Текст книги "Кляйнцайт"

Автор книги: Рассел Конуэлл Хобан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Старикашка качнул головой, зло глянул на него.

– Ну ладно, – сказал Кляйнцайт. – Возможно, этого и не было. – И дал ему еще 10 пенсов.

– Благослови тебя Бог в другой раз, папаша, – отреагировал старикашка.

Кляйнцайт вновь вошел в Подземку, приехал на станцию, где он последний раз видел Рыжебородого. Здесь он огляделся и отправился по переходам, так давно не видевшим его, ища новые надписи на кафельных стенах, прочел ЧЕМ НИ ЗАЙМИСЬ, ВСЕ БЕЗ ТОЛКУ, поразмыслил над этим, прочел еще: И ЕВРОПА БЕСТОЛКОВАЯ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ВЕРХНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ФИНЛЯНДИИ И ВЕРХНЕЙ ПОЛОВИНЫ МОРСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ НОРВЕГИИ, поразмыслил и над этим. На афише известный премьер–министр, изображенный в виде юного офицера с пистолетом в руке, глянул на него с вызовом, надпись рукой сказала за него: «Я должен кого‑нибудь убить, даже британские рабочие близки к этому». БЕЙ ЧЕРНОМАЗОЕ ДЕРЬМО, подхватила стена. Наконец, на северной платформе Кляйнцайт нашел Рыжебородого, тот сидел на скамейке со своей скаткой и сумками. Он присел рядом.

– Что ты думаешь о верхней четверти Финляндии? – спросил Кляйнцайт.

Рыжебородый затряс головой.

– Мне плевать на то, что происходит, – ответил он. – Я газет не читаю, вообще ничего не читаю. – В его руке был ключ. – Они поменяли замок.

– Кто? – спросил Кляйнцайт. – Какой замок?

– От той комнаты, ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, – сказал Рыжебородый. – Я там целый год ночевал. А теперь она заперта. Не могу дверь открыть.

Кляйнцайт покачал головой.

– Интересно, да? – спросил Рыжебородый. – Пока я делал то, что приказывала мне желтая бумага, я мог открыть эту дверь. У меня было место, где приклонить голову, выпить чашечку чая. А как не стало желтой бумаги, не стало и комнаты.

– А у кого ты взял ключ? – спросил Кляйнцайт.

– У последнего человека желтой бумаги.

– В смысле – «человека желтой бумаги»?

– Тощий такой, на него посмотреть, так казалось, что он вот–вот пыхнет и сгорит в одну секунду. Не знал, как его зовут. Он еще на цитре играл на улице. Желтая бумага оказалась ему не по зубам, как и мне. Бог его знает, что с ним потом случилось.

– А что он делал с желтой бумагой? И что ты с ней делал?

– Любопытство тебя сгубит.

– Если не это, то что‑нибудь другое, – ответил Кляйнцайт. – Что ты делал?

Рыжебородый выглядел замерзшим, дрожащим, испуганным, обхватил себя руками.

– Ну, в общем, она чего‑тохочет от меня. В смысле, желтая бумага не то, что деревья там или камни, которым все до фонаря. Она активная, понимаешь? Она чего‑то хочет.

– Чепуха, – выговорил Кляйнцайт, его вдруг пробрал озноб от окружающих его холода и безмолвия, он ощутил холодные лапы у своих ног.

Рыжебородый посмотрел на него своими голубыми и пустыми, как у той куклы на пляже, глазами. Рельсы застонали, зазвенели, примчался поезд, двери раскрылись, закрылись, умчался.

– Вот как, – произнес он. – Чепуха. А не ты ли говорил мне в прошлый раз, что она заставила тебя написать о тачке, полной клади, а потом тебя уволили?

– Ладно, так чего она хочет? – спросил Кляйнцайт, чувствуя, что все внутри у него сжимается от страха. Ради всего святого, чего здесь следует бояться?

Абсолютно ничего, донесся откуда‑то черный мохнатый голос. Хо–хо. И в Кляйнцайте открылась боль, словно дивные резные двери. Отлично, бодро произнес он и заглянул в них. Ничего.

– Она чего‑тохочет, – сказал Рыжебородый. – Ты пишешь на ней слово, потом два слова, потом строку, две, три. Так вот и идет. Но слова совсем не… – Он замолк.

– Совсем не что?

– Не то, что нужно. Совсем не то, что нужно, черт бы их подрал..

Точно вспышка, Кляйнцайту подумалось: «Может, это и не твои слова. Чьи‑то чужие».

– С бумагой что делают? – продолжал Рыжебородый. – Пишут на ней, рисуют, задницу подтирают, посылки заворачивают, рвут ее. Я пробовал рисовать, это было не то. Ладно, сказал я ей, бумаге этой, давай‑ка саманайди слова, поди выйди в мир, тогда‑то и посмотрим, с чем ты вернешься. Так что я начал разбрасывать ее повсюду. Удивительно, как мало людей наступает на бумагу, которая лежит на полу у них под ногами. В основном люди обходят ее стороной, иногда поднимают. Бумага начала со мной разговаривать, так, несла всякую чушь, какие‑то мерзкие фразки, которые я записывал. Потом она попыталась меня убить, но был отлив, и я, черт меня побери, не собирался брести полмили по пояс в тине, чтобы только потопить себя. – Он издал смешок, похожий скорее на сопение.

– А где тот, другой человек взял ключ? – спросил Кляйнцайт.

– Понятия не имею, – ответил Рыжебородый, съежился и стал совсем маленьким. – Мне страшно.

– Чего?

– Всего.

– Пойдем, – сказал Кляйнцайт. – Я куплю тебе кофе и фруктовых булочек.

Рыжебородый последовал за ним на улицу, маленький, сгорбившийся.

– Пожалуйста, не нужно фруктовых булочек, – сказал он в кафе. – У меня нет аппетита.

С потерянным видом он стал пить кофе.

– Фонари здесь не такие яркие, – проговорил он. – А на улице так темно. Обычно ночи бывают ярче, когда всюду горят фонари.

– Иные ночи бывают совсем темные, – сказал Кляйнцайт.

Рыжебородый кивнул, втянул голову в плечи, словно уворачиваясь от ночи, царящей снаружи.

– Ты кормишься игрой на улицах? – спросил Кляйнцайт.

Рыжебородый кивнул.

– По большей части, – ответил он. – Плюс я наведываюсь в некоторые бакалеи да тибрю что плохо лежит. Все время, знаешь, на ногах. – Он несколько раз кивнул, покачал головой, пожал плечами.

– Желтая бумага, – сказал Кляйнцайт, – это какой‑то особый сорт? Где ты ее берешь?

– У Раймэна. 64 миллиметра, толстая с жестким обрезом, формата А4. Бумага для копирования, так сказано на этикетке. Оставил бы ты это. Нечего с этим возиться.

– Однако многие обязаны это делать, – ответил Кляйнцайт. – Конторские служащие, к примеру. Если это бумага для копирования, то я думаю, что она используется для изготовления копий.

– Изготовления копий! – произнес Рыжебородый. – Как раз это‑то и не опасно. Слушай, я хочу рассказать тебе кое‑что об этом…

– Нет, – оборвал Кляйнцайт, – ты не должен этого делать… – Он не ожидал от себя такого. На какой‑то момент фонари тоже показались ему не такими яркими. – Я не хочу знать. Это не важно, это не имеет никакого значения.

– Как хочешь, – сказал Рыжебородый. Он обернулся, чтобы посмотреть в окно. – Где я буду спать сегодня? – спросил он. – Не могу я больше на улице спать.

Кляйнцайт вдруг чуть не расплакался от внезапной жалости к нему. Он видел, что тому страшно даже выйти из помещения, не то чтобы спать на улице. «У меня», – услышал он свой голос. Странно, что прежде он совсем не думал о ней, своей квартире, не наведывался туда, когда уходил из госпиталя. Его квартира. Одежда на вешалках, в выдвижных ящиках. Крем для обуви, мыло, полотенца. Молчащее радио. Еда в холодильнике, потихоньку обрастающая инеем, и никто не откроет дверцу, не зажжет свет. Хорошо, что не оставил в аквариуме рыбок, одну только фарфоровую русалку. Он услышал, как ключ звякнул о крышку стола, увидел свою руку, кладущую ключ, услышал свой голос, произносящий адрес. «Положи ключ в почтовый ящик, когда будешь уходить», – произнес этот голос. – «У меня есть запасной».

– Спасибо, – сказал Рыжебородый.

А Кляйнцайт думал о своем аквариуме, медленном струении водорослей, мерцающем зеленоватом освещении, когда включаешь лампочку, размеренных вздохах и гудении насоса и фильтров, загадочной улыбке и роскошных формах русалки. Он установил аквариум сразу же, как въехал, но никогда не запускал туда рыбок. «Пожалуйста», – ответил он и увидел, что стул пуст. Что я наделал? – в панике подумал он. Он обкрадет меня. Он ведь не знает, что я в госпитале. И останется ли он только на одну ночь?

Он вышел на улицу. Тут и впрямьбыло темно, не лишнее бы добавить света. Ему пришла в голову мысль, что всего вокруг становится меньше. Идет какое‑то постоянное сокращение. Он стал смотреть себе под ноги, на стальные плиты разных форм и размеров, вделанные в тротуар и тускло отражающие голубой свет уличных фонарей. Диспетчерская Газовой Компании Северной Темзы. Телефоны Почты. Ни на одной не было написано «Кляйнцайт».

Он спустился в Подземку, добрался до квартиры Медсестры, гордо отомкнул дверь ключом, который она дала ему, зажег плиту, удовлетворенно вздохнул. Ванная пахла телом Медсестры. Когда он глянул в зеркало, перед ним и его лицом внезапно встали Гипотенектомия, Асимптоктомия и Стреттоктомия. Боже, произнес он.

Бог слушает, отозвался Бог. Прошу заметить, ответил я, а не Шива.

Я заметил, сказал Кляйнцайт. Слушай, что мне делать?

Насчет чего? – спросил Бог.

Ты знаешь, сказал Кляйнцайт. Насчет всего этого в госпитале. Операции.

Так, сказал Бог. Дихотомия, по–моему? Извини, я, кажется, забыл, как тебя зовут.

Кляйнцайт, сказал Кляйнцайт. Гипотенектомия, Асимптоктомия и Стреттоктомия.

Подумать только, сказал Бог. Да они собираются кучу всего у тебя оттяпать.

Это все, что ты можешь сказать? – спросил Кляйнцайт.

Ну, Кранкхайт, старина…

Кляйнцайт, сказал Кляйнцайт.

Точно. Кляйнцайт. Это, конечно, твое дело, но на твоем месте я бы не стал так волноваться.

Не торопиться с операцией, ты это имеешь в виду?

Вот именно.

Но что если у меня снова будет боль и все такое?

О, это все у тебя будет в любом случае, с операцией, без операции. Это такой, знаешь, процесс медленного развала по частям. Энтропия там, ну, ты понимаешь. Никто вечно не живет, даже Я. Тебе всего лишь нужен предмет интереса. Найди себе подружку.

Уже нашел, сказал Кляйнцайт.

Во, хорошо. Купи глокеншпиль.

Уже купил, сказал Кляйнцайт.

Ага, сказал Бог. Ну, вот и молодец. С желтой бумагой попробуй что‑нибудь. И вообще, держи меня в курсе, Клеммрайх, хорошо?

Кляйнцайт, сказал Кляйнцайт.

Конечно, сказал Бог. И вообще, не стесняйся, обращайся ко мне, если нужна какая помощь.

Кляйнцайт посмотрел вверх, на светильник, висящий в ванной. Лампочка‑то совсем тусклая, произнес он, ватт на 10, затем почистил зубы щеткой Медсестры, лег в постель.

Наутро Медсестра пришла к нему, прижалась холодными голыми ягодицами.

Ладно, подумал Кляйнцайт. Пусть даже Бог и забыл, как меня зовут, – мне это безразлично.

Сутенер

Кляйнцайт возвратился в госпиталь, вытащил все из тумбочки, упаковал вещи.

– Где вы были? – спросила его дневная сестра.

– Снаружи.

– А сейчас куда собрались?

– Туда же.

– Когда вы вернетесь?

– Я не вернусь.

– Кто разрешил вам уйти?

– Бог.

– Поосторожнее со словами, – предупредила дневная сестра. – Вы, наверное, слыхали про Акт о психическом здоровье.

– А вы, наверное, слыхали про Англиканскую церковь, – отпарировал Кляйнцайт.

– А что доктор Налив? – спросила сестра. – Он сказал что‑нибудь о вашей выписке? Ведь вы в очереди на операцию, не так ли?

– Нет, он ничего не сказал, – ответил Кляйнцайт. – Да, я в очереди на операцию.

– Тогда подпишите эту форму, – сказала сестра. – Что выписываетесь вопреки совету.

Кляйнцайт подписал, выписался вопреки совету. Попрощался со всеми, пожал руку Шварцгангу.

– Удачи, – вымолвил тот.

– Пикай, – напутствовал Кляйнцайт.

Когда он сходил вниз, ноги его дрожали. Госпиталь ничего не сказал, стал насвистывать какой‑то мотивчик, усиленно делая вид, что это его не волнует. Кляйнцайт испытывал близкое к тошноте чувство, которое он помнил еще с детства, когда прогуливал уроки. Все его одноклассники находились там, где положено, под счастливым укрытием своего расписания, не то что он, один–одинешенек, под чьим‑то взглядом сверху. Освещение на улице пугало. Позади него Госпиталь продолжал хранить молчание, вслед ему не тянулась ни рука, ни лапа. Кляйнцайту оставалось держаться только за свой страх.

Мне что‑то не по себе, пожаловался он Богу. Как будто операция, а с нею все неприятности, не остались позади.

А разве были бы твои неприятности позади, если бы тебя прооперировали? – вопросил Бог. Ты думаешь, все сразу бы стало на свои места? И ты стал бы наслаждаться своим добрым здравием бесконечно?

Что‑то ты слишком снисходителен, заметил Кляйнцайт. Это меня настораживает. Я вообще сомневаюсь, так ли ты озабочен тем, что происходит со мной.

Не жди от меня человеческого, ответил Бог.

Кляйнцайт оперся на свой страх, похромал тряскими ногами сквозь черное уличное освещение, нашел вход в Подземку, спустился. Подземка была словно страна мертвых, – мало поездов, мало людей в поездах, мало шума, много пустых мест. Жизнь была словно телевизионный экран, у которого отключили звук. Примчался в полной тишине его поезд, он вошел. На пустых местах его жена и дети болтали, пели, смеялись беззвучно, котяра потрясал кулаком, Фолджера Буйяна душили подушкой, отец его стоял рядом с ним у свежей могилы, где только что были похоронены деревья, трава и голубое–голубое небо. На поезде можно было передвигаться в пространстве, но не во времени. Кляйнцайт не хотел сходить там, где времени не было и ничего не надо было решать. Он бросил свое сознание, точно ведро, в колодец Медсестры. В ведре была дыра, оно поднялось пустым. Внезапно он вспомнил, что получил месячное уведомление закончить все дела в конторе. Месячное жалованье. Он даже не позвонил, чтобы сказать, что он лег в госпиталь. В поезд вошли девушка и парень, обняли друг друга, поцеловались. Вот у кого неприятностей нет, думал Кляйнцайт. Здоровые, молодые, они еще долго проживут, когда я уже давно буду на том свете. Я бы мог избавить себя от боли, если бы сейчас прекратил свое существование. Но это слишком тяжело. И все‑таки, вон лакедемоняне в Фермопилах, сидели на скалах и безмятежно расчесывали себе волосы гребнями. Вон птицы, вон морские черепахи, которые пересекают тысячи миль океана, чтобы только попасть в то единственное на свете место, где можно отложить яйца. Вон тот тип, как бишь его имя, который написал роман на 50,000 слов, ни разу не использовав букву «е». Кляйнцайт подумал о морских черепахах снова, покачал головой в восхищении.

Он вышел из поезда, направился к выходу, поднялся по эскалатору. Девушки на плакатах с рекламой белья встретили его бедрами, пупками, обнажили в улыбке зубы, уставились на него сосками, просвечивающими сквозь прозрачную ткань, завели глазами какой‑то тихий зазывный разговор. Не сегодня, сказал Кляйнцайт. Он сосредоточился на морских черепахах, подумал также об альбатросах.

– С тебя еще 5 пенсов, голуба, – сказала женщина в окошке. – Цены на проезд поднялись. – Вот она, жизнь, отметил про себя Кляйнцайт. Вчера ты прямо‑таки разорился, чтобы проехать туда и обратно, а сегодня ты платишь еще больше. Вот так. Кто знает, сколько мне придется заплатить, чтобы завтра утром встать с постели.

Он зашел в магазин канцелярских товаров Раймэна, отыскал там желтую бумагу. 64 миллиметра, толстая с жестким обрезом. В плотной коричневой бумажной обертке. Одинаковые увесистые упаковки на полке, каждая тихонько разговаривает сама с собой, незнакомая, невидимая под плотной коричневой оберткой. Кляйнцайт походил, поглазел на ленты для пишущих машинок, папки для бумаг, разноцветные обложки, скрепки, почтовые весы, вернулся, купил стопку желтой бумаги и шесть японских фломастеров, стараясь выглядеть беззаботно.

Он отправился на квартиру Медсестры, они занялись любовью. После обеда спустились с глокеншпилем в Подземку. Здесь Кляйнцайт наиграл и развил тему о морской черепахе. К ужину у них было 2 фунта 43 пенса.

– И это только за полдня, – восхитился Кляйнцайт. – За целый день мы могли бы собрать что‑то между тремя или четырьмя фунтами. А за шесть дней это бы уже составило от восемнадцати до двадцати четырех фунтов. – Слово «мы» выпорхнуло из его уст, как цыпленок, погуляло по переходу, что‑то бесцельно поклевало на полу, немного почирикало. Они наблюдали за ним.

Ты, выговорила Подземка. Сутенер.

Что ты имеешь в виду? – пораженно спросил Кляйнцайт.

Что ты имеешь в виду! – передразнила Подземка. Ты думаешь, будь ты один, тебе отвалили бы 2 фунта 43 пенса? Они смотрят на нее, а потом дают деньги. Почему бы тебе не позволить им зайти дальше, тогда они отстегнут больше. Сутенер. Ты думаешь, Эвридика стала бы держать шляпу, пока Орфей играл на улице за деньги?

Да я зарабатывал 6,500 фунтов в год! – возмутился Кляйнцайт.

Мимо проходил хорькоподобный старикашка. Тот ли самый, что играл на губной гармошке у моста? Он ничего не сказал вслух, лишь губы его произнесли какое‑то слово.

Что он сказал? – спросил Кляйнцайт.

Сутенер, с удовольствием повторила Подземка.

Кляйнцайт уложил глокеншпиль в футляр, сгреб Медсестру в охапку и поспешил с ней обратно в квартиру, здесь схватил стопу желтой бумаги в коричневой обертке, сел, держа ее перед собой.

Мне кажется, я должен сделать это наедине, не сказал он.

Думаю, да, не ответила она. Собрался?

Как собрался? – не переспросил он.

Не знаю, не ответила она.

Простой стол

Я существую, произнесло зеркало в ванной, глядя в лицо Рыжебородому. Мир возник вновь. Лицо появилось и пропало. Свет зажегся и погас. Звуки, голоса. Жизнь, произнесло зеркало. Действие. Снова тишина.

В замке повернулся ключ. Свет, шаги у входа в гостиную, голос Кляйнцайта. «Святые угодники!», – сказал этот голос.

В комнате ничего не было, кроме стола и стула. Простого стола и простого кухонного стула. Никогда прежде он их не видел. На столе лежала записка. На белой бумаге – мелкий неразборчивый почерк:

Поверь мне, это было очень трудно, но я таки сделал это для тебя. Рыжий

Кляйнцайт вошел в спальню. Кровати не было. Матрас и белье лежали на полу. Он растворил дверки шкафа. Кроме зимнего пальто, ничего.

Он зашел в кухню. Две тарелки, две суповые миски, две чашки, два блюдца. Два ножа, две вилки, две чайные ложечки, две столовые ложки. Кастрюля, сковородка, чайник, кофейник. Лопатка для жаренья, ножи – хлебный, для разделки мяса, консервный. На полке для продуктов – хлеб, кофе, чай, соль, перец, сахар, растительное масло. Больше ничего. Нет старых банок из‑под краски, стоящих на нижней полке, нет торчащих из них засохших кисточек. Нет ваз. Нет жестянки из‑под табака «Золотая Вирджиния», и в ней – покрытых коркой краски старых шурупов. Плита. Холодильник. В холодильнике – пинта молока, свежего. Больше фунта масла. Пять яиц. Кляйнцайт вновь заглянул на полку, где хранились продукты. Варенья нет.

Ни магнитофона, ни пишущей машинки, ни паспорта, ни радио, ни граммофона, ни скрепок для бумаги, ни страховых полисов, ни крема для обуви. Ни книжных полок, ни книг. Вся его библиотека состояла теперь из Ортеги–и-Гассета да пингвиновского издания Фукидида, которые он принес с собой из госпиталя. Он уже читал Ортегу, он вообще не хотел знаться с библиотекой, состоящей всего из двух книг. Он вышел в коридор, оставил книгу у двери женщины, которая обучала ораторскому искусству и игре на фортепиано. Взял Фукидида с собой в ванную, поднес его к зеркалу. Пелопонесская война, прочитало зеркало в зеркальном порядке. Офигеть, сказало зеркало.

Обратно в столовую. Пластинок нет. Он напел начало «Die Winterreise», представил, как бы это звучало, сыграй он его на глокеншпиле. Получалось не очень.

Внезапно он почувствовал, что ему недостает аквариума, его мерцающего зеленоватого освещения, загадочной улыбки и роскошных форм русалки. В горле его застряло рыдание от осознания этой потери.

На простом столе стояла пепельница. По крайней мере, подумал Кляйнцайт, он не хочет, чтобы я бросил курить. Он поднял с пола телефон, набрал 123, узнал, что на счет три будет 7.23 и сорок секунд, поставил свои часы.

Он положил обернутую в коричневое желтую бумагу на простой стол, сел рядом на простой кухонный стул. Лампы нет. В столе обнаружился ящик. Он выдвинул его, нашел там шесть свечей и спичечный коробок. Он прилепил свечу к блюдцу, зажег ее, выключил свет, закурил, закрыл глаза, пробежал пальцами по страницам «Пелопонесской войны», на одной остановился, открыл глаза, прочел:

«Этот союз был заключен вскоре после установления мира. Афиняне возвратили лакедемонянам пленников с острова. Затем наступило лето одиннадцатого года войны. Этим заканчивается описание первой войны, которая продолжалась непрерывно в течение этих 10 лет» ^[3]

Нда, это тебе не И–цзин, сказал Кляйнцайт.

Я занимаюсь своей работой, а ты занимайся своей, огрызнулся Фукидид.

Кляйнцайт распечатал желтую бумагу. Она уставилась на него, словно гигантский спрут. Он завернул ее снова, закрыл глаза, полистал Фукидида, остановился, открыл глаза, прочел:

«Воины, отважно разделившие со мной опасность! Пусть никто из вас не стремится в настоящий тяжелый момент выказать свою рассудительность, тщательно взвешивая окружающие нас угрозы. Лучше без долгих размышлений идти на врага в твердой уверенности, что и на этот раз победа будет за нами. Там, где выбора нет, как у нас здесь, нет места и для долгих колебаний, ибо нужна быстрота и риск…»

Неплохо, похвалил Кляйнцайт.

Всегда к услугам, отозвался Фукидид.

Кляйнцайт не глядя развернул желтую бумагу, отделил наугад несколько листов, взял фломастер, записал три строчки, посвященные фарфоровой русалке:

Темный–темный осенний дождь,

Освещенный изнутри аквариум;

Улыбка русалки!

Затем он написал, так быстро, насколько мог, стихотворение о морской черепахе и другое, про жестянку из‑под табака «Золотая Вирджиния», задул свечу и отправился спать.

Наутро, позавтракав, он переписал оба стихотворения на несколько отдельных листов, взял глокеншпиль и желтую бумагу, по пути купил у Раймэна катушку скотча и диванную подушку и спустился в Подземку. Добравшись до своего места, он написал на листе желтой бумаги:

СТИХОТВОРЕНИЯ, 10 пенсов

Он прилепил это объявление и два своих стихотворения к стене, сел на подушку, заиграл на глокеншпиле мелодию про морскую черепаху и жестянку из‑под «Золотой Вирджинии».

Кто‑то из прохожих просто читал стихотворения, не покупая их и не бросая деньги в футляр из‑под глокеншпиля. Кто‑то кидал деньги, но стихотворения не покупал. Спустя некоторое время стихотворения все‑таки раскупили. Кляйнцайт сделал новые копии, приклеил их к стене. К обеду он продал уже шесть экземпляров стихотворения про морскую черепаху и четыре – про жестянку из‑под табака, получив за все это 1 фунт 75 пенсов. Когда меня нашел Фукидид, я был ничем, с гордостью подумал он. А теперь посмотрите‑ка на меня.

Полдень был буквально нафарширован туристами. Некоторые, купив его стихотворение, фотографировали его самого. Ничего, думал Кляйнцайт. Небось, завидев тут Гомера, они сфотографировали бы его тоже. После вечернего часа пик он сосчитал дневную выручку. 3 фунта 27 пенсов и какой‑то ключ.

Кляйнцайт оглядел ключ. Ключ был не его, и он не видел, чтобы кто‑нибудь бросил его. Это был ключ от американского автоматического замка, сделанный из латунной заготовки. От той комнаты с надписью ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, комнаты Рыжебородого? Тот получил свой ключ от прежнего человека желтой бумаги, который, скорее всего, был Легковоспламеняющимся. Тот отдал свой ключ и умер в госпитале. Когда Рыжебородый отказался от желтой бумаги, они поменяли замок в той комнате. Теперь вот ключ переходит Кляйнцайту. От кого? Он попытался вызвать в памяти всех, кто проходил мимо него за весь день. Возможно, Рыжебородый был просто эксцентричный миллионер, держащий эту комнату специально для людей желтой бумаги, и его сказки про то, что ему негде ночевать, были просто способом проверить Кляйнцайта. Он почувствовал, как по его телу прокатилась волна благодарности. Он не один! Кто‑то присматривает за ним, подбросил ему ключ! Может, он и не от комнаты ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. Может, от женщины? Но тогда она должна была оставить ему записку, от какой двери этот ключ. Не может быть, чтобы от женщины. Это покровитель, такой, каким он и должен быть. Покровитель! Кляйнцайту представилась собственная фотографии на обороте суперобложки. Коктейли, красивые доступные женщины, не вместо Медсестры, конечно, а так, в дополнение к ней.

Перед тем, как пойти домой, он попробовал ключом комнаты с надписями ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН, ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ и НЕ ВХОДИТЬ. Ключ не подошел ни к одной из этих дверей. Он мог бы попробовать двери и на других станциях. Но торопиться было некуда, самое главное, у него был ключ.

Кляйнцайт сел в поезд и поехал домой. Назавтра он положил себе написать еще одно или даже два стихотворения, а сейчас ощущал себя под присмотром, кто‑то наблюдает за ним. Чудесно. Он развернул Фукидида, дошел до страницы 32, почувствовал, что это приносит ему пользу. Он не мог припомнить практически ничего из школьного курса древней истории, а в университете он никогда не учился. Он перелистал книгу вперед, желая узнать, чем закончилась распря из‑за Эпидамна, любопытствуя, кто же выиграл войну. Речи представителей коринфян и керкирян перед афинянами хоть и были чрезвычайно рассудительны, однако никто ведь не знает. Книга была приятной толщины, ее было удобно держать в руке, фрагмент росписи вазы на обложке был изумителен, вертикальные белые трещины на глянцевой черной бумаге корешка знаменовали его достижения, заставляли гордиться достигнутым. А дома дожидаются его простой стол, голая комната и светильник. Величие кольнуло его, словно холодное прикосновение тумана к коже. В пластиковом пакете от Раймэна тихонько зарычала желтая бумага. В его кармане вместе с другими ключами лежал новый ключ и тот ключ, который дала ему Медсестра. Двери, двери!

А может, это Шварцганг, подумал он, выходя из Подземки и направляясь к своей квартире. Может, это Шварцганг – тот эксцентричный миллионер, который держит комнаты с надписью ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА для людей желтой бумаги, может, Шварцганг сам – человек желтой бумаги, ныне старый и разбитый недугами, кто передал ему факел, чтобы самому остаться пикать на своей больничной койке, кто лишил Рыжебородого его привилегий и послал кого‑нибудь бросить ключ в ящик из‑под Кляйнцайтова глокеншпиля. Кляйнцайт увидел в сознании посвящение: «Моему другу Шварцгангу, который…» Посвящение чего? А! Кляйнцайт моргнул в золотых дверях вечера. Подождем, посмотрим.

Он поджарил яичницу себе на ужин, с улыбкой подумал о желтой бумаге, ждущей его, и о том, как он тигром набросится на нее. Изнасилование. Желтой бумаге это наверняка понравится. Рыжебородому просто не доставало мужественности. Он не торопясь выпил кофе, не торопясь прибрал со стола.

Кляйнцайт вошел в гостиную, потирая руки и посмеиваясь, зажег свечу, совлек с желтой бумаги пластиковый раймэновский пакет. Желтая бумага, обнаженная, лежала перед ним. О да, да, да, забормотала она. Никогда со мной не происходило ничего подобного, никогда у меня не было такого, как ты. Да, да, о да. Сейчас сейчас сейчас.

Уйма времени, ответил Кляйнцайт. Чего спешить. Он вновь облачил желтую бумагу, опустошил пепельницу, положил Фукидида перед собой на простой стол и стал читать при свете свечи. Она здесь, при мне, думал он. Я возьму ее, когда буду готов. Чего спешить, впереди уйма времени.

В книге флот коринфян на рассвете вступал в бой с флотом керкирян возле Сибот. Кляйнцайт ощутил соленый запах эгейского утра. Гребцы на своих скамьях, взлетают и опускаются весла, канаты холодны и влажны, остроконечные тараны, все в белой пене, со свистом разрезают воду, впереди, на серебристом горизонте, все яснее очерчиваются полосатые паруса. Он потерял чувство реальности среди всех этих подробностей, очнулся только на странице 67, обнаружив, что обе стороны приписали себе победу и воздвигли трофеи на Сиботах. Кляйнцайт покачал головой, он‑то ожидал, что в древности все было гораздо определеннее. Я буду через минутку, сказал он желтой бумаге и продолжил чтение. На странице 75 представитель коринфян сказал лакедемонянам:

«…вам еще никогда не приходилось задумываться о том, что за люди афиняне, с которыми вам предстоит борьба, и до какой степени они не схожи с вами. Ведь они сторонники новшеств, скоры на выдумки и умеют быстро осуществить свои планы».

Так и надо, отметил Кляйнцайт.

«Вы же, напротив, держитесь за старое, не признаете перемен, и даже необходимых. Они отважны свыше сил, способны рисковать свыше меры благоразумия, не теряют надежды в опасностях».

С этого момента и я буду поступать так же, сказал Кляйнцайт Фукидиду.

«А вы всегда отстаете от ваших возможностей, не доверяете надежным доводам рассудка и, попав в трудное положение, не усматриваете выхода».

Вообще‑то, сказал Кляйнцайт, со мной все было не так уж плохо. Я купил глокеншпиль, влюбился в Медсестру, оставил госпиталь, сам, один, заработал 3 фунта 27 пенсов только за сегодня, продав свои собственные стихи.

«Они подвижны, вы – медлительны. Они странники, вы – домоседы. Они рассчитывают в отъезде что‑то приобрести, вы же опасаетесь потерять и то, что у вас есть. Победив врага, они идут только вперед, а в случае поражения не падают духом. Жизни своей для родного города афиняне не щадят…»

Послушай, произнес Кляйнцайт. И я ведь не щажу своей жизни. Разве я не ушел из госпиталя, оставшись без операции? Один Бог знает, какой степени достиг мой собственный развал. Ты не можешь не назвать меня афинянином.

«а свои духовные силы отдают всецело на его защиту. Всякий неудавшийся замысел они рассматривают как потерю собственного достояния, а каждое удачное предприятие для них – лишь первый шаг к новым, еще большим успехам».

Обещаю тебе, сказал Кляйнцайт своей покойной матери, обещаю – я буду, я добьюсь, я сделаю. Ты будешь горда мной.

«Если их постигнет какая‑либо неудача, то они изменят свои планы и наверстают потерю. Только для них одних надеяться достичь чего‑нибудь значит уже обладать этим, потому что исполнение у них следует непосредственно за желанием. Вот почему они, проводя жизнь в трудах и опасностях, очень мало наслаждаются своим достоянием, так как желают еще большего. Они не знают другого удовольствия, кроме исполнения долга, и праздное бездействие столь же неприятно им, как самая утомительная работа. Одним словом, можно сказать, сама природа предназначила афинян к тому, чтобы и самим не иметь покоя, и другим людям не давать его».

Хорошо, сказал Кляйнцайт. Достаточно. Он открыл дверцу клетки, где желтая бумага ходила взад и вперед, и она накинулась на него. Рыча и кусаясь до крови, катались они по полу. Неважно, какое заглавие я выберу для начала, сказал он, любое сойдет. ГЕРОЙ, например. Глава 1. Он записал первую строчку, а желтая бумага в это время впивалась в него зубами, боль была нестерпимой. Это убьет меня, произнес Кляйнцайт, пережить это невозможно. Он записал вторую строчку, третью, завершил первый абзац. Рычание и кровь прекратились, желтая бумага с урчанием терлась об его ноги, первый абзац пел и танцевал, кувыркался и играл на заре, на зеленой траве.