Текст книги "Дом англичанина. Сборник"

Автор книги: Редьярд Джозеф Киплинг

Соавторы: Джозеф Конрад,Роберт Стивенсон,Оскар Уайлд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц)

«Саки»
(Гектор Хью Манро)
(1870–1916)
ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ

Тетя сейчас придет, мистер Натл, – сказала весьма самоуверенного вида юная особа лет пятнадцати. – А пока придется уж вам поскучать в моем обществе.

Фрэмтон Натл попытался сказать, что положено, с таким расчетом, чтобы польстить наличной племяннице, однако же не обидеть и маячащую на горизонте тетку. Про себя же он лишний раз усомнился в том, что визиты к совершенно незнакомым людям действительно помогут ему подлечить нервы, с каковой целью он и прибыл в эти места.

«Знаю я, что из этого выйдет, – сказала его сестра, когда он сообщил ей о своем намерении удалиться в деревенскую глушь. – Зароешься там, ни с одной живой душой словом не перекинешься, и от скуки нервы твои окончательно сдадут. Давай-ка я снабжу тебя рекомендательными письмами ко всем, кого я в тех краях знаю. Среди них, помнится, были вполне приятные люди».

Фрэмтон спросил себя, входит ли в эту категорию миссис Сэплтон, та дама, к которой он сейчас явился с одним из своих писем.

– У вас здесь много знакомых? – спросила племянница, видимо решив, что молчаливое общение длилось достаточно долго.

– Почти никого, – отвечал Фрэмтон. – Моя сестра года четыре назад гостила здесь, у священника, и дала мне письма кое к кому из здешних жителей.

В последней фразе явственно прозвучало сожаление.

– Значит, про мою тетю вы, в сущности, ничего не знаете? – продолжала самоуверенная юная особа.

– Только ее имя и адрес, – признался гость. Он вспомнил, что даже не знает, замужем миссис Сэплтон или вдова. По каким-то неуловимым признакам в доме ощущалось присутствие мужского начала.

– Ее страшная трагедия произошла три года назад, – сказала девочка, – наверно, уже после того, как ваша сестра здесь гостила.

– Трагедия? – изумился Фрэмтон; этот мирный уголок как-то не вязался с трагедиями.

– Вас, может быть, удивляет, почему мы в октябре держим эту дверь настежь открытой, – сказала племянница, указывая на высокую стеклянную дверь, выходящую на лужайку.

– Нет, отчего же, октябрь нынче теплый, – сказал Фрэмтон, – но какое отношение это имеет к трагедии?

Через эту дверь ровно три года назад, день в день, ее муж и два ее брата, совсем еще молодые, ушли на охоту. И не вернулись. Когда они пересекали болото, направляясь к тому месту, где больше всего любили стрелять бекасов, их всех троих засосало в предательскую трясину. Лето в том году, помните, было ужасно дождливое, и там, где в другие годы проходить было совершенно безопасно, ничего не стоило провалиться. Даже тел их так и не нашли. Это самое ужасное. – Тут ее голос утратил уверенные интонации и задрожал совсем по-детски. – Бедная тетя все думает, что они еще вернутся, и они, и маленький рыжий спаниель, который погиб вместе с ними, и войдут в дом через эту дверь, как всегда входили. Потому дверь и стоит открытая до самого вечера, пока не стемнеет. Бедная тетечка, сколько раз она мне рассказывала, как они уходили, у ее мужа был перекинут через руку белый макинтош, а Ронни, ее младший брат, напевал: «Берти, что ты скачешь?»; он всегда пел эту песенку, чтобы ее подразнить, потому что она жаловалась, что эта мелодия действует ей на нервы. Вы знаете, в такие вот тихие вечера, как сегодня, у меня бывает жуткое предчувствие, что вдруг сейчас они все войдут в эту дверь…

Она поежилась и умолкла. Фрэмтон вздохнул с облегчением, когда в комнату торопливо вошла тетушка, рассыпаясь в извинениях, что заставила ждать.

– Надеюсь, Вера вас тут хорошо занимала?

– Мне было очень интересно, – сказал Фрэмтон.

– Вы, надеюсь, не против, что дверь открыта, – бодро продолжала миссис Сэплтон. – Мой муж и братья сейчас должны вернуться с охоты, они всегда входят в дом с этой стороны. Сегодня они пошли на болото стрелять бекасов, так что бедным моим коврам достанется. Все вы, мужчины, такие грязнули.

Она оживленно болтала про охоту, и что дичи мало, не то что раньше, и как еще будет зимой с утками. Для Фрэмтона все это было полно неизъяснимого ужаса. Он сделал отчаянную, но не вполне удавшуюся попытку перевести разговор на не столь душераздирающую тему, но сознавал, что хозяйка дома уделяет ему лишь малую долю своего внимания и взгляд ее то и дело скользит мимо него, к открытой двери и лужайке за ней. Да, не повезло, надо же ему было явиться сюда с визитом как раз в эту трагическую годовщину.

Врачи все, как один, предписали мне полный отдых, отсутствие умственного напряжения и поменьше каких бы то ни было физических нагрузок, – изрек Фрэмтон, разделявший довольно-таки распространенное заблуждение, будто люди, вовсе вам не знакомые или встреченные случайно, с жадным интересом относятся к вашим болезням и недомоганиям, к их причинам и лечению. – В вопросе диеты они, впрочем, не столь единодушны, – продолжал он.

– В самом деле? – сказала миссис Сэплтон, и в голосе ее уже слышался в последний момент подавленный зевок. Но вдруг она словно ожила и вся обратилась в слух. Только это не имело никакого отношения к тому, что говорил Фрэмтон.

– Вот они наконец! – воскликнула она. – Чуть не опоздали к чаю и выпачкались, конечно, по самые брови!

Фрэмтон вздрогнул и обратил на племянницу взгляд, долженствовавший выразить сочувственное понимание. Девочка смотрела на открытую дверь, и в глазах ее застыл ужас. В безотчетном страхе Фрэмтон резко повернулся вместе со стулом и тоже посмотрел в ту сторону.

В сгущавшихся сумерках по лужайке двигались к дому три фигуры, под мышкой они несли ружья, у одного был накинут на плечи белый макинтош. По пятам за ними устало тащился рыжий спаниель. Они бесшумно подходили все ближе, и вдруг хриплый молодой голос пропел из полумрака: «Берти, Берти, что ты скачешь?»

Не помня себя, Фрэмтон схватил свою шляпу и трость. Парадная дверь – гравий подъездной аллеи – ворота парка – таковы были этапы его стремительного бегства. Проезжавший по шоссе велосипедист врезался в живую изгородь, чтобы избежать неминуемого столкновения.

– Вот и мы, дорогая, – сказал, входя в дверь, обладатель белого макинтоша. – Измызгались порядком, но уже подсохли. А кто это дал стрекача при нашем появлении?

– Очень странный человек, некий мистер Натл, – ответила миссис Сэплтон. – Без конца говорил о своих болезнях, а тут вскочил и убежал, не прощаясь, даже не извинился. Можно подумать, увидел привидение.

– Это он, вероятно, из-за спаниеля, – произнесла племянница спокойно. – Он мне рассказал, что безумно боится собак. Один раз где-то на берегах Ганга целая стая бродячих собак загнала его на кладбище, и он провел всю ночь в только что вырытой могиле, а они сверху рычали на него и скалили зубы, а с зубов капала пена. От такого у кого угодно может сделаться нервное расстройство.

Она была великая мастерица на романтические импровизации.

Гилберт Кит Честертон
(1874–1936)
НЕУЛОВИМЫЙ ПРИНЦ

Начало этой истории теряется среди множества других историй, сплетенных вокруг имени хотя и не древнего, но легендарного. Это имя – Майкл О’Нейл, которого в народе звали принцем Майклом отчасти потому, что он провозгласил себя потомком старинного рода принцев-фениев[49]49
  Фении – ирландские революционеры-республиканцы, борцы за отделение Ирландии от Англии в 50-х годах XIX – начале XX в. (Примеч. сост.).


[Закрыть] отчасти потому, что он намеревался, как гласит молва, стать принцем-президентом Ирландии по примеру последнего Наполеона во Франции. Несомненно, он был джентльменом благородного происхождения и обладал многими совершенствами, из коих два были особенно примечательны. Ему было свойственно появляться, когда его не ждали, и исчезать, когда его поджидали, в особенности когда его поджидала полиция. Можно добавить, что его исчезновения были опаснее появлений. Во время последних он редко выходил из границ сенсационного – срывал правительственные воззвания, расклеивал мятежные воззвания, произносил пламенные речи, подымал запретные флаги. Но, исчезая, он нередко боролся за свою свободу с такой поразительной энергией, что счастлив был тот из его преследователей, кому удавалось отделаться проломленной головой и не сломать себе на этом шеи… Однако свои самые знаменитые и чудесные побеги он осуществил благодаря находчивости, но не насилию.

Однажды безоблачным летним утром, весь белый от пыли, он появился на дороге перед крестьянским домиком и со спокойствием светского человека сообщил дочери фермера, что за ним гонится местная полиция. Девушку звали Бриджет Ройс, она была красива, но красота ее была строгой и даже суровой. Она сумрачно взглянула на него и недоверчиво спросила:

– Ты хочешь, чтобы я спрятала тебя?

В ответ он только рассмеялся, легко перепрыгнул каменную изгородь и зашагал к ферме, небрежно бросив через плечо:

– Благодарю, до сих пор мне всегда удавалось прятаться самому.

Тем самым он проявил пагубное непонимание женского сердца, и на его путь, озаренный солнечным сиянием, легла роковая тень.

Он скрылся в доме, девушка осталась у дверей, глядя на дорогу, на которой появились двое мокрых от пота и спотыкающихся от усталости полицейских. Она ничего им не сказала, хотя все еще сердилась, и четверть часа спустя полицейские, обшарив дом, уже обыскивали огород и ржаное поле, лежащее за ним. Поддавшись мстительному порыву, она могла бы даже не устоять перед искушением и выдать беглеца, если бы не одно пустячное затруднение: так же как и полицейские, она не представляла себе, куда он мог спрятаться.

Низенькая изгородь окружала огород, а за ним, как квадратная заплата на склоне большого зеленого холма, лежало поле; человек, идущий по полю, был бы отчетливо виден даже издалека.

Все прочно стояло на своих привычных местах. Яблоня была слишком мала, чтобы в ее ветвях мог спрятаться человек. Единственный сарай с открытой настежь дверью был явно пуст. Не слышно было ни звука, только гудела мошкара да прошелестела крыльями птичка, шарахнувшись с непривычки от пугала, стоявшего в поле. Почти нигде не было тени, лишь от тоненького деревца падало на землю несколько синих полос. Каждая мелочь четко, как под микроскопом, выступала в ярком солнечном свете. Позже девушка описала эту картину со страстностью и реализмом, присущими ее народу. Что же касается полицейских, то они, не способные к такому образному восприятию действительности, сумели, во всяком случае, здраво оценить положение и, отказавшись от погони, удалились со сцены.

Бриджет Ройс стояла неподвижно, как заколдованная, глядя на залитый солнцем огород, в котором, словно дух, исчез человек. Мрачное настроение не оставляло ее, и таинственное исчезновение стало казаться ей чем-то враждебным и страшным, точно этот дух был злым духом.

Солнечный свет угнетал ее больше, чем угнетала бы тьма, но она не отрывала взгляда от залитого солнцем поля. Вдруг ей почудилось, что мир лишился рассудка, и она закричала. Пугало тронулось с места. Все время оно стояло спиной к ней, в бесформенной старой черной шляпе и изодранной одежде, а теперь быстрыми шагами удалялось прочь по косогору, только лохмотья развевались на ветру. Девушка не стала размышлять о дерзкой маскировке, с помощью которой этому человеку удалось использовать тонкое взаимодействие между ожидаемым и действительным. Она все еще была во власти сложных личных переживаний и запомнила только, что, удаляясь, пугало даже не обернулось, чтобы взглянуть на ферму.

Судьба, столь неблагосклонная к его фантастической борьбе за свободу, решила, чтобы следующее его приключение, хотя в одном отношении и увенчавшееся успехом, еще сильнее увеличило опасность в другом отношении. Среди многочисленных историй подобного рода, передаваемых про него, ходит рассказ о том, как несколько дней спустя другая девушка, по имени Мэри Греган, обнаружила, что он прячется на ферме, где она служила. И если верить рассказам, она также пережила сильное потрясение. Она работала одна во дворе и вдруг услышала голос из колодца; оказалось, что этот удивительный человек ухитрился залезть в бадью, спущенную в колодец, где было мало воды. На этот раз, однако, ему пришлось обратиться к женщине за помощью, – он попросил ее вытянуть бадью. И говорят, что, когда весть об этом дошла до Бриджет Ройс, та решилась, наконец, на предательство.

Таковы были слухи о его приключениях, ходившие в округе. Их было много. Еще рассказывали, как однажды, одетый в роскошный зеленый халат, он с дерзким видом стоял на лестнице большого отеля, поджидая полицейских, а затем заставил их гнаться за собой по анфиладе великолепных покоев, заманил их к себе в спальню, а оттуда на балкон, висевший над рекой. В ту минуту, когда преследовавшие его полицейские ступили на балкон, он подломился под их тяжестью, и они посыпались в бурлящие волны; сам же Майкл, успевший сбросить халат, нырнул и ускользнул от погони. Рассказывают, что он заранее подпилил подпорки, чтобы они не выдержали такой нагрузки, как вес полицейских. Однако и в этом побеге он добился лишь кажущегося успеха, ибо один из полицейских утонул, оставив семью, чья непримиримая ненависть нанесла некоторый вред популярности принца.

Эти истории передаются сейчас с такими подробностями не потому, что были самыми чудесными и замечательными из всех его приключений, но потому, что только на них не наложила запрет молчания преданность местных крестьян. Только эти истории и были изложены в официальных отчетах, и их-то читали и обсуждали трое местных представителей власти в ту минуту, когда началась самая замечательная часть нашего рассказа.

Давно уже наступила ночь, но на берегу, в окнах домика, где временно расположились полицейские, горел свет. Здание это было последним в ряду редко разбросанных домов деревни, а за ним начиналась болотистая пустошь, заросшая вереском, которая тянулась до самого моря. Ровная линия берега вдалеке нарушалась лишь одинокой башней старинной архитектуры – такие еще встречаются в Ирландии, – стройной, как колонна, с остроконечным, как у пирамиды, верхом. У окна, перед которым расстилался этот пейзаж, за деревянным столом сидели двое в штатском, сохранивших, впрочем, некоторую военную выправку, как и подобало людям, возглавлявшим сыскную полицию графства. Старшим по возрасту и по чину был коренастый человек с подстриженной седой бородкой и седыми нахмуренными бровями, что было вызвано скорее озабоченностью, чем суровостью.

Звали его Мортон, родом он был из Ливерпуля и давно уже варился в котле ирландских междоусобиц, выполняя свой долг по обязанности, но и не без некоторой доли сочувствия. Он произнес несколько фраз, обращаясь к своему помощнику Нолану, высокому темноволосому человеку с типичным для ирландца длинным лицом землистого цвета, а затем, вспомнив что-то, нажал звонок, отозвавшийся в соседней комнате. Тотчас же явился подчиненный с папкой бумаг.

– Присядьте, Уилсон, – сказал Мортон. – Что у вас? Показания?

– Да, – ответил тот. – Думаю, что я вытянул из них все, что было можно. Я отпустил их.

– А Мэри Греган дала показания? – спросил Мортон, хмурясь несколько больше обычного.

– Нет, зато ее хозяин дал, – ответил тот, кого звали Уилсоном. У него были прямые рыжие волосы и некрасивое бледное лицо, впрочем не лишенное известной проницательности. – Думаю, что он сам увивается за нею и потому все выболтал о сопернике. В тех случаях, когда нам говорят правду, всегда имеется какая-нибудь причина такого рода. Зато, уж будьте спокойны, другая девица сказала все.

– Ну что ж, будем надеяться, что эти сведения хоть на что-нибудь пригодятся, – уныло заметил Нолан, глядя во тьму за окном.

– Все пригодится, – сказал Мортон, – все, что мы о нем знаем, пойдет на пользу.

– Мы знаем о нем одно, – сказал Уилсон. – И этого никто никогда раньше не знал. Мы знаем, где он сейчас находится.

– Вы в этом уверены? – спросил Мортон, пристально глядя на него.

– Вполне уверен, – ответил его помощник. – В эту самую минуту он находится вон в той башне у моря. Если вы подойдете поближе, вы увидите в окне горящую свечу.

В это время с дороги донесся автомобильный гудок, а спустя мгновение – шум затормозившей перед дверью машины. Мортон проворно вскочил на ноги.

– Слава богу, из Дублина приехали, – сказал он. – Без особых полномочий я ничего не могу предпринять, даже если бы он сидел на верхушке этой башни и показывал нам язык. Но шеф сможет поступить, как сочтет нужным.

И он поспешил к двери встретить высокого красивого мужчину в меховом пальто, который внес в маленькую грязную комнату отблеск больших городов и роскоши большого света.

Это был сэр Вальтер Кэри, занимавший такое высокое положение в Дублинском замке, что только дело принца Майкла могло побудить его совершить это ночное путешествие. Надо сказать, что дело принца Майкла осложнялось не только нарушением закона, но и самим законом. Последний раз ему удалось выскользнуть из рук правосудия не с помощью обычного для него дерзкого побега, но с помощью хитроумного толкования закона, и в настоящее время было неясно, подлежал он судебной ответственности или нет. Рассмотрение этого вопроса могло потребовать некоторой натяжки в толковании закона, человек же, подобный сэру Вальтеру, вероятно, мог бы растянуть его по своему усмотрению. Но намеревался ли он это сделать, никому не было известно.

Несмотря на почти вызывающую роскошь мехового пальто сэра Вальтера, все очень скоро поняли, что его большая львиная голова была не только украшением, но и весьма полезной принадлежностью, ибо он рассматривал это дело трезво и вполне разумно. Вокруг простого соснового стола поставили пять стульев; сэр Вальтер привез с собой родственника и секретаря по имени Горн Фишер, молодого человека довольно апатичного вида со светлыми усами и преждевременно поредевшими волосами. Сэр Вальтер с серьезным вниманием, его секретарь с вежливой скукой выслушали повествование о том, как полицейским удалось выследить неуловимого бунтовщика от ступенек отеля до одинокой башни на морском берегу. Здесь, между болотом и бушующим морем, он попал наконец в ловушку; посланный Уилсоном разведчик доложил, что он сидит и пишет при свете одинокой свечи – может быть, сочиняет очередное грозное воззвание. Выбрать эту башню как место последней отчаянной схватки мог только принц. У него имелись какие-то притязания на нее, как на свой фамильный замок, и те, кто знал его, не удивились бы, если бы он вздумал подражать древнему ирландскому вождю, который погиб, сражаясь с морем.

Подъезжая, я видел, что отсюда выходили какие-то подозрительные личности, – сказал сэр Вальтер. – Это, по-видимому, ваши свидетели. Но что они здесь делают в такую позднюю пору?

Мортон мрачно усмехнулся:

– Они приходят ночью, потому что их убили бы, если бы они пришли днем. Их считают преступниками, совершающими преступление более тяжкое, чем кража и убийство.

– О каком преступлении вы говорите? – спросил с любопытством сэр Вальтер.

– Они помогают закону, – ответил Мортон.

Наступило молчание. Сэр Вальтер рассеянно смотрел на лежащие перед ним бумаги. Наконец он сказал:

– Отлично, но посудите сами – если так сильны чувства местного населения, то надо поразмыслить о многом. Думаю, что на основании вновь принятого закона я могу, если найду нужным, арестовать его. Но будет ли это наилучшим выходом из положения? Серьезные беспорядки здесь повредили бы нам в парламенте, а наше правительство имеет врагов в Англии, так же как и в Ирландии. Если я поверну дело круто и потом окажется, что я только вызвал восстание, то это ни к чему хорошему не приведет.

– Напротив, – быстро сказал человек, которого звали Уилсоном. – Если вы арестуете его, не будет и половины тех волнений, которые произойдут, если вы оставите его на свободе еще на три дня. Впрочем, в наше время нет ничего, с чем бы не справилась настоящая полиция.

– Мистер Уилсон – лондонец, – с улыбкой сказал сыщик-ирландец.

– Да, я настоящий кокни, – отвечал тот, – и думаю, для меня это не так уж плохо. И в данном случае особенно, как ни странно.

Сэра Вальтера, казалось, забавляло упорство полицейского, а еще более – легкий акцент, достаточно красноречиво говоривший о его происхождении.

– Не хотите ли вы сказать, – спросил он, – что вы лучше разбираетесь в этом деле, оттого что приехали из Лондона?

– Это может казаться смешным, я знаю, но таково мое мнение. Я убежден, что в подобных делах нужны новые методы. И прежде всего здесь нужен свежий глаз.

Все рассмеялись, но рыжеволосый полицейский продолжал с некоторой досадой:

– Нет, надо разобраться в фактах. Вспомните, как этот субъект ускользал каждый раз, и вы поймете, что я имею в виду. Почему ему удалось занять место пугала и спрятаться ото всех под какой-то старой шляпой? Дело в том, что полицейский был из здешних, он знал, что на этом месте стоит пугало, или, вернее, ожидал его увидеть и поэтому не обратил на него внимания. Ну а для меня пугало – вещь необычная, я никогда не видел их на улицах, и стоит мне заметить его в поле, как я начинаю смотреть на него во все глаза. Для меня это что-то новое и привлекающее внимание. То же самое повторилось, когда он спрятался в колодце. Для вас колодец в таком месте – вещь обычная, вы ожидаете увидеть его и поэтому не замечаете. Я же не ожидаю и поэтому вижу его.

– Да, это, конечно, мысль новая, – сказал, улыбаясь, сэр Вальтер. – А что вы скажете относительно балкона? Балконы ведь изредка попадаются и в Лондоне.

– Но они не нависают над водой, словно в Венеции, – отвечал Уилсон.

– Да, это, конечно, мысль новая, – повторил сэр Вальтер, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение. Как все представители привилегированных классов, он обладал приверженностью к новым идеям. Но он обладал также и способностью критически мыслить и после некоторого раздумья пришел к выводу, что мысль эта была к тому же и правильная.

Начало светать. Стекла в окнах из черных превратились в серые, и сэр Вальтер решительно поднялся. За ним поднялись и другие, сочтя его движение знаком того, что арест предрешен. Однако их начальник стоял с минуту в глубоком раздумье, как бы сознавая, что оказался на перепутье. Внезапно тишину прервал долгий протяжный вопль, донесшийся издалека, с темных болот. Наступившее молчание казалось страшнее самого крика. Его нарушил Нолан, произнесший сдавленным голосом:

– Это кричит фея смерти. Она пророчит кому-то могилу. – Его длинное лицо с крупными чертами стало бледнее луны, – среди присутствовавших он один был ирландец.

– Знаю я эту фею, – весело сказал Уилсон, – хоть вы и считаете, что я ничего не понимаю в таких вещах. Я сам говорил с этой феей час тому назад и послал ее к башне; это я приказал ей так кричать, если она увидит в окно, что наш друг все еще пишет свое воззвание.

– Вы говорите о той девушке, Бриджет Ройс? – спросил Мортон, хмуря седые брови. – Неужели она решила, что это входит в ее обязанности свидетельницы обвинения?

– Да, – сказал Уилсон, – вы утверждаете, что я ничего не смыслю в местных обычаях. Однако сдается мне, что рассерженная женщина всюду ведет себя одинаково.

Нолан все еще оставался мрачным, ему явно было не по себе.

– Такой крик не предвещает ничего хорошего, как, впрочем, и все дело, – проговорил он. – И если это конец принцу Майклу, то, возможно, конец и для многих других. Если уж ему приходится драться, он дерется как одержимый и вырывается через гору трупов и по колено в крови.

– Это и есть настоящая причина ваших суеверных страхов? – спросил с легкой насмешкой Уилсон.

Бледное лицо ирландца потемнело от гнева.

– Я видел больше убийств у себя в графстве Клэр, чем вы пьяных драк на станции Клэфем, мистер Кокни, – сказал он.

– Замолчите, – резко сказал Мортон. – Уилсон, вы не имеете никакого права выражать сомнение относительно поведения того, кто выше вас по чину. Надеюсь, что сами вы окажетесь таким же мужественным и достойным доверия, каким всегда был Нолан.

Бледное лицо рыжеволосого, казалось, побледнело еще больше, однако он сдержался и промолчал. Сэр Вальтер подошел к Нолану и проговорил с подчеркнутой учтивостью:

– Не отправиться ли нам сейчас, чтобы покончить с этим делом?

Светало. Между огромной серой тучей и огромным серым простором равнины появился широкий белый просвет, а за ним на фоне тусклого неба и моря возник четкий силуэт башни. Ее простые и строгие очертания наводили на мысль о первых днях творения, о тех доисторических временах, когда еще не было красок, а существовал только чистый солнечный свет между тучами и землей. Лишь одна яркая точка оживляла эти темные тона – желтое пламя свечи в окне одинокой башни, все еще заметное в разгоравшемся свете дня. Когда группа сыщиков, сопровождаемая полицейским отрядом, расположилась полукругом перед башней, чтобы отрезать беглецу все пути к отступлению, свет в окне вспыхнул на мгновение, словно кто-то передвинул свечу, и погас. По-видимому, человек, находящийся внутри, заметил, что наступил рассвет, и задул свечу.

– В башне есть еще окна, не так ли? – спросил Мортон. – И конечно, дверь где-нибудь за углом… Впрочем, какие же могут быть углы у круглой башни.

– Еще один пример в пользу моей скромной теории, – спокойно заметил Уилсон. – Первое, на что я обратил внимание, когда приехал сюда, была эта чудная башня. Поэтому я могу рассказать вам кое-что о ней или, во всяком случае, о ее внешнем виде. Всего здесь четыре окна. Одно перед нами. Другое почти рядом, но его отсюда не видно. Оба эти окна, а также и третье, с противоположной стороны, находятся в нижнем этаже, образуя треугольник. Зато четвертое приходится прямо над третьим и, как мне кажется, расположено на верхнем этаже.

– Нет, это что-то вроде хоров, – сказал Нолан, – туда можно влезть по приставной лестнице. Я часто играл там в детстве. Наверху ничего нет.

Его лицо омрачилось. Возможно, он подумал о трагедии своей родины и о той роли, которую в ней исполнял он сам.

– Во всяком случае, там есть стол и стул, – продолжал Уилсон. – Конечно, ему нетрудно было взять их в деревне. Если вы разрешите, сэр, я бы предложил следующее: подойти одновременно ко всем пяти выходам. Кто-нибудь займет место у двери и по одному – у каждого окна. У Макбрайда есть лестница, которую можно приставить к верхнему окну.

Мистер Горн Фишер, апатичный секретарь сэра Вальтера, повернулся к своему знаменитому родственнику и впервые за это время расслабленным голосом произнес:

– Я чувствую, что становлюсь приверженцем психологической школы «кокни».

По-видимому, каждый на свой лад поддался тому же влиянию, ибо все стали располагаться по предложенному плану. Мортон направился к окну, находящемуся прямо перед ним, в котором укрывшийся в башне преступник только что задул свечу. Нолан – несколько западнее, ко второму окну, в то время как Уилсон и следовавший за ним Макбрайд с лестницей, обойдя башню сзади, пошли к двум окнам, расположенным на противоположной стороне. Сам же сэр Вальтер Кэри в сопровождении своего секретаря занял место у входа, чтобы потребовать сдачи по всем правилам закона.

– Он вооружен, конечно? – небрежно спросил сэр Вальтер.

– Безусловно, – ответил Горн Фишер. – Даже если в руках у него только подсвечник, он может сделать им больше, чем другие револьвером. Но у него есть и револьвер.

– Не успел он договорить, как оглушительный грохот ответил на вопрос.

Мортон только что занял место у ближайшего окна, закрывая его широкими плечами. На мгновение окно осветилось изнутри красным пламенем, и под сводами башни прогрохотало эхо. Квадратные плечи Мортона опустились, и его сильное тело рухнуло в высокую густую траву у подножия башни. Из окна маленьким облачком выплыл дымок. Сэр Вальтер и его секретарь, стоявшие позади Мортона, бросились поднимать его. Он был мертв. Сэр Вальтер выпрямился и крикнул что-то, однако второй выстрел, раздавшийся вслед за первым, заглушил его слова. Вероятно, это стреляли полицейские у противоположного окна, мстя за смерть своего товарища. В это время Фишер успел подбежать ко второму окну. Раздался крик изумления, и сэр Вальтер поспешил к своему секретарю. На траве лежало распростертое тело ирландца Нолана, трава вокруг была красной от крови. Когда они подбежали к нему, он еще дышал, но смерть уже была написана на его лице. Собрав последние силы, Нолан что-то пробормотал и махнул рукой, как бы давая им понять, что для него все уже кончено, и героическим усилием отсылая их к товарищам, осаждавшим башню. Сэр Вальтер и его спутник, ошеломленные этими внезапными и ужасными событиями, столь быстро последовавшими одно за другим, почти бессознательно повиновались его жесту. Картина, которую они увидели, была столь же поразительна, хотя и менее трагична: два других полицейских не были убиты или смертельно ранены, но Макбрайд лежал со сломанной ногой под упавшей лестницей, которую, очевидно, оттолкнули от верхнего окна, а Уилсон лежал ничком неподвижно, точно оглушенный, уткнувшись своей рыжей головой в серебристо-серые шарики серебрянки. Впрочем, его беспамятство было недолгим, потому что он зашевелился и попытался подняться, как только сэр Вальтер и его секретарь показались из-за башни.

– Черт возьми, точно взрыв, – вскричал сэр Вальтер.

И действительно, нельзя было иначе определить ту дьявольскую энергию, с какой один человек, зажатый в треугольник врагов, сломал его, почти одновременно посеяв смерть и разрушение на всех трех сторонах треугольника.

Уилсон уже поднялся на ноги и с удивительной энергией бросился к окну, держа револьвер наготове. Он дважды выстрелил в окно и прыгнул в него в дыму своих выстрелов; звук его шагов и стук упавшего стула свидетельствовали о том, что неустрашимый кокни проник наконец в башню. Последовала непонятная тишина, дым рассеивался, и сэр Вальтер, подойдя к окну, заглянул в пустоту древней башни. Кроме Уилсона, озиравшегося вокруг, там никого не было.

Внутри башня представляла собой одну пустую комнату, в которой не оказалось ничего, кроме простого деревянного стула и стола. На столе лежали бумаги и перья, стояла чернильница, а рядом с ней подсвечник. На стене, под верхним окном, виднелась грубо сколоченная из досок площадка, похожая скорее на большую полку. Добраться до нее можно было только по приставной лестнице. Площадка была пуста, как и вся комната с ее голыми стенами. Уилсон, оглядев помещение, подошел к столу и стал внимательно рассматривать лежащие на нем вещи. Затем он молча указал своим тощим пальцем на открытую страницу большой тетради. Человек, который писал в ней, остановился, даже не окончив начатого слова.

– Я говорю, это было похоже на взрыв, – сказал сэр Вальтер. – И сам человек будто тоже взлетел на воздух. Во всяком случае, он каким-то образом вылетел из башни, не повредив ее при этом. Вернее, он исчез, словно мыльный пузырь, а не как взорвавшаяся бомба.