия Томлин.

Тут уж сама девица отвечает:

– В жизни не слышала.

Спутник, кажется, намеревается отпихнуть Томлина:

– Пропусти-ка, слышь.

Томлин до ответа не снисходит и вновь обращается к девице:

– Ваш отец просил меня сказать вам, что сегодня же он будет в Лондоне и завтра утром встретится с вами. Он заклинает вас не делать до тех пор непоправимого шага.

– Враки! – взвизгивает девица. – Непоправимого шага! Еще чего! Будет папаша так выражаться! Отстаньте от меня! Знаю я вашего брата, лишь бы к честным девушкам по вокзалам приставать!

Мужчина же наступает на Томлина и цедит сквозь зубы:

– Отстанешь ты или нет?