Текст книги "Секрет каллиграфа"

Автор книги: Рафик Шами

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

И прежде чем Нура успела опомниться, они оказались в темной комнате.

– Вообще-то, этого делать нельзя, но смотри! – Женщина подошла к окну и отодвинула тяжелую штору.

И тут Нура впервые увидела Хамида. Он направлялся к дому в белом европейском костюме, окруженный факельщиками и фехтовальщиками с саблями.

Со дня помолвки Нуре не терпелось увидеть его. Со слов матери она знала, где находится его мастерская, но обходила ее за версту из опасения быть узнанной.

– Чего мужчины не любят, так это любопытных женщин, – говорила мать. – Это вселяет в них недоверие.

Окольными путями она раздобыла для дочери фотографию, которая мало о чем говорила. Это был групповой снимок, сделанный во время пикника. Фигура Хамида, стоявшего в заднем ряду, прорисовывалась лишь в общих чертах.

Процессия остановилась, и в этот момент жених оказался так близко, что Нура могла бы к нему прикоснуться, если бы открыла окно. Он был невысок, но имел гордую осанку и атлетическое сложение. Нуре он показался гораздо красивей и мужественней, чем она представляла себе по описаниям.

– В свете факелов любой мужчина красавец, – произнес женский голос рядом.

Но Хамид выглядел как настоящий принц. Он был неправдоподобно прекрасен.

Процессия достигла дверей дома, где ее встретили с криками ликования.

– Ну а сейчас ты взойдешь на трон, – сказала родственница Хамида.

Нура выскочила за дверь и тут же нос к носу столкнулась с матерью.

– Где ты была? – возмущенно заверещала та.

Но тут в дверях показался Хамид. Встретив его умный взгляд, Нура покраснела и уставилась в пол. Он уверенно шагнул к ней, взял за руку и повел в спальню.

Хамид успокаивал Нуру. Он говорил, что полюбил ее еще до того, как увидел, но в действительности она оказалась гораздо прекраснее, чем он ожидал. Он сделает ее счастливой. Она должна подчиняться ему, но бояться его не надо.

Хамид приблизил к себе ее лицо, и Нура заглянула ему в глаза. Потом он поцеловал ее в правую щеку и в губы. Нура притихла, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. Хамид пах лавандой и цветками лимона. Его поцелуй оказался горьковат, но приятен. Потом он оставил ее и ушел в ванную.

В этот момент в комнату вошли мать и соседка Бадия, которые, как видно, стояли под дверью. Они сняли с Нуры тяжелое свадебное платье и украшения, дали ей взамен шелковую ночную сорочку, постлали постель и ушли.

– Помни, что все мы прошли через это и, как видишь, живы, – сказала ей Бадия и неприятно рассмеялась.

– Не огорчай меня, девочка, – шептала мать сквозь слезы. – Очаруй его и станешь его госпожой.

С этими словами Сахар поцеловала дочь, сидящую на краю кровати, и выскользнула наружу. Нура не сомневалась, что обе женщины остались стоять за дверью.

Хамид вернулся из ванной в красной пижаме и протянул ей руки. Сейчас он был еще красивей, чем в белом костюме.

Во дворе пели песни о любви и страсти, о странствующих мужчинах и оставшихся дома женщинах, о бессонных ночах и неутолимой жажде нежности. Уже на третьем куплете Хамид вошел в нее. Он был очень осторожен, и Нура застонала, похвалив его мужественность, как советовали ей мать и подруги. Он и вправду выглядел очень счастливым.

Боль оказалась гораздо слабее, чем ожидала Нура, но и удовольствия она получила мало. Кроме того, игра слишком затянулась. Когда Нура наконец удалилась в ванную, Хамид сорвал с постели простыню и отдал ожидавшим под дверью родственникам, которые приняли ее с криками ликования. К возвращению Нуры постель была застелена чистой.

– Ту я отдал женщинам, чтобы оставили нас в покое, – объяснил он со смущенной улыбкой.

Он оказался прав: с этого момента их действительно больше никто не тревожил.

Хамид был в восторге от Нуры.

– Ты самая красивая женщина в моей жизни, – шептал он влюбленным голосом. – Дедушка ошибался насчет тети Майды, – добавил он и тут же заснул.

Последних слов Нура не поняла.

До утра она так и не смогла сомкнуть глаз: слишком потрясли ее события последнего дня, да и лежать в постели с незнакомым мужчиной было непривычно.

Праздник продолжался неделю, и Хамид ложился с ней в постель в любое время суток, будь то ночь, утро или полдень. Нуре нравилось быть желанной, но со своей стороны она не чувствовала ничего подобного.

– Все придет со временем, – утешала ее подруга.

И она ошибалась.

15

Работы Фарси нравились полковнику Шишакли, поэтому чуть ли не каждую неделю Назри посылал каллиграфу новое классическое стихотворение. С легкой руки Аббани в мастерской стали появляться и другие знакомцы президента. Хамид Фарси радовался заказам и с каждым разом все приветливее обходился с Назри, на что тот едва ли обратил внимание.

Уже вторая каллиграфия растрогала президента так, что тот положил руку на плечо Назри. Недосягаемый Шишакли признался, что последний раз чувствовал себя таким счастливым, когда ему, бедному крестьянскому мальчику, позволили одному съесть целые соты меда. «Ты настоящий друг», – всхлипывал он, обнимая Аббани.

Оставив других гостей за столом, Шишакли вышел с ним в сад, где долго и с жаром жаловался на своих сподвижников. Могущественный правитель вмиг стал деревенским юношей, пожелавшим открыть свое сердце участливому горожанину. Назри ничего не понимал в политике и держал рот на замке.

Когда через два часа они вернулись, усталые гости встретили президента подобострастными улыбками. Не обращая на них внимания, Шишакли еще раз поблагодарил Назри за каллиграфию и ушел в спальню. Через некоторое время появился офицер, позволивший гостям покинуть дворец. Назри сиял, в то время как остальные про себя ругались.

Тауфик верно говорил, что каллиграфия действует на араба как заклинание. Даже проститутка Асмахан стала привечать Назри по-особенному с того дня, как он подарил ей первую работу Фарси. Она плакала от радости, разглядев под изречением сигнатуру знаменитого мастера. В первый раз в постели она любила его по-настоящему. Ее нежное тело окружало облако ароматов, и Назри словно переместился в рай. Ничего подобного он до сих пор не испытывал ни со шлюхами, ни с законными женами. Сердце его загорелось. Почему же он не сказал, что влюбился в нее без памяти? Он боялся ее смеха. Как-то раз Асмахан призналась, что ничто так не веселит ее, как признания доведенных до оргазма женатых мужчин, которые, едва управившись и еще лежа рядом с ней, неподвижные и обессилевшие, вспоминают своих жен и мучаются угрызениями совести.

Назри молчал и проклинал свою трусость. А вскоре, когда Асмахан вернулась из ванной, одарив его, как всегда, холодной улыбкой, он был рад, что ее здравый смысл и на этот раз одержал победу над его мимолетным безумием.

Назри заплатил и ушел. Он поклялся себе никогда не влюбляться в шлюху. Но с тех самых пор он время от времени дарил ей каллиграфии да еще и привирал, что сопроводительное письмо мастер писал под его диктовку.

Назри поразило, что молодая проститутка, так же как и президент Шишакли, замечала в работе Хамида Фарси подробности, ускользавшие от его взгляда, легко различала слова и буквы в надписи, представлявшейся Аббани сплошной изящной вязью. Он видел все это лишь после того, как она начинала читать ему изречение вслух. Назри захотелось расспросить каллиграфа о секретах его искусства, но он боялся показать свое невежество и уронить себя в глазах этого ученого человека.

Лишь раз представилась ему возможность приоткрыть краешек волновавшей его тайны. Это случилось в тот день, когда, явившись в мастерскую, Назри не застал там Фарси, который через своего старшего ученика просил его подождать. Чтобы клиент не скучал, подмастерье показал ему каллиграфию. Очередное приветствие президенту представляло собой сплошной узор из тонких вертикальных линий, размашистых петель и множества точек. Назри смог различить во всем этом только имя Аллаха.

– Я ничего не понимаю, – робко обратился он к подмастерью, – и прошу вас объяснить мне.

Тот поначалу удивился, а потом, приветливо улыбнувшись, принялся водить пальцем по стеклу. И вскоре из неразличимого клубка завитушек стали проступать отдельные слова: «вождь народа», «полковник Шишакли», «Господь ведет тебя». Назри поразился, как легко читается текст. Однако вскоре все снова исчезло. Остались слова «Аллах», «Шишакли» и «вождь», остальное скрылось в золотой чаще линий.

1954 год начался плохо. То там, то здесь вспыхивали мятежи. Шишакли стал отменять еженедельные приемы, теперь Назри видел его только в газетах. На фотографиях президент выглядел бледным и постаревшим, с печальным и потерянным взглядом. Назри снова подумал о крестьянском сыне, однажды открывшем ему боль своего сердца. «Лишь шрамы и тернии», – шептал Назри, словно читая эту фразу в глазах Шишакли.

А весной президент был свергнут в результате бескровного переворота. Шишакли произнес короткую прощальную речь и покинул страну, прихватив с собой чемоданы с золотом и долларами. Несколько недель Назри пребывал в трауре. Им нечего бояться, заверил его управляющий Тауфик. Новое демократическое правительство откроет границы. Никто не посмеет трогать предпринимателей в свободной стране. Его, по правде говоря, порядком раздражал этот недалекий крестьянский сын, слишком много говоривший о делах, в которых ничего не смыслит.

– Теперь тебе не надо будет каждый месяц заказывать дорогую каллиграфию, – смеялся Тауфик.

Назри возмутила неблагодарность и бесчувственность Тауфика. Фраза «ты уволен» уже вертелась на языке, но Аббани сдержал гнев, когда услышал ликование соседей, еще недавно демонстрировавших готовность отдать жизнь за президента Шишакли. Тогда Назри успокоился на мысли, что Дамаск – шлюха, раздвигающая ноги перед любым правителем. Новый носил имя парламентской демократии.

Он вдруг обнаружил, что давно уже любит свергнутого президента, как брата, хотя до сих пор и не признавался себе в этом. Назри не давал покоя кошмарный сон, в котором он видел его на пороге своего дома вместе с каким-то человеком. Шишакли улыбался своему спутнику, лица которого Назри никак не мог вспомнить. А потом улыбка вдруг застывала, превращаясь в маску, незнакомец направлял на Шишакли пистолет и раздавался выстрел. Назри просыпался в холодном поту.

Страна не погрузилась в хаос, как предсказывал президент. Летом 1954 года дамасцы казались Назри приветливей, чем обычно, они как будто стали громче смеяться, и никто уже не вспоминал низложенного тирана. Никогда еще крестьяне не собирали такой богатый урожай. А в киосках неизвестно откуда вдруг появилось свыше двадцати разных газет и столько же журналов.

Происшедшие в стране перемены проститутка Асмахан восприняла холодно.

– Для меня все мужчины равны, – равнодушно заметила она. – Когда они без одежды, я не делаю разницы между зеленщиком и генералом. Нагота скрывает лицо лучше любой маски.

У Назри по спине пробежал холодок, когда на обратном пути он понял смысл этих слов.

Тем не менее Асмахан нравились каллиграфии, которые дарил ей Назри, и она восхищалась письмами, якобы написанными Хамидом Фарси под его диктовку. В них воспевалась жизнь со всеми ее радостями, но не было ни слова о горячей любви Назри Аббани к Асмахан. Когда нечто подобное сквозило между строчек, Назри просил каллиграфа переделать письмо.

– Я не хочу, чтобы она неправильно меня поняла, – говорил он. – Женщины каждое слово истолковывают по-своему. Это мы, мужчины, понимаем все буквально. Давайте не будем усложнять.

Тогда Фарси предложил написать, что Назри не может уснуть от тоски по Асмахан, но то, что сам он считал лишь поэтической фантазией, вскоре обернулось самым настоящим пророчеством. День ото дня господин Аббани чувствовал все сильнее, что любовь к Асмахан сводит его с ума. Лишь при упоминании одного ее имени на душе у него теплело. Как ни клялся Назри самому себе не привязываться к ней, в конце концов был вынужден признать, что сердце его не слушает. С тем же успехом он мог бы приказать самому себе не умирать. Самое же скверное состояло в том, что никому, даже аптекарю Элиасу, не мог он рассказать ни о своей страсти, ни о снедавшей его ревности к другим мужчинам Асмахан, потому что боялся быть высмеянным. Представить только, что солидный мужчина, имеющий трех жен, потерял голову из-за какой-то шлюхи, словно неопытный юнец!

Никто не знал, что Назри с детства дал себе обет ни к кому не прикипать душой, а если, случалось, осмеливался его нарушить, любимый человек все равно оставлял его. Маленьким мальчиком он глубоко почитал своего отца, мать же была для него одной из многих женщин отцовского гарема. Он оценил ее лишь годам к двадцати, осознав все ее достоинства, и уж тогда стал превозносить сверх всякой меры. Свою третью жену он взял лишь за то, что она нравилась матери. Назиме и впрямь отличалась покладистым характером и имела хорошо подвешенный язык, однако, к его огорчению, была слишком непривлекательна. И что же сделала мать, вместо того чтобы порадоваться их союзу? Она умерла на следующий день после свадьбы.

Он часто размышлял над тем, что за проклятие преследует его. Или любовь – бездонное озеро, которое человек всю жизнь засыпает свадьбами и семейными хлопотами, чтобы не утонуть в нем? Самыми желанными для него оставались женщины, которых он не мог заполучить. А жены? К первому браку его принудил отец, ко второму – пистолет брата невесты, а третий он заключил, повинуясь желанию матери. О любви ни разу речи не было.

Снова и снова приказывал себе Назри не любить Асмахан, чтобы не потерять ее. Но каждый раз, блаженствуя в ее объятиях и утопая в ее голубых глазах, он терял контроль над собой. Иногда он даже громко пел, лежа с ней в постели, хотя и знал, что голос у него ужасный.

– Ты можешь кричать, как Тарзан, – это смешно, – сказала она как-то раз. – Только прошу тебя, не смотри на меня сальными глазками. Я боюсь тебя такого и начинаю подумывать о том, чтобы заменить тебя каким-нибудь старичком, чопорным и безопасным.

Назри смущенно улыбнулся и с тех пор старательно прятал свои чувства под маской безразличия.

– Можете ли вы подобрать слова так, чтобы любовь, которую они скрывают, проникала прямо в сердце, не рискуя показаться смешной разуму? – спросил он как-то раз Хамида Фарси.

В этот жаркий майский день Назри настроился на обстоятельный разговор с мастером. Он хотел заказать тому каллиграфию с полным именем Асмахан и особенно изысканное сопроводительное письмо.

– Как же слова достигнут сердца, минуя ворота разума? – спросил его Фарси.

Сейчас он работал над заголовком какой-то книги. Назри зачарованно следил, как он выводит тени составлявших его букв. Они появлялись там, где должны были бы быть, если бы свет падал со стороны левого верхнего угла. Под пером мастера заголовок на глазах обретал третье измерение.

– Так же как каллиграфия радует душу, даже если не можешь ее прочитать, – ответил на его вопрос Назри.

Фарси вздрогнул и поднял глаза. Он не ожидал услышать такое от полуграмотного толстосума. Повисла напряженная тишина, которая длилась от силы пару минут, но для Назри растянулась в вечность.

– Это совсем другое, – наконец сказал мастер. – Каллиграфия воздействует на мозг посредством внутренней музыки, а потом уже открывает путь к сердцу. Как мелодия, которая ни о чем как будто не говорит, делает вас тем не менее счастливым. – (Назри ничего не понял, но кивнул.) – В любом случае не будет ошибки, если подарить ей известное стихотворение о любви, и чем древнее, тем лучше, – продолжал Фарси. – Всегда можно представить дело так, что вы посылаете его просто потому, что оно вам понравилось. Конечно, оно не минует ворот ее разума. Любовное признание нельзя провезти контрабандой.

– Всегда надежнее выражаться двусмысленным языком поэзии, – заметил Назри.

Он видел эту фразу в утренней газете, и она ему приглянулась. В заметке речь шла об одном высказывании нового главы государства, известного своей манерой злоупотреблять эзоповым языком.

– Это срочно? – поинтересовался Фарси.

Недавно он получил почетное задание от министерства переработать все школьные учебники в духе демократии и убрать из них любое упоминание о президенте Шишакли. Но лишь только собрался он пожаловаться господину Аббани на занятость, как тот неожиданно резко оборвал его:

– На сегодняшний день у вас нет более срочных дел, чем заказы Аббани. Парламент подождет. Надеюсь, вы со мной согласны?

И Хамид Фарси повиновался, потому что Назри платил ему в десять раз больше любого другого ценителя его искусства.

Уже на пятый день Асмахан получила украшенную изящной рамкой каллиграфию известного любовного стихотворения Ибн Саидуна. Как всегда, она нашла ее восхитительной, а сопроводительное письмо тронуло ее до слез. Назри стоял посреди комнаты и наблюдал за юной проституткой, пораженной его подарком. Он видел, как растаяла ледяная клетка ее равнодушия и Асмахан выпала из нее прямо в его объятия.

– Сегодня делай со мной что хочешь. Ты господин моего сердца, – сказала она и отдалась ему с такой страстью, как никогда раньше.

Назри провел у нее всю ночь, а наутро она отказалась брать у него деньги.

– Этим письмом ты вернул мне то, что украл у меня мир, – прошептала она и поцеловала его в губы.

Выйдя на улицу, Назри еще некоторое время постоял под дверью ее дома, вспоминая прекрасную грудь, губы и духи, которыми она сбрызгивала свои волосы после купания. Теперь он не сомневался, что Хамид Фарси послан ему на счастье.

Господин Аббани жестоко ошибался. Но мог ли он об этом знать, когда, одурманенный счастьем и ароматом жасмина, как на крыльях летел от Асмахан в свой офис?

16

Хамид Фарси оставался Нуре чужим не только в первую брачную ночь, но и во все последующие, вплоть до самого ее бегства. Все заверения добропорядочных женщин о том, что «стерпится – слюбится», остались для нее не более чем благими пожеланиями. Можно привыкнуть к мебели, дому, даже к своему одиночеству. Но как привыкнуть к чужому тебе мужчине? Ответа на этот вопрос Нура не знала.

В постели он бывал обходителен и осторожен, но тем не менее не стал для Нуры родным. Она буквально задыхалась, лежа под ним, ей не хватало воздуха. А отчужденность ранила ее еще больней.

Когда все свадебные угощения были съедены, песни перепеты и последние гости ушли, праздник обернулся обыденностью и тоской. Теперь Нура смотрела на Хамида другими глазами: как будто ее жених незаметно покинул дом, а его место занял совершенно незнакомый мужчина.

Нура сразу заметила, что Хамид никогда не слушает женщин, ни чужих, ни собственной жены. Не обращая внимания на ее слова, он говорил только о своих делах, больших и малых. Похоже, Нура интересовала его в последнюю очередь. Когда же она попробовала расспросить его о работе, он пренебрежительно махнул рукой:

– Это не для женщин.

Любое ничтожество мужского пола он ставил выше своей умной супруги.

Вскоре она вообще перестала с ним разговаривать.

Нура мучительно привыкала и к его жесткому распорядку. Хотя ее отец управлял мечетью, он никогда не торопился и вообще не придавал большого значения течению времени. Именно такое поведение ее муж считал признаком упадка арабской культуры. Он ненавидел выражение «на днях», которое так часто используют люди Востока, назначая деловые встречи и определяя сроки заказов.

– Хватит болтать, – оборвал он как-то плотника. – Назови мне конкретную дату. Любой день имеет начало и конец.

Этот плотник три раза обещал сделать полки для кухни. В конце концов Хамид купил их в магазине.

День Хамида Фарси подчинялся строгому распорядку. По часам он вставал, мылся, брился, выпивал чашку кофе и ровно в восемь покидал дом. В десять он звонил Нуре и спрашивал, не нужно ли ей чего-нибудь, чтобы лишний раз не гонять мальчика-посыльного, когда тот пойдет за обедом. Мальчик стоял под дверью ровно в половине двенадцатого, весь в мыле, как загнанная лошадь. Бедняга тоже страдал от пунктуальности своего хозяина.

В шесть Хамид возвращался домой и принимал душ. В половине седьмого он брал в руки газету, которую покупал днем в магазине, чтобы дочитать до конца. В семь он хотел есть и каждый раз смотрел на часы. В понедельник и среду Хамид засыпал ровно в девять. По вторникам, пятницам и воскресеньям он занимался любовью с Нурой, отрывая полчаса от ночного отдыха. В такие дни он старался развеселиться и хотя бы на некоторое время забыть о своей главной страсти – каллиграфии. Нура приучила себя встречать его с улыбкой на лице.

По четвергам Хамид до полуночи играл в карты с тремя своими коллегами в новом квартале города. По субботам он принимал участие в еженедельном заседании какого-то союза каллиграфов. Хамид никогда не рассказывал Нуре о том, что там обсуждалось. «Это не для женщин», – отмахивался он.

На некоторое время Нура засомневалась, не навещает ли ее муж по субботам шлюх. Однако однажды обнаружила документ, выпавший из кармана рубашки, в которой Хамид ходил на заседания. Это был протокол. Прочитав повестку дня, Нура нашла ее скучной и удивилась скрупулезности, с какой секретарь записывал все, что говорили каллиграфы. Речь шла об арабском шрифте. Нура снова сложила листки и сунула их в карман, так чтобы Хамид ничего не заметил.

Не прошло и трех месяцев, как ее жизнь превратилась в сплошное невыносимое одиночество. Стоило ей на минутку остаться без дела, и оно поворачивало к ней свое тоскливое лицо. Любимые романы, которые Нура привезла с собой, вскоре наскучили, и она потеряла к ним всякий интерес. А новые книги она могла покупать лишь с согласия супруга. Три раза Нура спрашивала у Хамида разрешения и получала отказ. Это были современные авторы, которые, по его словам, разрушали мораль и нравственность. Нура страшно злилась на мужа, потому что он даже не читал этих книг.

Одно время она завела привычку громко петь, однако вскоре услышала брошенное через забор замечание, от которого у нее тут же пересохло в горле.

– Если эта женщина выглядит так, как поет, то ее муж спит с ржавой лейкой, – смеялся их сосед, низенький мужчина с приветливым лицом.

С тех пор Нура перестала с ним здороваться.

Она пробовала отвлечься уборкой, однако, когда заметила, что протирает одно и то же окно вот уже третий раз за неделю, бросила тряпку в угол, села на край фонтана и заплакала.

Все без исключения соседки были с ней приветливы. Заглядывая к ним на чашечку кофе, Нура неизменно встречала искренний и радушный прием. Женщин восхищала ее манера говорить и умение шить, и они приглашали ее вместе попариться в бане. Два раза в день – после завтрака и ближе к вечеру – они встречались за чашечкой ароматного кофе, чтобы обменяться последними сплетнями. А между посиделками помогали друг другу готовить или вместе жевали сладости и засахаренные фрукты.

Нуре нравилось общаться с соседками. В отличие от ее матери, они умели радоваться жизни и любили посмеяться, в том числе и над собой. Превыше всего они ценили хитрость, которая помогала им справляться с жизненными трудностями. Нура многому у них научилась.

Однако и соседки ей скоро наскучили. Простые женщины, они ничего не могли сказать о жизни, если только разговор не касался того, в чем они были настоящими экспертами: мужчин, детей или кухни. Ни читать, ни писать они не умели. Все попытки Нуры вывести их за пределы тесного мирка семейной жизни терпели неудачу, поэтому вскоре она их прекратила. Что же ей оставалось делать?

Ее спасением стал телефон. С его помощью Нура общалась с бывшими одноклассницами. Это несколько облегчало ей жизнь и пусть временно, но избавляло от скуки. Веселая девушка Сана как-то дала ей дельный совет: «Заведи дневник. Опиши в нем все тайные стороны своего брака. Расскажи о том, что тебе запрещают и по чему ты тоскуешь. Только для начала найди для него надежный тайник!»

Тайник Нура нашла в кладовке, в старом шкафу, на дне которого обнаружилась одна незакрепленная доска.

Так Нура начала писать и одновременно внимательно наблюдать за своим супругом. Все, что она замечала, а также свои выводы по поводу увиденного она записывала в толстую тетрадь. Нура училась формулировать свои мысли и задавать самой себе трудные вопросы. Это доставляло ей странное облегчение, даже если ответов на них она не находила.

С каждой исписанной страницей дистанция между ней и мужем все увеличивалась. К своему удивлению, Нура узнала о нем много такого, на что не обращала внимания раньше. Она открыла в Хамиде замечательного мастера своего дела, которого, в отличие от его отца, интересовала только форма слов, но никак не их содержание. «Музыка слова и его пропорции на бумаге должны гармонировать», – сказал он ей как-то.

«Не могу поверить, – писала Нура в дневнике, – чтобы каллиграф совершенно пренебрегал смыслом». Эту фразу она подчеркнула красным.

Однажды Хамид принес домой очаровательную каллиграфию в рамочке. Нура не переставала хвалить изящество замысловатого шрифта, однако не сумела разобрать ни единого слова. Ни один из немногочисленных гостей дома, включая отца Нуры, также не смог прочитать надпись, хотя все находили ее прекрасной, «усладой телу и душе». В ответ на настойчивую просьбу Нуры открыть тайну этой каллиграфии Хамид загадочно улыбнулся: «С удобрениями овощи лучше растут». Должно быть, испуг жены лишний раз убедил его в отсутствии у нее чувства юмора.

Окруженный стеной своего гордого молчания, Хамид жил, как в хорошо укрепленном замке. Женщинам там места не было. Он допускал к себе разве что старого мастера Серани да премьер-министра аль-Азма, горячего поклонника каллиграфии и своего постоянного заказчика, чей дом стоял неподалеку от ателье.

Но и эти люди, несмотря на уважение, которое питал к ним Хамид, оставались ему далеки. В глубине души он был одинок. Каждый раз, пытаясь приблизиться к мужу, Нура с горечью натыкалась на неприступную стену. Напрасно подруги утешали ее тем, что и у них дела обстоят не лучше. Вот что, например, рассказывала Сана о своем болезненно ревнивом супруге:

– Он устраивает целый спектакль, если кто-нибудь смотрит на меня на улице. Разыгрывает из себя офицера ВВС, а я готова сквозь землю от стыда провалиться. Он вечно боится, что меня кто-нибудь уведет, как будто я осел, машина или его игрушка, и тут же идет в наступление. Уж и не знаю, у кого он этому научился: у отца, соседа или героев египетских мелодрам, которые колотят друг друга почем зря, пока их женщины, словно овцы, козы или куры, терпеливо ждут, кто выйдет из схватки победителем.

Сана ничего не знала о службе своего мужа в ВВС. Как видно, эта информация тоже была не для женщин.

– Для нас только похоронки, – горько усмехалась она.

Ее слова оказались пророческими. Через несколько лет супруг Саны погиб при испытании нового боевого самолета.

Остальные подруги держали своих мужей за несмышленых мальчиков, забавляющихся строительством песочных замков. Нура должна радоваться, говорили они, что супруг ей не изменяет. И каждая вторая обвиняла Нуру в неблагодарности, потому что Хамид дал ей благосостояние, о котором она могла только мечтать.

– А что, если он тратит на рестораны и притоны больше, чем на родную жену? О какой благодарности можно говорить в этом случае? – ворчала Далия.

Нура и без нее не могла чувствовать никакой благодарности по отношению к человеку, который общался с ней только в постели и месяцами не интересовался ни ее делами, ни самочувствием.

Хамид избегал лишний раз прикоснуться к жене, как будто боялся чем-то от нее заразиться. На улице он всегда бежал на несколько шагов впереди. Нура просила Хамида идти рядом, потому что считала унизительным для себя постоянно догонять его. Хамид обещал больше так не делать, однако уже за следующим поворотом все начиналось сначала. Он никогда не держал супругу за руку. «У меня есть чувство собственного достоинства», – сухо объяснял он.

Почему мужчина, имеющий чувство собственного достоинства, не может идти по улице под руку с собственной женой? Ответа на этот вопрос Нура не находила.

Если Нура преграждала Хамиду путь, с тем чтобы он дотронулся до нее, он всегда обходил ее стороной. Когда она сама брала его за руку, он вздрагивал. Нура никогда не видела его без одежды, да и сам он отворачивался к стенке, когда она голая направлялась из спальни в ванную. Однажды муж всю ночь ворчал на Нуру за то, что за ужином она коснулась его под столом.

В тот вечер Нура с Хамидом навещали ее родителей, и те угостили их на славу. Мать веселилась, как никогда в жизни, и впервые прилюдно погладила мужа по щеке. Нура была счастлива и хотела поделиться радостью с Хамидом. Когда она легонько толкнула мужа по ноге, тот так испуганно сжался, что ей с трудом удалось сохранить на лице улыбку. Дома он кричал, что она ведет себя как шлюха, что такое обращение с мужчиной недостойно порядочной женщины. В тот вечер Нура впервые повысила на него голос. Она была вне себя от ярости и кричала, что, если так пойдет дальше, она просто-напросто замерзнет в этом доме. Муж на это язвительно заметил, что, если ей холодно, можно затопить печь. Дров у них достаточно.

С этими словами он оставил жену сидеть в гостиной. Спустя некоторое время Нура услышала его храп.

Что было ей делать? Она ничего не хотела, кроме покоя. Разве не говорила ей мать, что даже плохой брак – надежное убежище для женщины? Теперь Нура никак не могла с ней согласиться. Никогда еще она не спала так плохо, никогда так часто не задумывалась о побеге.

Что же беспокоило ее? Она и сама этого не понимала, пока не встретила Салмана. Лишь с его помощью Нура узнала, что это чувство проистекало от осознания того, что жизнь проходит впустую.

Записи в дневнике Нура делала регулярно и чувствовала себя шпионкой, заброшенной во вражеский тыл. Даже находясь рядом с мужем, она соблюдала эту внутреннюю дистанцию, позволявшую ей вести непредвзятые наблюдения.

Хамид фанатично защищал все, что делал и думал, хотя и оборачивал свои острые суждения толстым слоем вежливости. Он всегда стремился превзойти всех, однако был неопытным ребенком во всем, что не касалось каллиграфии. Нура часто замечала, как ее отец поддакивает ему только ради того, чтобы не выставить дураком. Когда она заговорила с ним об этом, отец ответил:

– Ты права, дитя мое, о многих предметах он имеет лишь свое собственное суждение, которое ошибочно принимает за истину. Но если я буду смущать его каждую неделю, он просто перестанет сюда приходить. А для меня видеть твое лицо гораздо важнее, чем отстоять свою правоту пусть даже перед всем миром.

Хамид претендовал на победу в спорах на теологические, философские, литературные и другие темы, хотя ничего не читал, кроме своей ежедневной газеты. Из многолетней борьбы за звание лучшего каллиграфа Дамаска он вышел победителем и теперь, как все победители, преувеличивал свои возможности.