Текст книги "Собака — зверь домашний (Первое издание)"

Автор книги: Радмир Коренев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

– Что, дивчина, хочешь остаться?

– Еще бы, конечно, хочу, да разве оставят?

– Слушай меня, – говорит, – и я для тебя все сделаю.

– А что я должна?

– Да просто ты мне нравишься. Пойдем, я покажу твою будущую квартиру.

Он шел и рассказывал о льготах для жителей Севера, а она думала: «Не за так хлопочет – нравлюсь ему. Пускай. Не маленькая. А что пожилой, так лучше… не обманет».

Бабы на работе все допекали: «Замуж выходишь? Когда свадьба?» А Грачиха так прямо в лоб; «За кого идешь, за Кандюка? У него жена не померла еще, хоть и больная. Постыдись, девка. А то тиха-то тиха… Да в тихом болоте… А он, старый хрыч, шустро забегал. Общественное поручение, говорит. Что-то о других не очень печется».

И полз шепоток, летел осенним ветром от дома к дому по узким улицам, вороша всякий мусор. Вот уже год прошел. Приутихло малость. Теперь Кряжев.

Она почти не слушала, о чем говорил ей Кряжев. И Олег понял, что разговор сегодня не получится. Пришлось попрощаться, но его не оставляли мысли о Лене.

«Механика отошью. Как это раньше я о ней не подумал? Да и когда? Уходим с рассветом, приходим в полночь. Один лишь раз в клуб на танцы вырвался. С Люсей, сестрой Вити, танцевал, миленькая школьница. Все о школе рассказывала, начальником лова или технологом собирается стать. Институт – ее мечта. Хорошенькая девчонка Люська. На Витю очень похожа.

А Лена? Эта не будет учиться. А женой может стать хорошей. Вообще черт их знает… Вон, посмотришь, иная швабра шваброй, а мужем вертит. У меня это не пройдет».

Кряжев вышел на узкую дорожку под скалой, что вела в ковш. Остывшие камни дышали холодом. Осень. Уже осень. Еще зелень, тепло, а сентябрь проходит.

… Небо светлело. «Сотый» резво шел из Курильска. За кормой тянулась баржа с рыбкооповским грузом. Такую всегда с радостью встречают жители поселка.

На борту катера находился пассажир – демобилизованный моряк Степан, сын Грачева. Флотский парень, пять лет не был дома.

Степан проснулся и увидел, как через иллюминатор перепрыгивает солнце.

«Где же мы находимся? Проспал отход. Голова, как тыква, тяжелая».

Он по-военному вскочил, быстро оделся. Через камбуз вышел на палубу и увидел, что море тихое, а катер слегка переваливается с борта на борт. Андрей и Кряжев стояли в рубке.

– Входи сюда, моряк. Что, не узнаешь места? – окликнул его Кряжев.

– Постою здесь. А место узнал сразу. Вон в том заливе. – Степан указал рукой прямо по курсу.

Из-под кормы катера вырывался бурун и кильватерная струя ровной дорожкой оставалась сзади. Волны спокойные, пологие вздувались, как мускулы, и рабски покорно несли катерок на широкой груди.

– Подходим. Вон и мачты «эрбушек» видны за молом. Пожалуй, пора подобрать буксир. Легче входить в ворота, Андрей! Зови Витю и Степана, пусть помогут. Трос длинный, а я на банку зарулю, – командовал капитан.

Катер шел на мелководье. Когда выбрали буксирный трос и баржа послушно стала к борту, катер полным ходом пошел в ковш.

– Лихой у вас капитан, – сказал Степан Андрею. – А не врежется? Ворота узкие.

– Он с двумя ботами полными влетает. Так, говорит, надежнее. Руля лучше слушает, а вообще, конечно, риск. Вон твоя мать. Видишь, в толпе? Тебя встречает. Сейчас Кряжев даст сирену и влетит в ковш, а Лосев, капитан флота, будет нести его по кочкам.

Взвыла сирена, взбудоражила рыбаков, проплыли ворота, вспенилась под килем вода, винт крутился в обратную сторону, а баржа уже прилипла к причалу. Звякнул телеграф, и стало тихо.

– Ну, черт! Разобьешься, лихач! Я тебе вкатаю по первое число, – кричал Лосев и грозил кулаком.

Степан выпрыгнул на берег. Мать повисла у него на шее. А на причал спешил, прихрамывая, старый Грач. Глаза его были влажными. Один сын, единственный, вернулся. Сегодня Грач не пошел на лов. Машину, говорит, подшаманю. Но все понимали: ждет.

– Кто это? – спросила Андрея Лена. Она, как всегда, вышла из цеха и подошла к катеру.

– Сын Грачихи.

– У-у-у… А где капитан?

Она стояла у борта, маленькая черноглазая красавица в рабочей куртке нараспашку, полосатый тельник плотно обтягивал ее невысокую грудь. На палубу вышел Кряжев. Лена вскинула ресницы и опустила. А Степан обращался к рыбакам:

– Все к нам! Через часок-другой! Гулять будем! Полундра, на катере! Олег! Андрей, Витя и все – обязательно в гости! Жду!

Степан окинул взглядом рыбаков, рыбачек и задержал взгляд на Лене.

– Вы тоже к нам, в кают-компанию! Одна или с мужем?

– Одна.

– Тем более! Ждем. Да, маманя?

Грачиха промолчала. Степан приподнял руку, как большой деятель на трибуне:

– Привет рыбакам.

Еще в пути он думал: «Не осрамлю флот. Девки ахнут. Морская форма всегда в моде».

Он глянул на клеш: отутюжены, собака нос обрежет, корочки шик-блеск.

Когда Грачиха с сыном появились на главном поселковом проспекте, у пацанов, что играли на пыльной дороге, только пятки сверкнули.

– Моряк приехал! – горланили они. – Моряк!

Вообще-то «сарафанное радио» в рыбачьем поселке сильней любой техники, и давно все знали, что едет сын Грачихи, и все-таки ребятишки подняли переполох. Бабы, свободные от работ, словно куры с насеста, вылетали на улицу. Грачиха вышагивала впереди, церемонно откланивалась.

– Вот, дождались… Сыночек… – И утирала кончиком платка набегавшую слезу радости.

Возле своего дома Степан остановился, осматривая родные пенаты.

– А посудина-то наша тово, с дефектом. Что же батя в док не ставит?

– Недосуг ему, Степа, то рыбу ловит, то ремонтирует свою «эрбушку». А дома у всех старые.

Они вошли в кухню.

– О! – воскликнул Степан. – Котлы под парами. Давно на домашнем довольствии не стоял. И в моей каюте парад. Банки новые, обшивка…

– Какие банки, сынок?

– Стулья, мама, стулья. Когда уезжал, одни табуретки были. А вот палуба рассохлась…

– Отец все обещает шпаклевку, да не дождешься.

– Подремонтируем, маманя, собьем ракушки, подкрасимся.

Степан трогал родные, полузабытые вещи.

«Ишь, – накрывая на стол, думала Лукерья, – по-флотски шпарит. За пять лет обычные слова забыл уж. Наши-то знай рыбу ловят, а по-флотски не мерекают. Разве что дед Матвей. Тот все о парусном флоте. Тоже любит морскими словечками мозги посуричить. Тьфу! Сама уж по-ихнему заговорила».

И Грачиха вспомнила, каким прибыл Матвей в родную тамбовскую деревню из плавания. Щеголь! По тем, довоенным временам. За границей, говорит, бывал. Гоголем ходил. «Приглашу его сегодня, обязательно приглашу. Как-никак, тамбовские. И внуков его приглашу, Люську с Витькой. Шебутной дед, а внуков вырастил, родители в войну погибли…

– Люську-то, поди, забыл?!

– Чьи позывные, маманя?

– Деда Матвея. Соседи наши. Соплюшкой была, а ныне не узнать – красавица.

– Бери на абордаж, маманя!

– Возьму, сынок, возьму! Красавица, не иным чета…

– Что-то не припомню такую.

– Через огород с веточкой бегала. Лет двенадцать ей было.

– Добро, маманя! Свистать всех наверх, а баньку истопила?

– Давно уж. Иди, а я кой-кого оббегаю.

Не спеша, по-стариковски парился Степан, хлестал себя березовым веничком.

– Эх-ха-а… Тропики… Ух, хорошо… Камни дышат. Запах березовый, а-а-а…

«На верхней не выдержу… Батя бы лежал. Где-то задержался, придет скоро… Люська, Люська. А! Вспомнил. У деда Матвея тонконогая внучка была. Мне язык показывала. Интересно, какая стала. Кажется, беленькая, а на причале была черненькая. Симпатичная. Застропим. Чья она? А может, сезонная? Звать не спросил. Если не придёт, где искать буду?».

Когда, напарившись в старой баньке, Степан вошел в дом, мать приготовила ему сорочку и бостоновый костюм. Отец уже был дома.

– Отвык я от такой одежды, отвык…

Сорочка плотно обжала плечи, но рукава оказались короткими. Это бы сошло, можно закатать, но костюм… он стал явно мал. Насмеявшись, отец и мать решили купить завтра же новый. А на вечере уж придется побыть во флотской.

– Тебе она к лицу, сынок, – осматривала его счастливая мать, – и ордена… Только вот зачем на них пишут: первый, второй, третий?

– Спортивные.

– А этот за что? Прочитай-ка! Слеповата стала.

– Отличник боевой и политической подготовки, – выпалил Степан.

– В боях участвовал, сынок, а почему молчал? У меня так ныло сердце.

– Нет, мама. Значки мирные.

– Не скажи, не скажи. Значки, может быть, и мирные, а дадены за боевые заслуги. Ну хоть живой вернулся, а то и ждать устала. Вон как в мире беспокойно. И чего людям не живется? А ты одевайся, одевайся. Гляди, вон Матвей идет. А что же без внучки? Э-э, верну обратно. Верну… Люська-то все бывало в огород заглянет да спросит: «А Степа пишет?» Пишет, говорю, да не про тебя, коза. А она захихикает и убежит. Давя смотрю, приоделась, разрумянилась, невеста-а. Когда и выросла… Прям вот как вишенка созрела. Не узнаешь. Пойду покличу.

Мать вышла, и Степан услышал, как она кричала с крыльца:

– А почему не все? Где Витя, где Люся? Давайте всем семейством. Оно и моему молодцу веселей будет. Чем с нами-то, стариками…

– Придут они, придут. Как Витька с катера вернется, так и придут.

Андрей, Витька и Люська пришли вместе.

«Вот она, – удивился Степан, – а раньше платье, как на доске, висело».

Рот его растянулся в довольной улыбке.

– Держи краба! – протянул он руку с растопыренными пальцами. Люська протянула свою маленькую горячую руку и посмотрела в его глаза. Казалось, вот сейчас она возьмет прутик и щелкнет, как бывало, петуха в огороде, а потом улыбнется и убежит.

– Ого? Уже клотиком до моего плеча достаешь, а я думал, ты все еще маленькая.

Люська, не разжимая губ, улыбнулась, отчего ямочка на щеке ее показалась и исчезла. Исчезла и улыбка, когда с Кряжевым появилась Лена.

– О! Кряжев, – обрадовалась Лукерья и тут же недовольно поджала губы: – Тоже нашел себе, Ленку ведет.

– Амба, мать! Я приглашал.

– Вербованной только и не хватало. Будто девок своих нет… Я, сын, правду-матку…

– Ну, хва! – вмешался Грачев-старший. – Стыдись людей! Не порть настроения. Прими как надо!

Лукерья молча удалилась в кухню. Зато Степан вышел им навстречу.

Уже все приглашенные собрались в большой комнате, когда Грачиха, уняв свой буйный характер, вышла к гостям.

– Рассаживайтесь, гостюшки, где место есть. Всем хватит. А ты сюда, Степа, к Матвею поближе да к Люсеньке. Вон она какая сегодня нарядная…

Поднялся дед Матвей.

– Табань, Лушка, табань! Пора и тост сказать. Не то во рту пересохло.

– Говори, Матвей Карпыч, говори! Я не помеха.

Дед Матвей поправил окладистую седую бороду, расширил грудь, подождал, пока приутихнет, и вымолвил:

– Ну, Степа! Сдается, что ты насовсем причалил, а раз так… кхе-кхе, – кашлянул в бороду, – буть моряком и на нашем флоте!

Он обвел глазами всех и высоко поднял стакан.

– Попутного ветра! Вот так-то. – И одним махом опорожнил содержимое. – Сильна горилка, якрь те в клюз, – крякнул, вытер пальцами усы, пошевелил багровым носом, – перва-ак… Ух-х! – Глянул на Степу, приподнял рыжие лохматые брови, пробасил: – Пейте! А ты рассказывай, служивый, где бывал, что видел, как ныне на кораблях жисть матросская?

– Э-э, папаша, сейчас мы попутного ветра не ждем. Не те времена. Нажимаем на кнопку, и бурун под кормой на три метра поднимается. Эффект! Палуба дрожит, машина воет, туман, а мы полным ходом – локаторы…

Степан толкнул в рот огурец, чувствуя, что хмелеет.

– Чаво это – локаторы, не видел…

«Во, – подумала Лукерья, – сразу малой посадил Матвея в галошу. Поделом. Перестанет старый кичиться».

А Люська шепнула деду.

– Это приборы новые, специально на судах устанавливают для безопасности мореплавания и еще радиопеленгаторы…

– Не встревай, дочка, – повысил голос дед Матвей, – старые моряки разговаривают, а ты, служивый, рассказывай, рассказывай, что там еще нового?

– Много нового, дед, такое, что и не снилось вам на парусном флоте: гирокомпас, эхолот, акустика…

– Степан, а ты за границей был? – спросила Люся, и ясные глаза ее заблестели.

– Побывал, но об этом после. Маманя, подай-ка гитару!

Дзинькнули струны, загудела гитара в ловких руках Степана:

– И-эх… В Кейптаунском порту, с товаром на борту «Джаннета» поправляла такелаж…

– Давай, Степа, давай! – Дед Матвей привстал из-за стола. – По песням вижу, свой брат, марсовой… Полундра! Подтянуть марсели! Поставить зарифленные тресселя! Штормовую бизань и фор-стеньги – стаксель… Живо… якрь-те в клюз!

Степан разинул рот, гитара, жалобно взвизгнув, смолкла. Люся улыбнулась, сверкнула белыми зубками, дернула деда за рукав:

– Ты ж не на шканцах, помолчи, пусть Степка допоет!

– Не тяни за марсо-фалы, – огрызнулся дед, – мы тоже кой чаво смыслим, локаторы-пеленгаторы… Давай, моряк, нашу, про серую юбку!

Но Степан уже завел патефон и ставил пластинку «Прощальное танго». Лукерья ревниво следила за сыном. Вот он подошел и пригласил Лену. «Почему? Люська моложе, нежнее… Опять же технологом будет. А эта, вертихвостка. И почему мужики за распутными гоняются?»

– Гля, Лушка! – встрепенулся дед Матвей. Он успел осушить налитую. – Во! Галсами пошли… Бейдевинд! Якрь те в клюз.

Люся смеялась громко, заливисто, рассказывала школьные истории, но Кряжев заметил, что она поглядывает в сторону Степана.

– Ваня! Грач! Грач, якрь те в клюз! Пришвартовался к Марии. Лушка! Подай ему гармонь, да пусть нашенскую…

Только Грачев растянул гармонь, дед Матвей остановил Степана.

– Яблочку! Служивый! Флотскую! А ты чернявая погодь!

Лена подошла к Кряжеву:

– Проводи меня, я совсем пьяная…

… Этот день для Кряжева был легким и светлым. Все было как никогда приятным, возвышенным, «голубым»: и море, и небо, и тучка над катером, но особенно приятной была мысль о Лене.

«Кажется, я встретил девушку, от которой никуда не уйти. Хватит с меня морей и скитаний. Пора обзаводиться семьей. Сегодня приду и все ей скажу».

… Проснувшись, Степан перебрал в памяти события вечера. «Много было гостей и знакомых и незнакомых. А дед Матвей… Ну и дед… В пляс пошел… А Люська выросла. Ниче девка, симпатичная. Еще была какая-то Ира рыжая, завклубом. Приходи, говорит, концерт будем ставить, самодеятельность организуем… А Лена ушла… Жаль».

– Мам!

Лукерья ответила из кухни:

– Проснулся. Эдак сладко похрапывал.

– А где батя!

– Где ж ему, как не в море. На лов ушел. Вставай!

– Ма! А Лена, чья она?

– Ничья. Мозги мужикам крутит. Ты о ней не думай, сынок. Вон Люська, честная, скромная. Тебя ждала.

После обеда Степан прогулялся по поселку, побывал на горе и оттуда спустился к причалу. Вскоре он уже знал, что Лена работает во вторую смену.

«В двенадцать ночи, как говорят моряки, в ноль-ноль, она будет идти по этой дороге к своему дому. Вот здесь мы ее и затралим, – думал Степан. – Кряжева нет. То ли ушел на лов, то ли в Курильске – никто точно не знает. Все работают и поболтать не с кем. Надо бы зайти в клуб к Ире. Нет. Ленку прокараулю».

Степан посмотрел на часы: был первый час ночи.

Послышались девичьи голоса.

«Идут… Надо пройти к ее дому и встретить одну», – решил Степан.

Лена шла не спеша, маленькая, усталая.

– Салют, рыбачка! – Степан шел навстречу. – Если не ошибаюсь, Лена?

– Да-а. – Девушка остановилась.

– Я вчера акулой кружил, а чуть-чуть зазевался, и тебя будто штормом смыло.

– Плохо кружил.

– Меня Люся с курса сбила. Вот пацанка. Утянула на дамский вальс. А сегодня, честно говоря, я ждал тебя. Наскучался по красивым девушкам.

Степан взял Лену под руку.

– Хочешь, я расскажу тебе козометный случай. Про одного старшину с катера?

– Если смешной, рассказывай.

Они остановились. В этот момент оба увидели человека. Он отделился от дома Лены и пошел к ним. Впереди бежала собака.

– Олег! – удивилась Лена.

– Точно, он.

– Олег, – Лена высвободила руку, – ты же говорил, что сегодня в Курильск уходишь!

– И ты поэтому… – он не договорил, резко повернулся и быстро пошел прочь.

– Олег! Постой! – Степан было двинулся за ним. Но Кряжев оглянулся и зло бросил:

– Заткнись, петух в тельняшке!

– Дурак… Вот дурак… Лена! – окликнул он девушку, но она уже вошла в коридор. Хлопнула дверь, звякнула задвижка.

Катер, покачиваясь на пологой зыби, шел вдоль берега.

Серое низкое небо, запорошенное мельчайшими капельками влаги, опускалось все ниже и ниже.

Андрей стоял у штурвала и внимательно смотрел на компас, решая в уме какие-то свои задачи. Сегодня он уже не матрос, а помощник капитана. Приказ директора есть.

Кряжев сидел в кубрике и заполнял свою объемную тетрадь.

«Рыбозавод, – писал он, – это уютный уголок на острове. Самое ценное для моряков – ковш. Маленькая, защищенная от ветра гавань спасает от жестоких штормовых волн. Засольный и консервный цехи работают круглосуточно. Сегодня ночью, когда я шел от Лены, увидел, как в чан заскочила лиса. Дик прыгнул за ней и задавил. Но она его успела сильно искусать. Пришлось залечивать его раны. Залечил, а вот свою не могу. Женщины коварны и лживы. Вчера клялась, что любит, а сегодня ушла с другим. Трещит мое счастье по швам. Кроме Лены, мне никто в поселке не нравится. Лена, Лена… Теперь не знаю, что и делать. После этого даже работа потеряла смысл».

– Капитан! – кричал Андрей. – Капитан! Туман надвигается!

Кряжев отложил дневник и вышел из кубрика. Туман плотной кисеей затягивал море и берег.

– Держи точнее на курсе, а я возьму пеленг! А ты, барбос, что засуетился? – Кряжев потрепал Дика за холку. – Тоже на рубку захотел? Ну пойдем, пойдем. Побегай по палубе. Только не свались…

Черный мыс еще просматривался в тумане. Капитан взял пеленг, вынул из кармана записную книжку и хотел тут же решить несложную задачу, но катер вдруг качнуло, прут леерного ограждения, треснутый по сварочному шву, отогнулся, и Кряжев полетел за борт. Когда он вынырнул, «Сотый» был уже далеко.

– Э-эй! – закричал капитан, но его не услышали. Рокот дизеля и шум гребного винта заглушили голос.

Теряя надежду, Кряжев смотрел на уходящий катер. Молочными каплями сыпался туман. Было тихо. Беспокойство и страх заполняли душу.

«Зацепиться бы за какое-нибудь бревно, доску. Ведь плавает же иной раз всякий хлам».

Кряжев осмотрелся. Где-то звучит сирена.

– Э-гей-э-э-э! – Ни звука в ответ.

– Эх, Андрей, Андрей!.. Думает, что я на рубке. Когда хватятся, меня рыбы съедят. Ноги тяжелеют, тянут ко дну. Кажется, лай? Эй-эй…

– Дик, – узнал Кряжев, – это Дик.

И сразу стало легче плыть, радость придала силы, вновь засветилась надежда.

– Дик! Ди-и-к!

Дик, отфыркиваясь, спешил на голос. Он уже, давно плавал кругами, но не мог отыскать в тумане хозяина.

– Дик! Дик! – звал своего друга Кряжев.

Вскоре большелобая морда замаячила над водой.

– Дик! Дик! Ах ты, родной. Давай ко мне, ко мне…

Пес подплыл. Кряжев поймал левой рукой ошейник, зашептал:

– Молодец, хороший, хороший. Вперед! Вперед, собачка. Вот так, по волне, по волне… А я тебе помогу.

Вспомнился Пират, когда в пургу он уверенно тянул к дому. Тянул изо всех сил.

И вот сейчас Дик. Он чует, где берег.

– Вперед, Дик! Вперед, родной!

Они плыли долго. Море было бесконечным, безбрежным и не было неба, не было земли. Лишь тихая, мертвая зыбь, осыпанная серебряной пылью.

«Утки! Каменушки! И нерпы гладкие. Значит, близко берег. Близко, Дик, близко».

Кряжев еле гребет правой рукой, левая онемела.

Чайки крикливые, наглые. Снижаются, разглядывают нежданных гостей.

Это особый прибрежный мир птиц и животных. Даже капуста, которая устилает поверхность длинными лентами, обвивает тело, мешает плыть, радует.

За спиной зашипел, приподнялся первый бурун, перекатился через голову и распался на мелководье.

Кряжев ударился коленом о грунт, хотел встать, упал, и вода снова потащила его в глубину. Он с трудом выполз и растянулся на влажном песке.

Пересвистывались кулички, бегали по отливу, мерно шелестел прибой, кричали чайки. И вдруг все исчезло, лишь завывание волков все отчетливей доносилось откуда-то с гор. И нет в руках привычного ружья, нет лыж, на которых легко и быстро можно уйти от стаи. А вокруг белизна и лютый мороз. Ноги недвижны. Они увязли глубоко, примерзли к снежному насту. Немеют, отмерзают до боли, до ломоты.

А волки ближе, ближе. Вот он, вожак, смело идет, без опаски. Обнажаются клыки. Он готов напасть, но еще медлит.

Кряжев делает рывок и – просыпается.

Дик стоит над ним и смотрит ему в глаза.

– Быр-р… Колотун… Надо бежать, собачка! Замерз я…

Он встает. Ноги дрожат, подламываются. Кружится голова, тошнит. На одеревенелых руках кожа побелела, сморщилась от воды, от соли. Одежда немного подсохла. Надо идти, бежать.

Уже и солнце садится. Холод. Это не материк, где ночью духота. Север.

«Если я выплыл в районе Черного мыса, – рассуждал Кряжев, – значит, придется шлепать по камешкам зигзагами километров сорок с гаком. Если берег не оборвется, сегодня добегу».

Дик маячил впереди, сухой и бодрый. Он успевал отскакивать от набегающей волны и обнюхивать подозрительные вещи: бутылки, тряпки, банки и прочие предметы, выброшенные морем.

Сумерки сгустились, прибой, похожий на длинную неоновую лампу, высвечивал кромку берега. Только впереди, где скала опускалась в воду, вспышка была большой и более светлой.

Слышался грохот, волна бомбой взрывалась, столкнувшись с камнем. Бешеная вода откатывалась, чтобы обрушиться снова. Гул наката нарастал. Здесь не пройти, понял Кряжев. А обходить – гиблое дело, через сопку, сквозь заросли сейчас, когда ночь уже опустила черный занавес, прикрыла все: и небо, и землю, и траву, и кусты.

Мрак, хоть глаз выколи. Ничего не видно, даже идущего рядом Дика. Кряжев взбирается на сопку. Вечерний холод проникает в каждую частицу, в каждую пору изъеденного водой и солью уставшего тела. И не было от него спасения.

«Шалаш… Надо делать шалаш и ждать утра! Только шалаш…» – Кряжев падает на колени, рвет траву, пытается ломать кусты. Но все крепкое, неподатливое. Все одинаково черное, неразличимое: и кора, и листья, и трава. Все мокрое и скользкое: лицо, руки и одежда.

– Нет, не хватит сил сделать шалаш, – признался с горечью Кряжев и приказал собаке: – Лежать. Лежать, Дик!

Прижавшись к теплому собачьему боку, он немного согрелся и уснул.

Сколько он спал, знали только звезды. Туман рассеялся, и они смотрели на землю во все глаза. Человек вдруг поднялся и начал бешеный танец на месте. Он бил себя руками, подпрыгивал, потом рвал траву и делал гнездо. Ему не хватало тепла, но он ни разу не обратился к всевышнему с просьбой о помощи, хотя в бормотании своем нередко поминал бога. Когда человек снова лег рядом со своим другом – собакой, звезды закрыли усталые глаза. И надели шапку-невидимку. Небо стало пустынным, блеклым. Но из-под земли выползало солнце. Яркое, огненное, оно бросило ржавый свет на отдаленные облака, окрасило склон серебром и, оторвавшись от горы, плавно полетело вверх. Вулкан, приветствуя новый день, снял свою белую шляпу, на листочках засверкали жемчужные капельки росы.

И снова уходит тень. Дик встает, разминается. Обходит ближние и дальние кусты. Теперь тень не движется. Солнце не греет. Оно легло спать. Укрылось вулканом.

Кусочек луны, как обломанная гнилушка, светился мертвым, не греющим светом, а под ветвями притихла настороженная тьма. И вновь далекие миры открыли свои горящие загадочные глаза, чтобы увидеть на земле маяту человека. Смотрите, звезды, смотрите, он спит.

Только пес, его верный страж, слушает напряженную тишину. Где-то идет медведь. Он еженощно проходит по своей медвежьей тропе. Дик не слышит его мягких осторожных шагов, но чует звериный запах. Чует и рычит. Зверь слышит и уходит. Не надо мешать друг другу. Лес тих и спокоен. Лишь частое, с хрипотой дыхание человека нарушает тишину. Отрывистый кашель вырывается из груди Кряжева. Он поднимается с земли, и пес радостно машет хвостом.

Кряжев не видит собаку. Ночь. Но он знает, что надо идти. И он идет. Идет сонный, больной, и воспаленный мозг не воспринимает информации. Дик лает, он хочет сказать: «Куда? Ведь там обрыв. За кустами не видно. Остановись!» Но Кряжев идет. Взор его блуждает по вершинам кустарника, впереди серебрится море. Надрывный кашель рвет грудь. Высокая температура мутит сознание.

Дик, некоторое время стоит над обрывом, слушает, как катятся вниз камни: тук-тук-тук-тук… Потом взлаивает и бежит на берег.

И снова рассвет.

Второй раз поднимается над островом солнце.

Дик слышит стрекот мотора. Гул нарастает, превращается в страшный рев. Дик не убегает. Надо переждать. Прилечь на землю, затаиться.

Вертолет, сотрясаясь, повисает над берегом. Заволновалась густая шерсть на спине собаки. Листья, щепки, песок – все завихрилось от дуновения ветра, все поднялось вверх, взметнулось вихрем.

Вертолет качнулся в сторону, еще повисел в воздухе, высмотрел место и опустился. Винты недолго крутились, и стало тихо.

Дик лизнул Кряжева, толкнул его лапой: что делать? Идут люди…

Кряжев не шевелился.

И тогда Дик попятился и тотчас прыгнул. Человек не устоял. Дик кусал его руки, приближал свою пасть к лицу. Вдруг сильный удар оглушил его. Дик завертелся, ткнулся носом в песок и затих.

– Задавил бы меня, дьявол, не успей ты вовремя, – сказал, поднимаясь, первый.

– Жаль собаку. Убил, наверное. – Второй толкнул Дика ногой. – Жаль.

И снова песок, листья, мелкие щепки – все поднялось вихрем, разлетелось от дуновения ветра. Заволновалась на спине собаки густая шерсть.

Вертолет оторвался от земли, набрал высоту, заскользил в сторону и врезался в черную дождевую тучу.

Шевельнулась туча, вытянулась на небе, приблизилась к берегу и стала похожей на ведро. Ведро медленно перевернулось и потекла вода сплошными струйками. Хлынула на прибрежную гальку, хлестнула по шерсти Дика, по морде. Открылись глаза, дрогнули лапы, еще капля, вторая живительной влаги – и поднялся пес. Медленно, кругами прошелся по берегу. Но уже испарился запах человека и ямки следов размыла вода.

Дик побрел на сопку, проверил место, где лежал хозяин, прошел до обрыва и вновь вернулся на берег. Он сидел до тех пор, пока не погасло солнце. Потом вошел в воду и поплыл, огибая скалу.

Когда впереди открылся пологий берег, Дик вышел из воды и побежал в сторону поселка.

В предрассветной вышине еще светились звезды Большой Медведицы, еще поблескивала Полярная среди тускнеющей россыпи, а с востока уже пробивалась алая полоска зари.

Дик по-волчьи, бесшумно обошел поселок и спустился в ковш.

Цех безмолвствовал, лишь в консервном заводе светились окна и шелестел конвейер.

Катер покачивался, пришвартованный к пирсу. Дик легко взял метровую высоту борта, как обычно, поскреб лапой дверь и тотчас услышал чьи-то шаги. Он вильнул хвостом, радостно и негромко тявкнул.

Дверь приоткрылась, пахнуло соляром и водкой. Дик хотел войти, но дверь перед носом захлопнулась. Опять звуки шагов крадущихся, медленных. Дик подошел ближе к двери.

– Ах ты, гад, – прошипел Кандюк.

Щелкнула задрайка. Дик не успел отскочить. Механик ударил его длинной ручкой от помпы.

И снова соленая вода, разъедающая глаза и лапы. Дик поплыл к противоположной стороне ковша, но увидел, что человек, пахнущий соляром, ждет его с длинным багром на краю причала. Дик повернул к выходу и быстро поплыл в море.

– Смышленый. Смотри-ка, в ворота… Где теперь вылезет? В потемках не увидишь, – бормотал Кандюк, теряя пса из виду.

Дик выплыл к пустынному отлогому берегу за поселком. Отряхнулся и прилег. Полежав недолго, он подался в ближайший кустарник. Инстинкт подсказывал, какую травку надо искать, чтобы зажили раны.

Прибойная волна с шипением, как змея, наползала на берег. Дик проваливается в песок, перелезает через плавник и бежит по настилу засохшей морской капусты. Хочется пить. Съеденный возле цеха кусок соленой рыбы разжигает жажду. Ярко-красный язык свисает в сторону. Дик изредка хватает пастью набегавшую под ноги волну и снова бежит мелкой рысцой.

Старых следов уже не видать, их смыло дождем. Но вот под горой булыжина. Пес узнает этот круглый камень. На нем он оставлял свою метку, когда бежал в поселок. Надо проверить.

Дик останавливается. Тщательно, деловито исследует предмет. Так и есть. Камень хранит свежие, волнующие запахи. Здесь побывали собаки. Дик сразу определяет это.

А вот и стая. Вздыбилась шерсть на загривке у Дика, вздернулась верхняя губа: подходи!

Тощая собака с вислыми ушами продолжала грызть свою долю, еще две стояли, не решаясь напасть, и лишь один лохматый, бело-черный, типа лайки пес угрожающе зарычал.

Дик, роняя голодную слюну, отходит. Бежать нельзя, сочтут за труса. Оглядываться не следует, но быть настороже не мешает.

Дик скосил глаза и увидел, как лохматый пес кинулся к вислоухой и завладел мясом. Азарт охватывает Дика. Он срывается с места. Прыжок, другой, удар грудью – и чужак падает, но вот он уже на ногах.

Собаки не разбежались, как это бывало с поселковыми. Стая оказалась дружной. Они кинулись с четырех сторон на уставшего и голодного Дика.

Он едва успевал огрызаться: цап! цап! – укусы, отскоки. Рывок – вислоухая летит через спину и падает. Прием Чингиза. Можно не оглядываться. Закон естественного отбора вошел в силу. Упавшую рвали.

Днем парило, а ночью снова пошел дождь. Косые струи воды, гонимые ураганным ветром, больно хлестали по глазам и незаживающей ране на голове Дика.

Он медленно плелся вдоль берега, часто ложился и подолгу отдыхал. Лишь на восходе приблизился к поселку.

Туча уносилась на другую сторону острова, ветер стихал.

В сараях кричали петухи, вестники новых суток. Дик, низко опустив большелобую голову, подошел к дому Лены. Ему хотелось отдохнуть, зализать раны. Старая конура была тесной, но он свернулся калачиком.

Часом позже с ночной смены пришла хозяйка. Собаку она увидела сразу.

– Дик! Дик! – обрадовалась девушка. – Ох ты, хороший. Не забыл меня… Ой, да ты весь побитый. Пойдем со мной! Пойдем в комнату! Не хочешь… Ну, ладно, лежи. Сейчас я принесу тебе поесть и ранки промою…

Дик лежал и смотрел на Лену, пока она занималась врачеванием, а потом прикрыл глаза и задремал.

Вечером Лена собралась на работу.

– Дик! Дай-ка я тебя привяжу. А то убежишь. Вот и цепь от старых хозяев осталась. Ну, ну, не рычи! Вместе друга нашего ждать будем. Вот тебе жареная рыбка. Ешь!

Лена ушла. Дик съел рыбу и снова прикрыл глаза.

… Кандюк возвращался с работы. Он что-то мурлыкал, был в приподнятом настроении и решил заглянуть к Лене.

Кандюк оглянулся. Улица была пустынной. Зная, что висячий замок открывается без ключа, Кандюк решил подождать девушку в комнате. Он протянул руку к двери, но тотчас отдернул. Из старой собачьей будки раздался рык.

Кандюк попятился, но уйти не успел. Пес хватанул его за сапог, Кандюк упал, но быстро отполз и поднялся.

Дик храпел и рвался, пытаясь достать механика. Он в бессильной ярости греб когтями землю, натягивал до звона ржавую цепь, но человек был недосягаем. И тогда Дик залился злобным, отчаянным лаем.