Текст книги "Великая Ордалия (ЛП)"

Автор книги: Р. Скотт Бэккер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Стать самодвижущей душой.

И свободной.

Однако Визжащим и Поющим не было дела до их учения – они добивались только их смерти.

– Почему они ненавидят нас? – не в первый уже раз спросил мальчик. – Почему все вокруг стремятся погубить нас?

– Потому что в своем заблуждении, – ответил Выживший, – мы  сделались истиной, слишком ужасной для того, чтобы Мир мог её вынести…

Еще несколько лет Братия сражалась в коридорах чертога Тысячи Тысяч Залов, погребенная во тьме и кровопролитии, руководствуясь слухом и осязанием, маскируя свой запах  шкурами убитых врагов. Убивая. Словно на бойне…

– Но в чем истина? – настаивал мальчик.

– В том, что свобода определяется мерой предшествующей тьмы.

Он пал на них как клыки дикого зверя, он бросил их истекать  кровью на пыльном полу. Члены его как цепи раздирали плоть невидимого врага. Ладони были как полные местью зубы. Он шагал меж их ярости, израненный и разящий. Кровь их была жиже крови его братьев, но сворачивалась быстрее. И на вкус отдавала скорее оловом, нежели медью.

– Они почитают себя свободными?

Вонь. Неразборчивые вопли. Конвульсии. Год за годом сражался он во чреве земли. Не было счёта  ранам. И вот цель его расточилась, превратившись в отчаяние.

– Лишь когда мы мертвы.

Он надломился – выживший понимал это.

И сошел с ума, чтобы выжить

Чертог Тысячи Тысяч Залов постепенно поглотил всю Братию, по одному отдавая их самоубийственной ненависти врагов. Все они, как один,  сражались, полагаясь на умение и хитрость, накопленные за две тысячи лет. Однако, никто из них не сомневался в печальном для них исходе сражения.

Дуниане были обречены.

Первыми пали юные и старые – достаточно было одной ошибки: столь незаметной стала грань между жизнью и смертью. Одни погибали в бою, находя последний покой под грудами мертвецов. Большая часть умирала от заражения ран. Кое-кто даже не находил пути назад в лабиринте, несмотря на то, что в молодые дни без труда справлялись с ним. Чудовищное колдовство Поющих, к примеру, сворачивало прочь с установленных с математической точностью опор целые галереи. Они не находили выхода к жизни и свету.

И умирали заживо погребенными.

Так уменьшалось число дуниан.

Однако Выжившему каким-то образом удалось  уцелеть. Как бы ни заливала его кровь, он всегда сохранял силы. Какие бы разрушения не окружал его, он всегда находил дорогу – и что более важно, никогда не оказывался закупоренным в одной из пещер. Он всегда одолевал, всегда возвращался,  и всегда заботился о ребенке, которого укрыл в глубинах.

Кормил его. Учил его. Прятал его. Вынюхивал тысячи опасностей, чтобы сохранить его жизнь. Он рисковал: позволял себе говорить с ним, чтобы уши мальчика не отвыкали слышать и понимать. Он даже завел светильник, чтобы глаза мальчика не забыли про свет.

Он, наиболее обремененный,  должен был стать единственным выжившим.

Какое-то время поток Визжащих не иссякал, не прекращался натиск этих безумных и никчемных жизней. Новые и новые враги во все большем и большем количестве наваливались на Чертог, своим множеством преодолевая самые хитрые ловушки: скрытые ямы, подпертые потолки, обрывы над бездной.

Но потом, столь же необъяснимым образом, как происходил любой поворот в этой войне, количество их резко пошло на убыль. На остатки  можно было не обращать внимания, последние враги тупо скитались по лабиринту, пока голод и жажда не сражали их. Их становилось все меньше и меньше, и, наконец, ему стали попадаться  только полуживые, едва пыхтевшие на полу.

Крик последнего из них показался Выжившему таким жалобным, в полном муки голосе звучали человеческие нотки.

А потом в чертоге Тысячи Тысяч залов  воцарилась тишина.

Полная тишина.

После этого Выживший и его мальчик бродили во тьме безо всякой опаски. Однако они не смели подниматься на поверхность, даже по тем восходящим ходам, которые казались им незамеченными врагами. Слишком многие дуниане погибли подобным образом. Они скитались, и мальчик рос здоровым, невзирая на подземную бледность.

Только когда исчерпалось последнее из известных им хранилищ припасов, они осмелились предпринять долгий подъем к поверхности, и оставили свой подземный храм, свою освященную тюрьму.

Выбравшись, Выживший обнаружил, что всё известное ему уничтожено, голая плешь Ишуаль морщилась под чуждым солнцем. Впервые в своей жизни он стоял обнаженным, совершено безоружным перед лицом неопределенного будущего. Он едва понимал, кто он такой, не говоря уже о том, что следует делать.

Мальчишка, с глупым видом уставившийся на мир, которого помнить не мог, споткнулся и пошатнулся от головокружения, настолько чуждо было ему открытое пространство. – А это потолок? – воскликнул он, прищуриваясь на небо.

– Нет, – возразил Выживший, начиная понимать, что именно очевидное было величайшим врагом дуниан. – У мира нет потолка…

И опустив взгляд к своим обутым в сандалии ногам, наклонился, чтобы поднять зернышко, затерявшееся среди  мусора. Семечко какого-то неизвестного ему дерева.

–   Здесь только полы…  такие огромные-огромные.

Земля для корней. Небо росткам… ветвящимся, протяженным…

Цепляющимся.

Черным железным топором он повалил дерево, бывшее совсем  тоненьким перед приходом Визжащих, чтобы сосчитать число лет их подземного заточения…

И узнать возраст своего сына.

Он, Выживший, был теперь не таким как прежде. Слишком многое было отнято у него.

– И что мы будем делать теперь?  – Спросил мальчик после первого проведенного под солнцем дня.

– Ждать … – ответил он.

То, что случится потом, как он теперь знал, определяет то, что произошло раньше. Цель не иллюзия. Смысл – вот что реально.

– Ждать?

– Мир ещё не закончил с Ишуаль…

И мальчик кивнул – с верой и пониманием. Он никогда не сомневался в Выжившем,  хотя считался с тем, что в душе его обитает легкое безумие. Он не мог поступить иначе, ибо таков был визг, такова была беспощадная бойня.

Был такой день, когда он приказал мальчику не дышать, чтобы облака не напомнили о них врагам. Был и другой день, когда, подобрав сотню камней, он прошелся по лесу и убил девяносто девять птиц.

Таких дней было много – ибо он не мог остановиться…  не мог не убивать…

Он не был прежним.

Он стал семенем.

A теперь ещё эти люди…

Они походили на дуниан, но не были ими.

Мальчик примчался к нему сразу же, как только заметил в долине старика с беременной женщиной. Вместе они следили за их продвижением к Ишуаль, следуя за облачком тишины, которую порождало в лесу их присутствие. Они следили за тем как пришельцы в растерянности бродили среди руин. И когда странная пара спустилась в Верхние галереи, они сократили расстояние между ними и собою, оставаясь на самом краю досягаемости их необъяснимого света. Не производя никакого шума, они тенью следовали за этой парой, украдкой подсматривая то, что им удавалось увидеть.

– Кто они? —Прошептал мальчик.

–Это мы… – ответил Выживший, – такие, какими были прежде.

И хотя он не понимал ни слова из того, что было сказано этими людьми, цель их предприятия понять было несложно: они разыскивали  Ишуаль, рассчитывали найти дуниан, но обрели лишь картину опустошения.

Старик был потрясен и впал в уныние, но о беременной этого сказать было нельзя. Она пришла, рассудил  Выживший, ради неизвестной ей самой цели. И  раздражало её не столько разрушение Ишуаль, сколько упадочное настроение старика.

Отца  ребенка, которого она несла в себе.

Эти откровения рождали сценарии дальнейшего развития событий, возможности, мелькавшие перед его внутренним оком. И, когда они с мальчиком явили бы себя  незваным гостям, именно ей назначено было стать заступницей, умягчать страхи и подозрительность старика.

Однако Выживший заметил также облегчение в душе старца. Ленивый прищур, рассеянный взгляд, замедленные сердцебиения, ибо исчез ужас …

Ужас перед дунианами.

Это ей суждено было распахнуть врата доверия меж ними  – так, по крайней мере, казалось.

А потом они вошли в Родительскую.

Уцелевший следил за ней из черноты, слишком далекой, чтобы заметить что-либо большее, нежели мотивы её действий. Он заметил, как она пошатнулась, словно внезапно ослепнув, когда взгляд её коснулся каменных постелей, костей дунианских женщин. Непонимание… Ужас…

Ненависть.

Глубокая, знакомая ему ненависть, овладела ею, явившись из  …ниоткуда.

Она также была безумна.

Но старик не знал этого. Он пришел, чтобы поверить в её безумие, чтобы воспринять её суждение как свое собственное. И когда она заговорила, Выживший понял, что время для наблюдения подошло к концу. У них не оставалось другого выбора: следовало вмешаться, чтобы справиться с необычайным поворотом событий.

Она высказывала суждение, которого старик не разделял  – пока что.

И он послал к ним мальчика

Владевшее им безумие принялось оспаривать принятое им решение насчет мальчика. С внутренним протестом наблюдал Выживший за его приближением к двоим незнакомцам. Ребенок казался ему более хрупким, чем был на самом деле, более одиноким. Из какой-то тьмы наползала холодная  и неосознанная уверенность в том, что он послал мальчика на смерть…

Однако перед ним были не Визжащие. Это были люди, заляпанный холст, который дуниане отскребли добела. Они добивались понимания, а не крови и боли. Им нужно было знать, что произошло в этом месте…  что именно случилось с Ишуаль.

Когда мальчик окликнул их, они прислушались к его голосу, замерли, стараясь скрыть тревогу.

Но когда старик ответил ему на его же родном языке, Выживший понял, что с дунианами этих путешественников связывает нечто глубокое. Древнее. Нечто из того, что было прежде.

Когда мальчик назвался  перед стариком своим собственным именем Анасуримбор, Выживший понял, что их связывает и нечто живое. Нечто, рождавшее безграничный ужас.

Это мог быть только его отец.

– Мимара… – хрипит старый волшебник. – То…  о чём ты просишь…

Она понимает, что переступила черту. Она ощущает иронию. Столько лет она подшучивала над заудуньяни, высмеивая их бесконечные поклоны и чистоплюйство,  их низкопоклонство, и более всего их голубоглазую искренность. И только сейчас она понимает истину, к которой восходят их заблуждения.

Месяц за месяцем она размышляла над Оком Судии, ощупывая его, как язык во рту пересчитывает отсутствующие зубы. Не проклятье ли оно? Или дар? Не погубит ли оно её? Или может  быть возвысит? И пока она пыталась постичь его, не осознавая того, что оно само постигает. Она потерялась в лабиринте намеков и следствий, задавая такие вопросы, на которые ни одна душа, столь легкая, столь смертная, не могла даже надеяться найти ответы.

Эти вопросы, как она теперь понимала, так и оставались вопросами, словами, брошенными в лицо людскому невежеству. В облике искренности…

Но теперь – теперь-то она понимает: фанатизм невозможно отличить от подлинного постижения  добра и зла.

Обладать Оком означает знать, кто будет жить, а кто умрет –  знать столь же определенно, как знаешь собственную ладонь! A знать – значит стоять бестрепетно и легко, быть – упорным, неподатливым, столь же не ведающим усталости, как предметы неодушевленные. Быть неподвижным, непобедимым…  даже в смерти.

– У тебя нет выхода, Акка, – говорит она голосом, пропитанным сочувствием и печалью. – Они же – дуниане…

Она берет его за вялую, как у паралитика руку, и  это кажется необходимым и неизбежным, ужас и нерешительность искажают его лицо, заставляют прятать глаза.

– Тебе известно, какую опасность они представляют. Лучше, чем кому бы то ни было.

Выживший, бесстрастный и неподвижный, молча наблюдал за ними с постепенно теплеющего блока  каменной кладки. Он отверзал уста только для того, чтобы отвечать на вопросы мальчика, продолжавшего бороться с мыслями, укрывающимися под хаотической вспышкой человеческих страстей.

– Он давно с подозрительностью относится к нам… – отметил мальчик.

– Десятилетия.

– Из-за твоего отца.

– Да, из-за моего отца.

– Однако её подозрительность родилась недавно.

– Да. Однако, это нечто большее, чем просто подозрительность.

– Она презирает нас…   Из-за того, что увидела здесь?

– Да. В Верхних Галереях.

– В Родительской?

Образ: она стоит в облачке голубоватого  света, растрепанная и несчастная, глаза её полны гнева и осуждения

– Она считает нас непотребной грязью.

– Но почему?

– Потому что братья использовали в качестве инструментов всё – даже женское чрево.

Мальчик повернулся к нему. Солнце осветило отдельные волоски пушка, покрывавшего его голову.

– Ты не говорил мне об этом.

–  Потому что наши женщины мертвы.

И Выживший объяснил, как случилось, что во время первого Великого Анализа древние дуниане отвергли все обычаи, препятствующие им созерцать Кратчайший Путь без всяких предрассудков и ограничений. Обнаружившиеся различие между отдельными дунианами в области интеллекта заставило их заметить то препятствие, которым на этой пути становится отцовство и внешность. Одного обучения недостаточно. Сама идея о том, что Абсолют можно познать путем простого размышления,  о том, что люди от  рождения обладают природной способностью постичь Бесконечное, была отвергнута как праздное заблуждение. Заблуждение плоти, решили они. Души их опирались на свою плоть, и плоть эта была не способна понести Абсолют. И они сочли, что только направленное размножение может помочь им, и был решено, что мужчины и женщины должны размножаться только в том случае, если дают качественное потомство.

– За прошедшие века облик полов изменился согласно собственной функции, – подвел он итог.

Мальчик смотрел на него… такой открытый, такой слабый по сравнению с тем, каким мог бы быть, и вместе с тем  непроницаемый, словно камень, по сравнению с парой пришедших извне  людей..

– Так значит она похожа на Первых Матерей?

Единое, неторопливое движение век. Образ ветвей. И затихающий звук чавканья в темноте.

– Да.

Визжащие, в конечном итоге, стали отгрызать свои конечности и, пытаясь собственной плотью восполнить утрату жизненных сил, умирали в темных глубоких недрах чертога Тысячи Тысяч Залов.

Мимара пылает гневом. И откуда берется  это желание спорить – то есть противоречить?

Многие годы она спорила не кулаками, но от кулаков. Каким бы пустячным не было противостояние, она всегда сжимала кулаки так, что на ладонях оставались отпечатки ногтей. Издевка распространялась вверх от груди и шеи… первая каменела от  негодования, вторая напрягалась от волнения. Насмешничали её подбородок и губы, – под глазами, готовыми пролиться потоком слез.

Но протест её никогда не исходил, как было теперь, от её живота…

От самой значимой основы.

– Скюльвенд… – начинает старый волшебник с таким видом, будто размышления позволили ему обнаружить какую-то умозрительную жемчужину.  – Найюр урс Скиота … настоящий отец Моэнгхуса. Он прошел вместе с Келлхусом половину Эарвы, однако не покорился ему. Но нам это не нужно! Не нужно, поскольку мы знаем, что  имеем дело с дунианами!

–Скюльвенд, – фыркает она. Жалость проталкивается в первый ряд её разбушевавшихся страстей. – И где он теперь, этот Найюр урс Скиота?

Потрясенный взгляд. Ахкеймион привык видеть  её расторопной, проворной языком и быстрой умом. Да и как бы мог он не привыкнуть, отражая её наскоки на всем их пути по просторам Эарвы? Однако, при всем своем уме, она никогда не обладала подлинной силой, не говоря уже о способности убеждать – руководствуясь одним только гневом.

– Мертв, – признает бывший адепт.

– Значит, знание их природы не может надежно помочь нам против них? – Она пользуется его же собственными аргументами – высказанными во время их первой встрече в Хунореале, когда он попытался убедить её  в том, что, вне зависимости от того, понимает Мимара это или нет, она является  шпионом своего приемного отца.

– Нет, – соглашается старик.

– Тогда у нас не остается иного выбора!

Проклятая баба!

– Нет, Мимара… Нет!

Она замечает, что стискивает свой живот, насколько велика её ярость.

– Но я видела их! Видела Оком, Акка! – Презрение, ярость, праведное негодование – не принадлежат ей. Теперь истина правит всем.

Истина её живота.

– Я видела их Оком!

Какой выпад! Безжалостный. Столь же умный, сколь и жестокий. A теперь еще и кровожадный.  Она кажется не ведающей угрызений совести девой-воительницей… в шеорском доспехе, поблескивающем под солнцем чешуйками.

Какая-то часть его, насмешливая и уязвленная, спросила: что же так исказило твое восприятие добра и зла. Однако мысли эти трудно было назвать искренними, они всего лишь прятали от него…

Её правоту.

Они были дунианами. И если оставить  их в покое, какую религию они создадут? Каким завладеют народом? А если взять их с собой – узниками или спутниками – разве смогут они с Мимарой не сделаться их рабами?

И только теперь, как будто бы, сумел он оценить всю опасность карликового умишка. Разве можно ощущать себя свободным рядом с подобными созданиями? Как можно позволять себе оказываться ребенком, которого подталкивают в нужную сторону на каждом повороте?

Над этими вопросами он подолгу размышлял за истекшие годы. Даже по прошествии лет, в абстрактном виде они казались затруднительными. Да и разве могло быть иначе, если их постоянно поливала из своего колодца Эсменет.

Он, муж, отказавшийся от своей жены!

Однако, задавать себе такие вопросы в присутствии живых дуниан, значило показаться им еще более смертными.

Потому что они были, понял он. От его ответа зависело нечто большее, чем просто жизнь…

Он заставил себя  противопоставить эту пару, мальчика и мужчину, зернышку отвращения, внезапно проклюнувшемуся  в его груди. Всегда лучше, подсказала ему часть души, обозреть со всех сторон тех, кого тебе нужно убить.

Тени отступали, прижимаясь к рождавшему их солнцу. Поскольку дуниане сидели выше, старый колдун видел как линия, разделяющая тени и свет, наползает на них обоих. И если раньше они казались частью фундамента разрушенной башни, то теперь как бы разделились. Мальчик сидел, обнимая колени, в позе слишком беззаботной, чтобы не оказаться заранее продуманной. Выживший уселся на манер возницы, утомленного долгой дорогой – склонившись вперед, упершись локтями в колени. Его  шерстяная туника, казалось, поглощала падавший на неё свет без  остатка. Лицо его было исчерчено прямыми и изогнутыми шрамами, создававшими на коже случайную игру теней, подобную картине некого художника.

Оба они ответили на его взгляд  с преданностью, приличествовавшей собакам, ожидающим подачки. Два таких заброшенных и жалких существа, изборожденная шрамами жуть и юный калека, выброшенные жизнью на мель, расположенную на самой окраине мира… Довольно для того, чтобы вызвать в душе наблюдателя  легкое  сочувствие.

Он говорит…  он говорит такие добрые вещи, чтобы утешить меня…

Спектакль, старый волшебник понимал это. Их позы  и поведение не могли не оказаться наигранными, выбранными для того, чтобы увеличить шансы на сохранение жизни  – и на овладение ситуацией.

Он говорит, что вернётся один от моего семени, Сесватха –  Анасуримбор вернётся…

Может ли это оказаться случайным совпадением? Связанный с пророчеством сон, посетивший его на пороге Ишуаль, конечно, намекает на многое, да ещё будучи увиденным глазами короля королей? Тем более, утром того дня, когда ему предстоит решить участь Анасуримбора – чистокровного дунианина и сына самого Келлхуса!

– Да какая разница? – вскричала изумленная  Мимара. – Когда речь идет о самой судьбе мира, что может значить пара, – всего пара! – жалких сердец? И не все ли равно, если это именно ты отправишь их на смерть?

Старый колдун повернулся к спутнице, бросил на неё гневный взгляд…

Ему уже доводилось слышать эти слова. Потупившись, он сжал переносицу большим и указательным пальцем. Он буквально видел перед собой Наутцеру, сурового, хрупкого, едкого… вещавшего ему во тьме Атьерса: Полагаю, в таком случае ты скажешь – возможность того, что мы наблюдаем первые признаки возвращения Не-Бога, перевешивается реальностью – жизнью этого перебежчика. Заявишь, что возможность управлять Апокалипсисом не стоит дыхания глупца.

Теперь казалось, что всё началось именно с этого мгновения, давнего, состоявшегося годы и годы назад события, когда Завет поручил ему шпионить за Майтанетом – еще одним Анасуримбором. И с тех пор он постоянно жил в мире загадок, умопомрачительных и фатальных, предвещающих, в грубом приближении, гибель цивилизации…

Стоит ли удивляться тому, что многие прорицатели впали в безумие!

– Мимара – смилуйся … Прошу, умоляю тебя! Я не могу… убивать… так, мимоходом…

– Убивать он не может? – Вскричала та с деланым весельем. Вся фигура её, вся целиком, лучилась неодобрением. Пока он спал, в ней пробудилось нечто мрачное, безжалостное и далекое.

Нечто почти дунианское.

Невзирая на всю резкость её манер, он никогда не замечал в ней жестокости – до сего дня. В чем причина, в Оке, как она сказала? Или в опасении за весь мир? Или за ребенка, которого она носит?

– В конечном счете, убивают всех! – проговорила она. – И скольких  ты уже лишил жизни, гммм, добрый волшебник? Несколько дюжин? Или все-таки сотен? И где были тогда твои угрызения совести? Нангаэльцы, что застали нас на равнине,  и за  которыми ты погнался… почему ты убил их?

Видение улепетывающих всадников, подгонявших своих лошадей в клубах пыли.

–Ну… —начал он, было, и осекся.

– Чтобы они не помешали нашей миссии?

– Да,  –  вынужденно признался он, глянув на собственные ладони, и попытавшись представить себе все эти жизни…

– И ты еще колеблешься?

– Нет.

Он понял, что никогда не останавливал собственную руку. И никогда не затруднял себя оценкой. Не говоря уже о подсчете всех убитых им. Как может мир быть таким жестоким? Как?

– Акка … – проговорила она, обращаясь скорее к его взгляду, чем к нему самому.  – Акка …

Он заглянул ей в лицо, дрогнув от сходства Мимары с Эсменет. И в порядке очередного безумного откровения  понял, что именно она была той причиной, что заставила его принять миссию Наутцеры многие годы назад. Эсменет. Именно она  вынудила его рискнуть жизнью и душой Инрау – и проиграть.

– Такая… – говорила Мимара, – такая жизнь … это просто убожество. Предай их в руки судьбы, которой они избежали!

Эти губы. Он и представить себе не мог, чтобы эти губы предлагали убийство.

Кирри. Он нуждается в порции кирри.

Нетвердой рукой он потер лицо и бороду. – Я не имею на это…  права.

– Но они  уже прокляты! – Вскричала она. – Безвозвратно!

Наконец терпение отказало ему. Он обнаружил, что стоит на ногах и кричит.

– Как! И! Я!Сам!

Какое-то мгновение ему казалось, эта выходка остановит её, заставит её прикусить язык, с учетом последствий того, о чем она просит. Но если она и помедлила, то лишь по собственным причинам.

– В таком случае, –  промолвила она, беззаботно пожав плечами, –  тебе нечего терять.

Ради того, чтобы спасти мир.

И ребенка.

– Эмпитири аска! – закричала беременная, глядя то на Выжившего, то на мальчика с различной степенью ужаса и  ярости. – Эмпитиру паллос аска!

Спор, с самого начала происходивший в возбужденном тоне, переходил на пронзительные нотки. Выживший не мог понять слов,  но чувства от  него не укрылись. Она уговаривала старика вспомнить собственную миссию. Оба путника много претерпели, как  совместном путешествии, так и поодиночке, до него. Достаточно для того, чтобы требовать некоей платы – или уж по самой наименьшей мере – верности идее, приведшей их в подобную даль.

Их необходимо убить, требовала она, только так можно почтить всё то, чем они пожертвовали…

И тех, кого убили по дороге.

Старик начал ругаться  и топать ногами. Сердце заколотилось быстрее. Слезы затуманили глаза. Наконец, копя внутри себя волю к убийству, он повернулся к груде обломков, среди которых сидели Выживший  и мальчик.

– Не следует ли тебе вмешаться? – спросил мальчик.

– Нет.

– Но ты сам говорил, что она сильнее.

– Да. Но при всем том, что она претерпела, милосердие остается самым главным её инстинктом.

Седобородый колдун, кожа которого потемнела от грязи, стоя кутался в плащ из потрепанных шкур, глядя на них обоих с откровенной нерешительностью.

– Значит, в конечном счете, она слаба.

– Она рождена в миру.

Нечто, какая-то увечная свирепость, вызревала в груди старика…

После того, как братья отразили первый натиск Визжащих, они вскрыли черепа этих тварей. Дуниане постарались захватить пленников, ради допроса и исследования. Нейропункторы скоро поняли, что Визжащие не являются созданиями природы. Как и у самих дуниан, их нейроанатомия несла на себе все отпечатки искусственного вмешательства: некоторые доли мозга были увеличены  за счет соседних, ветви мириад соединений Причины образовывали конфигурации, чуждые любым другим земным тварям. Структуры, рождавшие боль во всех животных, от ящериц до волков, в психике Визжащих рождали лишь похоть. Они не знали сочувствия, совести, стыда, желания общаться…

Опять же, как дуниане.

Однако, существовали  и различия, во всем столь же драматические, как и моменты сходства, только более сложные для обнаружения благодаря структурным тонкостям. Среди всех областей мозга известных нейропунктуре, труднее всего было исследовать и картографировать области внешней коры, особенно те, которые теснились друг к другу за лбом. После всех столетий, ушедших на создание карт мозгов дефективных индивидуумов, Братья осознали, что области эти представляют собой лишь внешнее выражение куда более крупного механизма, огромной сети, наброшенной поверх более глубоких и примитивных трактов. Причина. Причина пропитывала череп через органы чувств, стекала водопадами, разливавшимися в притоки, для того лишь, чтобы вновь соединиться и распутаться. По каналам поверхностным и глубинным, Причина перетекала и вливалась в сплетение, которое можно было уподобить только болоту, расщеплялась на незаметные вихри и водовороты, течения, струящиеся по внутренней поверхности черепа, прежде чем вновь слиться вместе, образуя целые каскады.

Первые нейропункторы  называли эту структуру Слиянием. Она являлась – с их точки зрения – основным источником и величайшим вызовом, ибо представляла собой ничто иное, как душу, свет, которому они придавали всё более и более ослепительное сверкание по прошествии каждого следующего поколения. Слияние образовывало структуру, отличавшую самых отсталых дегенератов от животных. У Визжащих её не было. Причина циркулировала в них ручьями, притоками и реками не касаясь света души.

И Братья поняли, что твари эти были порождениями тьмы. Предельной  тьмы. Никакое Небо не обитало внутри их черепов. Ни одна мысль не посещала эти недра.

И, в чем-то повторяя дуниан, Визжащие на самом деле  представляли собой их противоположность: расу, идеальным образом соответствующую тьме, явившейся раньше. Если дуниане стремились к бесконечности, Визжащие воплощали собою ноль.

Этот старик, который собирается убить их, Выживший  знал это, обитал в каком-то промежуточном сумраке. Женщина вливала свою Причину в чашу его черепа, в котором она бурлила и кружила, прежде чем истечь в болото его души. Которое в данный момент готовилось излиться наружу, превратившись в деяние.

Старик уронил подбородок на грудь, сминая неопрятную белую бороду. И заговорил так же, как говорили Поющие: слова его сверкали светом, голос исходил не изо рта, но от пределов окрестностей. Он, на мгновение зажмурился, чтобы глаза его не слезились. Но теперь, уже открытые,  они полыхали как два Гвоздя Небес.

…  ирсиуррима таси киллию плюир  …

– Прижмись ко мне, – приказал ребенку Выживший. – Изобрази любовь и ужас.

Мальчик исполнил приказ.

Так стояли они, покрытый шрамами урод и ребенок с рукой-клешней, скрученные магией и беспомощные. Старик медлил, неопрятный и неухоженный… кожура, обернутая вокруг сияющей мощи.

Выживший удивился тому, что этот свет может отбрасывать тени  даже при полном солнечном свете. Мальчик изобразил испуганный крик.

Беременная женщина ждала, поддерживая живот правой рукой. Глядя на неё, Выживший слышал сердцебиения – и уже рожденного и не ещё родившегося …

Наконец, она вскрикнула.