Текст книги "Дом англичанина. Сборник"

Автор книги: Редьярд Джозеф Киплинг

Соавторы: Джозеф Конрад,Роберт Стивенсон,Оскар Уайлд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 39 страниц)

Что ж, говорилось же, будто не ревность заставила Отелло убить Дездемону, а страдание оттого, что та, кого он считал ангельски непорочной, оказалась нечистой и недостойной. Благородное сердце его разбилось оттого, что добродетель способна пасть.

– Я думал, ей нет равных. Я так ею восхищался! Я восхищался ее мужеством и прямотой, ее умом и любовью к красоте. А она просто притворщица и всегда была притворщицей.

– Ну, не знаю, верно ли это. По-вашему, все мы такие цельные натуры? Знаете, что мне при шло в голову? Пожалуй, этот Альберт для нее – только орудие, так сказать, дань прозе жизни, почва под ногами, позволяющая душе воспарить в эмпиреи. Возможно, как раз потому, что он настолько ниже ее, с ним она чувствует себя свободной, как никогда не была бы свободна с человеком своего класса. Дух человеческий причудлив, всего выше он возносится после того, как плоть вываляется в грязи.

– Не говорите чепуху, – в сердцах возразил Кэразерс.

– По-моему, это не чепуха. Может быть, я не очень удачно выразился, но мысль вполне здравая.

– Много мне от этого пользы. Я сломлен, разбит. Я конченый человек.

– Что за вздор! Возьмите и напишите об этом рассказ.

– Я?

– Вы же знаете, какое огромное преимущество у писателя над прочими людьми. Когда он отчего-нибудь глубоко несчастен и терзается и мучается, он может все выложить на бумагу, удивительно, какое это дает облегчение и утешение.

– Это было бы чудовищно. Бетти была для меня всем на свете. Не могу я поступить так по-хамски.

Он немного помолчал, я видел – он раздумывает. Я видел – наперекор ужасу, в который привел его мой совет, он с минуту рассматривал все происшедшее с точки зрения писателя. Потом покачал головой.

– Не ради нее, ради себя. В конце концов, есть же у меня чувство собственного достоинства. И потом, тут нет материала для рассказа.

Альфред Эдгар Коппард
(1878–1957)
ГОРЧИЧНОЕ ПОЛЕ

Ветреным ноябрьским днем три немолодые замужние женщины из Поллокс Кросс – Дина Локк, Эми Хардвик и Роза Олливер – собирали хворост в Блэквудском лесу. На миссис Локк были темно-синее платье и короткая жакетка, подчеркивающая ее пышные формы, на Розе и Эми – длинные серые пальто свободного покроя. Все три – лет около сорока. Все без шляп; ветер и ветки деревьев растрепали им волосы, и они висели разметанными прядями. Женщины не уходили далеко от опушки – лес впереди сумрачно чернел и круто взбирался на гору. Позади стройные стволы буков в хаосе оголенных серебристых ветвей с уцелевшим кое-где листком, и зеленый, трепещущий на ветру шиповник ограждали палисадом широкий простор серого неба и желтого горчичного поля. Задрав головы, женщины высматривали на деревьях сухие сучья, и, когда находили их, Дина Локк, грудастая, плотная, живая, с заливистым смехом, закидывала на дерево веревку, к одному концу которой был привязан железный болт. Веревка обвивалась вокруг сука, женщины начинали тянуть изо всех сил, и вот, с громким треском, сук рушился, а частенько и сами они валились наземь рядом со своей добычей. Вскоре им встретился старик с большим, низко перепоясанным животом и тощими ногами, в перехваченных у колен штанах; они спросили у него время, и он вытащил старинные, луковицей, часы, которыми женщины, посмеиваясь, стали громко восхищаться.

– На рождество куплю себе такие часы, – объявила миссис Локк.

Старик трясущейся рукой засунул в карман свой хронометр и удивленно посмотрел на нее.

– Ей-ей куплю, – продолжала она, – коли господь будет ко мне милостив и мой боровок не подохнет.

– Чего городит, и сама не знает, – проворчал он. – Такие часы! Это моего дяди покойного часы.

– А кто он был? Они мне нравятся.

– Кто? Сержант. Улан. Сражался под командой сэра Гарнета Уолсли. Получил эти часы в награду.

– За что?

– За то, что выполнял свой долг, – отрезал старик.

– И только-то? – вскричала Дина Локк. – Почему мне за это никто часов не дарит? А знаете, что я видела, когда в Лондоне была? Часы в вазе с водой – ваза-то стеклянная, – и вокруг них рыбка плавала.

– Рассказывай сказки!

– А вот плавала!

– Сказки, говорю тебе, сказки!

– И стрелка вертелась, как Клакфордская мельница. Вот такие я куплю себе часы! На что мне сдались эти – от всяких там сэров Гарнетов Уолсли.

– Сэр Гарнет был настоящий христианин.

– Ну еще бы, спал на одном ложе с самим Иисусом Христом, – сказала, зевая, Дина.

– Этого я не говорил. – От негодования старик брызгал слюной. – Да что это на тебя нашло? Какая муха укусила?

Дина заливалась смехом.

– Тьфу! – плюнул старик и зашагал прочь. – Экая бочка. Поперек себя шире.

Пройдя с полсотни шагов, он обернулся и крикнул какую-то непристойность, но женщины не обратили на него внимания – они принялись собирать хворост в вязанки; старик показал им нос и заковылял к дороге.

Роза и Дина скоро управились с вязанками, но Эми Хардвик, маленькая, медлительная, молчаливая женщина, все еще копалась.

– Живей, Эми! – подгоняла ее Роза.

– Пошли, – сказала Дина.

– Сейчас, погодите, – вяло отозвалась она.

– Господи, тебя только за смертью посылать! – вскричала Дина Локк и, взвалив на плечи увесистую вязанку, тронулась домой, за ней – Роза с такой же ношей на спине. Через несколько минут они вышли из лесу и вступили на тропинку, что, петляя, вилась наискосок через все горчичное поле в дальний его угол, туда, где на насыпи виднелась живая изгородь. Они шли молча и, дойдя до изгороди, сбросили вязанки и сели на них подождать Эми Хардвик.

Поле, которое они только что пересекли, лежало перед ними; от желтых цветов, колышущихся на ветру, тянуло кисловатым духом. День был хмурый, воздух холодный, место одинокое и уединенное. За полем глаз упирался в стену деревьев. Огромным полукружием разлеглись холмы, и лес, взметнувшись к самому небу, был словно темный погребальный покров на бездыханном теле. Необъятный и мрачный, этот багряный лес, казалось, объял собою все вокруг. Внизу белым ожерельем изгибалась дорога. Десятка два телеграфных столбов, увенчанных фарфоровыми соцветиями, выглядели, придавленные лесной громадой, не выше гиацинтов. Но не грандиозность картины, а разлитая в ней грусть вдруг пронизала Дину Локк. Упершись руками в толстые колени, положив подбородок на руки, она сидела, вдыхая сумрачный воздух и глядя на расстилавшийся перед ними вид.

– О господи! От колыбели до могилы одно и то же! – проговорила она.

– Куда это Эми запропастилась? – спросила Роза.

– Никак не могу с ней подружиться, – заметила Дина.

– И я. Нелюдимая она какая-то и копуша к тому же.

– Нрав у нее больно хмурый. Что и говорить. Роза, нам всегда хочется, чтобы друзья были малость не такими, как они есть. То они лучше, то – чаще – хуже, чем бы нам хотелось. А все равно, считай – тебе еще посчастливилось, раз есть друг. Ты мне по сердцу. Роза. Жаль, что ты не мужчина.

– Да что толку, что я женщина? – откликнулась Роза.

– Ну, ну, не так уж оно и худо; была бы у тебя куча детей, как у меня, не чаяла бы ты, как от них избавиться.

– А не будь их, небось только и ждала бы, чтоб завелись.

– Верно, Роза, так уж мир устроен. Словно в насмешку над нами. Бог всемогущий тут ни при чем, Роза, это работа нечистого… Ой, милая, мозоль дергает – мочи нет! К чему бы оно?

– Верно, к дождю, – сказала Роза. Высокая темноволосая женщина, она все еще была красива, несмотря на обветренную кожу и худобу. – Хоть бы скорее прошли эти месяцы. Так время тянется.

– Да, времени всегда или не хватает, или оно в избытке, или его как раз сколько надо, да только годы уже не те. От колыбели до могилы одно и то же, вот моя участь… Вон и тот меня старой бочкой обозвал.

Каштановые волосы Дины разметались по ее миловидному 256 лицу, взгляд был печален, но трагический тон как-то не вязался с ее полной фигурой.

– Летом я худею – целый божий день на ногах, и пот с меня льет, словно с невестиной подружки в день свадьбы, а вот зимой разносит, как свинью.

– Так чего ты тогда ворчишь? – спросила Роза; она соскользнула с вязанки на землю и, лежа на животе, глядела на подругу.

– Сердце у меня молодое, Роза.

– У тебя есть муж.

– Какой он муж с тех пор, как заболел! А уж он давненько хворает. Как начнет кашлять, кажется, вывернет его наизнанку. А плюнет – словно кофейной гущей. Ты можешь это понять – кофейной гущей?! Я старею, а сердце у меня молодое.

– И со мной так, но у тебя хоть дети есть, целых четверо, и маленькие и большие. – Роза отломила веточку горчицы и то прихватывала цветок губами, то отпускала. – А у меня нет и никогда не будет.

Внезапно она села и, порывшись в кармане, вытащила кошелек, перехваченный резинкой. Сняла ее, кошелек раскрылся – внутри лежало несколько монет и сложенный листок бумаги. Дина не сводила с нее любопытных глаз. Роза вынула бумажку и тщательно ее разгладила.

– На днях нашла дома и вырезала. – Тихим голосом она начала читать: – «День был пустой, тоскливый, время как будто остановилось. К вечеру стал моросить дождь. Я сидел у камина, перелистывая книгу, и на душе у меня было грустно, пока мне не попалась на глаза небольшая старинная гравюра. На ней был изображен сад и процессия ангелочков – безмятежно голых пухлых младенцев с крылышками, как у птиц. У одного в руках был лук, у других – рог изобилия, или корзина с фруктами, или свирель. Их украшали цветочные гирлянды, и лица их были полны торжественной радости. И когда я увидел их, душу мою затопило неведомое раньше блаженство, и я подумал, что весь мир – один огромный сад, хотя озаряющий его свет и скрыт от наших глаз и дети эти еще не родились».

Роза сложила бумажку и снова легла на землю.

– Ха, говорю тебе, Роза, дети – это наказание. Я никогда не хотела иметь детей. Видит бог. Роза, я бы жизни для них не пожалела, я бы дала разрезать себя на кусочки, только бы они не попали в беду, ежели б один из них умер, я бы и в могиле не перестала плакать о нем. А только никогда я их не хотела, ни к чему они мне были, и не по моей воле они на свет родились. Одурачили меня. И как посмотришь, наша сестра в конце концов всегда остается внакладе. Оно верно, мы немало со стариком позабавились, а все же не след мне было замуж выходить. Ах, начать бы все сначала! Да, кабы не дети, только бы вы меня здесь и видели. Это уж как бог свят, Роза. Правда, что сталось бы со мной – не знаю.

По желтому полю волной прошел ветер, и в лицо загрустившим женщинам пахнуло цветущей горчицей. Вот ветер яростно обрушился на лес, и меж кланяющихся вершин пронесся и угас стон, словно зов волны, потерявшей берег. Хворост колол Дине ноги, и, соскользнув с вязанки на землю, она улеглась рядом с Розой Олливер.

– А как же твой старик? – спросила та.

Дина ответила не сразу. Сорвав веточку горчицы, она тоже принялась ласкать ее губами.

– Он больше не мужчина. Роза. Болезнь его доконала, от него теперь никакого проку. Не мужчина вот уже два года, и голова голая, что твое колено. А я люблю волосатых, как… Ты помнишь Руфуса Блэкторна, который служил здесь лесничим?

Роза перестала играть цветком.

– Да, я помню Руфуса Блэкторна.

– Вот это был мужчина! Красивый, смелый! Другого такого в наших краях не сыщешь, да и во всей Англии, да, пожалуй, и на всем белом свете… Хотя всякое рассказывают про этих иностранцев – в Китае там да в Австралии.

– Ну так что? – спросила Роза.

– Вот был дьявол. – Дина Локк перешла на шепот. – Сущий дьявол. Хотела бы что другое о нем сказать, да не могу.

– Полно, – запротестовала Роза. – Такой добрый человек! Видеть не мог, чтобы кто в чем терпел нужду.

– Ну да, – в голосе Дины прозвучала ласковая насмешка. – Вот он сразу и закрывал глаза.

– Только не перед женщиной.

– Да, тут ничего не скажешь… с женщинами он был хорош.

– Я бы могла рассказать тебе кое-что, ушам своим не поверишь, – еле слышно произнесла Роза.

– Ты? Но… да нет. Вот я бы могла рассказать тебе такое, что тебе и во сне не снилось. Мы с Руфусом! Мы… ах, боже мой… ну…

– Красивый он был.

– Картинка, – горячо поддержала Дина. – Черный как смоль и храбрый – прямо лев. Я была замужем без малого десять лет, когда он впервые появился в наших краях. У меня уже трое детей было. Всякий раз, стоило нам с ним встретиться, он отпускал какое-нибудь словцо, знал, что он мне нравится. Как-то на троицу была я дома одна; дети ушли гулять, а Том где-то накачивался. Я сажала цветы в саду. Очень я любила цветы… И теперь люблю, всю бы землю садом сделала, да Том, что ни посади, вырывает. Выдернет с корнем, и все. Ты не поверишь, у меня раз даже крокус был… Вот, значит, сажаю я цветы в саду и вижу, идет кто-то мимо изгороди, торопится. Посмотрела, а это Руфус, да такой нарядный – разоделся в пух и прах! И что-то меня дернуло, а только я возьми да и окликни его: «Куда это ты бежишь, словно на пожар?» – «На свадьбу тороплюсь», – отвечает. «А меня возьмешь?» – спрашиваю. «С превеликой радостью, – говорит, – только побыстрей, ждать мне тебя недосуг». Ну, я скорей в дом, напялила кое-как платье, и пошли мы с ним через лес на мельницу в Клакфорд, к Джиму Пикерингу на свадьбу. Когда Джим привез из церкви молодую, Руфус взял ружье и выстрелил в каминную трубу. Всю комнату сажей засыпало! А колпак с трубы разлетелся на куски, да как загрохочет по черепице, да прямо в коляску. Ну и шуму было! А только никто на него не сердился… Вина напасли вволю, и мы весь день плясали. А потом мы с Руфусом пошли лесом домой. «Господи, – сказала я себе, – никогда больше мне не быть с ним вдвоем», и я повторила это вслух, слово в слово. Но вышло по-другому. Я проснулась среди ночи; во всю мочь светила луна, мне даже страшно стало – уж не горит ли дом? Но нет – Том спокойно храпел со мной рядом. Я лежала и все думала, как мы с Руфусом шли по лесу, все думала и думала – и была готова выпрыгнуть из окна в лунный свет и полететь к нему над печными трубами. Так я и не заснула в ту ночь. А на следующую ночь я пошла к Руфусу, и в ночь после того, и еще много-много ночей. Всякий раз, как я хотела уйти, я оставляла Тому полный буфет снеди, а больше ему ничего и не надо было. Я просто с ума сходила по Руфусу и, пока это наваждение не прошло, не могла любить своего мужа. Ну, никак.

– И как же ты? – спросила Роза.

– Притворилась, будто больна, и взяла к себе в постель Кейти, младшенькую, а Тому отдала ее кровать. Он вроде бы и не имел ничего против, да только скоро я узнала, что он бегает за женщинами. Ну ясно, я этому мигом положила конец. А потом… что ты думаешь? Разрази меня господь, коли и Руфус не взялся за те же штучки. Что там у него было на душе – поди разбери! Изменял мне, понимаешь, зато какой смелый он был!

Роза лежала молча, выдергивая из земли травинки; по лицу ее блуждала кривая усмешка.

– Он рассказывал тебе об утопленнике? – спросила она наконец. Дина покачала головой. – Перед тем как приехать сюда, он был лесничим в Оксфордшире, там, где река течет лесом, и жил в плавучем домике, который стоял на якоре у берега. И вот какой-то важный господин утоп там неподалеку – несчастный случай, – и тела никак не могли найти. Наконец родственники предложили тому, кто его найдет, награду – десять фунтов.

– Десять фунтов?!

– Да. Ну, все лодочники сказали, что тело не всплывет раньше чем через неделю.

– Верно. Бывает и дольше.

– Так и вышло. И вот как-то раз, ночью, еще луна светила вовсю, подплыли к его домику какие-то люди и стали шарить вокруг, и он слышит, как они говорят; «Кроме как здесь, ему быть негде». А Руфус возьми и крикни в ответ; «Где же еще, как не здесь. Лежит вместе со мной в постели».

Дина рассмеялась.

– Да. А на следующий день он получил-таки эти десять фунтов, потому что он и вправду нашел тело и до поры до времени его спрятал.

– Ничегошеньки не боялся, – сказала Дина. – Самому черту дороги бы не уступил. А какой он был искусник, все умел делать, даже шить. Я ему, бывало, говорю; «Дай я залатаю тебе куртку», или что там было надо, так он ни за что не даст, все сам, своими руками. «Разве можно доверить женщинам свои вещи, – говорит, – они шьют так, что игла докрасна раскаляется, а от нитки дым идет». А какие он туфли из камыша плел!

– Да, – отозвалась Роза. – Он как-то сплел мне пару.

– Тебе? – вскричала Дина. – Да разве ты… ты была?..

Роза отвернулась.

– Все мы гроша ломаного не стоили для него, – тихо сказала она. – Что мы ему? Так, мякина, высевки.

Дина Локк лежала недвижно в глубоком раздумье; что ее томило – старое горе или свежая обида. Роза не знала и не стала выяснять. Обе затихли, ушли в себя, обе вспоминали сумасбродства прежних дней. Они дрожали от холода, но не вставали с земли. Ветер в лесу усилился, над желтым полем его хриплое дыхание переходило в протяжный стон, тяжелые клубящиеся тучи быстро неслись по бескрайнему свинцовому небу.

– Эй! – послышался голос, и Эми возникла с огромной вязанкой хвороста, пригибавшей ее почти к самой земле. – Не могу останавливаться, другой раз мне эту вязанку так не уместить. Я нашла в лесу шиллинг, – ликующим пронзительным голосом продолжала она. – Приходите ко мне вечерком, разопьем кварту портера.

– Шиллинг, Эми? – воскликнула Роза.

– Ага, – отозвалась миссис Хардвик, не замедляя шага. – Искала ему пару, да больше не посчастливило. Приходите, обмоем его вечерком.

– Идем, Роза, – сказала Дина.

Они осторожно взгромоздили на спины вязанки и, пошатываясь под тяжестью, пошли следом за Эми, но та уже свернула на дорожку между живыми изгородями, идущую к Поллокс Кросс, и скрылась из виду.

– Детки твои, верно, уже дома, – сказала Роза. – Небось ждут не дождутся, когда ты придешь.

– Еще бы! Кто же им животы набьет?

– А как приятно зимними вечерами сидеть с ними у камина, расчесывать им волосы да рассказывать сказки.

– Будто у тебя в доме камина нет, – проворчала Дина.

– Есть, ясное дело.

– Кто ж тебе не дает перед ним сидеть?

Вязанка Дины зацепилась за ветки шиповника, нависавшие над тропинкой, и, едва не упав, она выругалась вполголоса. С хриплыми криками во все стороны порскнули жирующие в траве куропатки. Одна с перепугу ударилась о телеграфные провода и замертво упала на землю.

– Они славные детки, Дина, право же, славные. И они, верно, пишут тебе стишки в Валентинов день и дарят на рождение ленты.

– Они возятся и орут от первых петухов до той лоры, пока не захрапит мой старик… А тогда мне еще хуже.

– Они же дети, Дина.

– У тебя… у тебя тихо и прибрано в доме, и не надо заботиться ни о ком, кроме мужа, а он хороший, добрый человек, и вы сидите с ним по вечерам, играете в домино, в шашки, и он нет-нет да и взглянет на тебя да по руке погладит.

Они шли, спотыкаясь под ношей, и, когда ветер подтолкнул их одну к другой, Дина Локк протянула руку и коснулась плеча подруги.

– Ты мне по сердцу. Роза. Жаль, что ты не мужчина.

Роза не ответила. Снова обе затихли, погрузились в себя и так, в свете умирающего дня, подошли каждая к своему дому. Но каким ветреным, бездомным, опустошенным был мир, погружающийся во мрак. По небу, обгоняя друг друга, неистово неслись тучи, словно обращенное в бегство войско; казалось, прекрасная земля вздыхает, скорбя о неведомом людям бедствии.

Эдвард Морган Форстер
(1879–1970)
МАШИНА ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ

Часть I
ВОЗДУШНЫЙ КОРАБЛЬ

Попытайтесь представить себе комнатушку восьмиугольной формы, напоминающую ячейку пчелиных сот. В ней нет ни ламп, ни окон, но вся она залита мягким сиянием. Отверстий для вентиляции тоже нет, однако воздух свеж и чист. И хотя не видно ни одного музыкального инструмента, в ту минуту, когда я мысленно ввожу вас сюда, нам навстречу льются нежные и мелодичные звуки. Посреди комнаты стоит кресло, рядом с ним – пюпитр, вот и вся мебель. В кресле какая-то бесформенная, спеленутая туша – женщина ростом не больше пяти футов, с серым, словно плесень, лицом. Это хозяйка комнаты.

Раздается звонок.

Женщина нажимает на кнопку, и музыка смолкает.

«Ничего не поделаешь, придется посмотреть, кто там», – думает женщина и, нажав на другую кнопку, приводит в движение кресло. Оно скользит к противоположной стене, откуда все еще доносится настойчивый звонок.

– Кто это? – кричит женщина. В ее голосе звучит раздражение – вот уже в который раз ей мешают слушать музыку. У нее несколько тысяч знакомых – в известном смысле общение между людьми невероятно расширилось.

Но когда раздается ответ, ее землистое лицо расплывается в морщинистой улыбке.

– Хорошо. Давай поговорим, – соглашается она. – Я сейчас выключусь. Надеюсь, что за пять минут не произойдет ничего существенного. Даю тебе целых пять минут, Куно, а потом я должна читать лекцию о музыке в австралийский период.

Она включает изолирующее устройство, и теперь уже никто другой не сможет говорить с ней. Потом одним прикосновением руки к осветительному аппарату погружает комнату во мрак.

– Скорее! – кричит она, и в голосе ее снова слышится раздражение. – Скорее, Куно, я сижу в темноте и теряю время!

Но проходит еще не меньше пятнадцати секунд, прежде чем круглая металлическая пластинка у нее в руках начинает светиться. Слабый голубой свет переходит в багровый, и вот она уже видит лицо сына, который живет на другой стороне земного шара, и сын видит ее.

– Куно, какой ты копуша, – говорит она. Он печально улыбается. – Можно подумать, что тебе нравится бездельничать.

– Я уже несколько раз звонил тебе, мать, – начинает он, – но ты всегда занята или выключена. Мне нужно тебе что-то сказать.

– В чем дело, дорогой? Говори скорее. Почему ты не послал письмо по пневматической почте?

– Мне казалось, что лучше самому сказать тебе это. Я хочу…

– Ну?

– Я хочу, чтобы ты приехала повидаться со мной.

Вашти внимательнее всматривается в изображение сына на голубом диске.

– Но ведь я и так тебя вижу! – восклицает она. – Чего же тебе еще?

– Я хочу увидеть тебя не через Машину, – отвечает Куно. – Я хочу поговорить с тобой без этой постылой Машины.

– Замолчи! – прерывает его мать, слова сына покоробили ее. – Ты не должен плохо говорить о Машине.

– Но почему?

– Это недопустимо.

– Ты рассуждаешь так, будто Машину создал какой-то бог, – возмущается сын. – Ты еще, чего доброго, молишься ей, когда у тебя что-нибудь не ладится. Не забывай, что Машину сделали люди. Гениальные, но все же люди. Конечно, Машина – великая вещь, но это еще не все. Я вижу на оптическом диске что-то похожее на тебя, но это не ты. Я слышу по телефону что-то похожее на твой голос, но и это не ты. Вот почему я хочу, чтобы ты приехала. Приезжай, побудь со мной. Ты должна меня навестить – нам нужно повидаться с глазу на глаз, чтобы я мог рассказать тебе о своих надеждах и планах.

Но она говорит, что у нее нет времени ездить в гости.

– Воздушный корабль доставит тебя за два дня.

– Ненавижу воздушные корабли.

– Почему?

– Ненавижу смотреть на эту отвратительную коричневую землю, и на море, и на звезды. В воздушном корабле мне не приходят в голову никакие мысли.

– А мне они только там и приходят.

– Какие же мысли ты можешь почерпнуть из воздуха?

Мгновение он молчит.

– Разве ты не замечала, – говорит он наконец, – четыре большие звезды, образующие прямоугольник, а посредине – три поменьше, близко одна к другой, и от этих трех звезд свисают вниз еще три.

– Нет. Ненавижу звезды. А что, они навели тебя на какую-то мысль? Как интересно! Расскажи.

– Мне пришло в голову, что они похожи на человека. Четыре большие звезды – это плечи и колени. Три звезды посередине – пояс, как когда-то носили, а те три, что свисают вниз, – меч.

– Меч?

– Люди носили при себе меч, чтобы убивать зверей и других людей.

– Твоя мысль не так уж хороша, но, во всяком случае, оригинальна. Когда она у тебя возникла?

– В воздушном корабле… – Он внезапно замолчал, и ей показалось, что ему стало грустно. Правда, она не была в этом уверена. Машина не передавала различия в выражении лица. Она давала только общее представление о людях – для практических целей вполне удовлетворительное, по мнению Вашти.

Машина пренебрегала неуловимыми нюансами человеческих чувств, якобы определяющими, по утверждению уже изжившей себя философии, истинную сущность человеческих отношений, точно так же, как при изготовлении искусственного винограда пренебрегали тем едва уловимым налетом, который мы находим на естественно созревающих плодах. Человечество давно уже привыкло довольствоваться заменителем – «вполне удовлетворительным».

– По правде сказать, – продолжал сын, – мне хочется еще раз взглянуть на эти звезды. Это удивительные звезды. И я хотел бы увидеть их не из окна воздушного корабля, а с поверхности земли, как много тысячелетий назад их видели наши предки. Я хочу подняться на поверхность земли.

И опять его слова покоробили ее.

– Мама, ты должна приехать, – настаивал он, – хотя бы для того, чтобы объяснить мне, что тут дурного.

– Ничего дурного, – отвечала она, взяв себя в руки. – Но и ничего хорошего. Ты найдешь там только грязь и пыль; на поверхности земли не осталось никакой жизни, и тебе понадобится респиратор, иначе холодный воздух убьет тебя. Ведь наружный воздух смертелен.

– Я знаю и, конечно, приму все меры предосторожности.

– К тому же…

– Да?

Она замолчала, подыскивая подходящие слова. У ее сына был нелегкий нрав, а она очень хотела отговорить его от бессмысленной затеи.

– Это противоречит духу времени, – произнесла она наконец.

– Ты хочешь сказать, это противоречит духу Машины?

– В некотором смысле, но…

Его изображение на голубом диске внезапно померкло.

– Куно!

Он отключился.

На мгновение Вашти почувствовала себя одинокой.

Потом она включила свет и при виде своей комнаты, залитой мягким сиянием, усеянной электрическими кнопками, снова оживилась. Кнопками и выключателями были утыканы все стены – кнопки для получения еды, одежды, для включения музыки. Если нажать вот на эту, из-под пола поднимется мраморная ванна, наполненная до краев горячей деодоризованной водой. Для холодной ванны – другая кнопка. И разумеется, множество кнопок для общения с друзьями. В этой комнате, совершенно пустой, можно было получить все что угодно.

Вашти выключила изолирующее устройство, и в комнату ворвались телефонные звонки и голоса: все неотложные вопросы, накопившиеся за последние три минуты, обрушились на нее. Как ей понравились новые продукты питания? Рекомендует ли она их для широкого потребления? Не появились ли у нее за последнее время какие-нибудь новые идеи? Нельзя ли поделиться с ней собственными мыслями? Не согласится ли она в ближайшее время, ну, скажем, через месяц, посетить детский сад?

На большинство вопросов она отвечала с раздражением, столь свойственным людям в этот век бешеных темпов. Она считает, что новые продукты отвратительны. Детский сад посетить не может за отсутствием времени. У нее самой не возникало новых идей, но одну мысль ей только что довелось услышать: четыре звезды и три посредине будто бы напоминают человека; она сомневается, чтобы это представляло интерес. Затем она отключила своих собеседников, потому что пора было начинать лекцию об австралийской музыке.

Громоздкая система общественных сборищ была давным-давно отменена, ни Вашти, ни ее слушатели и не подумали тронуться с места. Она читала лекцию, сидя в своем кресле, а они, тоже оставаясь в своих креслах, имели полную возможность достаточно хорошо видеть и слышать ее. Она начала лекцию с пронизанной юмором краткой характеристики музыкальной культуры в домонгольскую эпоху, после чего рассказала о расцвете песни в период после китайского завоевания. Как ни примитивны и далеки от нашего искусства, заявила она, методы И Сан-со и брисбенской школы, тем не менее, как ей кажется, они представляют определенный интерес для современного музыковеда, так как отличаются свежестью и, что самое главное, в них есть мысли.

Лекция продолжалась десять минут и была хорошо принята публикой, а по окончании ее Вашти и значительная часть ее аудитории прослушали лекцию о море: море будит мысли – лектор недавно сам побывал на море, предварительно надев респиратор. Потом Вашти приняла пищу, побеседовала с друзьями, приняла ванну, опять побеседовала с друзьями и, нажав на кнопку, вызвала кровать.

Кровать ей не нравилась – чересчур велика. Однако жаловаться было бесполезно, так как кровати во всем мире изготовлялись по единому образцу и любое отступление от этого шаблона потребовало бы больших изменений в Машине. Вашти выключилась – это было необходимо, так как под землей день не отличался от ночи, – и попыталась припомнить, что произошло с тех пор, когда она в последний раз вызывала кровать. Новые мысли? Их не было. События? Куно пригласил ее к себе – это событие?

На пюпитре рядом с выдвижной кроватью лежала Книга – все, что уцелело от бумажного сора тысячелетий. Это была книга о Машине. В ней содержались инструкции на все случаи жизни. Если Вашти было жарко или холодно, если у нее болел живот или она затруднялась подобрать нужное слово, ей стоило только раскрыть Книгу, чтобы узнать, какой кнопкой воспользоваться. Книгу издал Генеральный совет, и ее роскошный переплет вполне отвечал вкусам эпохи.

Привстав в постели, Вашти благоговейно взяла Книгу в руки. Она обвела взглядом свое ослепительно сияющее жилище, будто желая убедиться, что ее никто не видит. Потом чуть стыдливо и в то же время растроганно про, шептала: «Машина! О Машина!» – и приложила Книгу к губам. Трижды поцеловала она ее, трижды склонила перед ней голову и трижды испытала пьянящее блаженство смирения. Совершив этот обряд, она раскрыла Книгу на странице 1367, где было приведено расписание полетов воздушных кораблей, отправляющихся с острова в Южном полушарии, под поверхностью которого она жила, на остров в Северном полушарии, где жил ее сын.

Вашти подумала: «У меня нет на это времени». Она выключила свет и заснула.

Просыпаясь, она включала свет, ела, обменивалась мыслями с друзьями, слушала музыку и лекции, потом выключала свет и засыпала. Вокруг нее – наверху, внизу, со всех сторон – непрерывно гудела Машина, но она не замечала этого гула: с рождения он стоял у нее в ушах. И Земля гудела, вращаясь в безмолвном пространстве, поворачивая Вашти то к невидимому Солнцу, то к невидимым звездам.

Вашти проснулась и включила свет.

– Куно!

– Я не стану с тобой говорить, пока ты не приедешь, – ответил сын.

– Ты поднимался на поверхность земли после нашего предыдущего разговора?

Его изображение на пластинке померкло.

Она снова обратилась к Книге. Волнение охватило ее, и, вся дрожа, она откинулась на спинку кресла. Она была сама не своя.

Наконец она выпрямилась, повернула кресло к стене и нажала на незнакомую кнопку. Стена стала медленно раздвигаться. В образовавшемся проеме показался туннель, который слегка изгибался, так что конца его не было видно. Если она решится навестить сына, здесь начало ее пути.