Текст книги "Свободный мир (СИ)"

Автор книги: Полина Кулагина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Ночью во внешнем городе могло бы быть совершенно темно, если бы не слабый свет, который давали маленькие фонари у самой земли. В воздухе настолько пахло цитрусами и свежескошенной травой, что даже Эмри, раздавленная свалившимися на неё проблемами, готова была поддаться лживому очарованию Третьего сектора. Сектор, вложивший в уничтожение собственной экологии больше, чем любой другой, на самом западном крае Восточно-Европейской равнины имитировал рай на Земле. Это мнимое благолепие раздражало её прежде, но в тот день Эмри не хотелось думать о том, насколько оно неэтично. Она пролила уже все свои слёзы, и на душе у неё было внезапно пусто.

Они медленно и молча шли по дорожке, не касаясь друг друга, но при этом держась рядом. Гений на ходу ел приготовленный Эмри пирог, а ей кусок в горло не лез. Это было как нельзя более гротескно, зато такой ужин вполне отражал всю суть их отношений. Если могло быть что-то не по-человечески, не так, как это должно быть, то оно обязательно именно так и было между ними.

И как ни странно, теперь, восемнадцать лет спустя, когда у них уже не было необходимости бесконечно оглядываться на эту правильность, достичь которой они всё равно так никогда и не могли, они были ещё большими детьми, чем тогда. Неужели хотя бы одному взрослому человеку могло прийти в голову есть домашний ужин на улице, на ходу, да ещё и с сервизной фарфоровой тарелки девятнадцатого века? Неужели Эмри потакала ему?

Они уже практически подошли к западному входу в корпорацию, когда Гений доел оба своих куска. Эмри протянула ему свою тарелку и забрала пустую.

– Так что всё-таки случилось? – спросил он, остановившись и поставив врученную ему тарелку на высокий борт бассейна, последнего препятствия, которое им оставалось миновать перед входом в корпорацию.

Эмри молчала, но теперь она была спокойна. Она смотрела на него ужасно грустно и внимательно.

– Ты ведь о чём-то хотела попросить меня.

Эмри кивнула и подошла чуть ближе.

– Я обещаю рассказать тебе всё в своё время, хорошо? – спросила она, заглянув ему в глаза.

– Но как я могу помочь тебе, если ты ничего мне не рассказываешь? – удивился Гений.

Эмри сказала ещё тише:

– Я не знаю, просто не знаю, как ты на это отреагируешь. Пожалуйста, просто пойми меня.

Он посмотрел на неё с ещё большим недоумением.

– Это насчёт той девочки, – словно с трудом сказала она, – насчёт Анны.

– И что же? – спросил он, абсолютно не понимая, о какой девочке она говорит.

– Она моя дочь.

Эмри отступила назад, так что её лицо оказалось в тени. Гений по-прежнему не понимал, что происходит.

– Подожди, какая девочка? – спросил он, подосадовав на собственную недогадливость.

– Она была утром вместе с Роулсом.

Он, кажется, начал что-то понимать. Правда, вряд ли Гений назвал бы переводчицу Роулса девочкой. Но он по-прежнему не понимал ни того, почему её появление вызвало у Эмри такую реакцию, ни того, почему её дочь оказалась в делегации, ни даже того, что бы Эмри могла попросить у него в связи с этим. У Гения был стойкое впечатление, что от него что-то скрывают.

– Сколько ей лет? – спросил он, не придумав ничего лучше.

– Семнадцать.

– Ты хочешь сказать… – начал было он, но осёкся.

Эмри, кажется, поняла, что он хотел узнать, но это испугало её настолько, что она немедленно принялась говорить сама:

– Я хочу сказать, что Роулс вывез её из сектора без моего разрешения. Я не знаю зачем, но знаю, что пока она с ним и пока она здесь, она в опасности. Пожалуйста, ты должен срочно заставить его отправить мою дочь домой. Я прошу, я умоляю тебя.

– Эмри, но… – он запнулся, – я сделаю то, о чём ты меня просишь, но я не понимаю, почему ты не можешь сказать Роулсу об этом сама. Она же твоя дочь.

Эмри молчала, но он готов был ждать её ответа.

– Она отказывается говорить со мной, – сказала Эмри наконец, – она обижена на меня. Роулс меня не слушает. Так что её надо заставить. Она несовершеннолетняя.

– Но зачем он привёз её? – от непонимания Гению было абсолютно не по себе.

– Я не знаю, клянусь тебе, мне очень страшно, – ответила она и сделала шаг, на этот раз ему навстречу, практически упав в раскрытые объятия.

Он забыл о том, что ему надо было срочно возвращаться к делам. Они стояли, обнявшись, у самого края внешнего города: две затерявшиеся в зелени маленькие букашки, которых жизнь только и ищет возможности раздавить.

Гений никогда не чувствовал себя таким слабым и потерянным и вместе с тем никогда не чувствовал такой решимости это изменить.

– Позвоним Роулсу прямо сейчас.

– В час ночи? – спросила Эмри.

– Почему бы и нет. Пойдём, – он выпустил Эмри из рук и забрал тарелку с бортика бассейна.

– Но ведь уже поздно для звонков, – слабо возразила она.

Гений доел последний кусок пирога и улыбнулся ей.

– Ты права. Пойдём лучше встретимся с ним лично.

Это показалось Эмри настолько безумным, что и она тоже улыбнулась.

– Знаешь, чего мне хочется? – спросила она, уже менее подавленно.

– Чего?

Вместо ответа она размахнулась и запустила тарелку в стену корпорации. Тонкий прозрачный фарфор, за который она когда-то отдала целое состояние, красиво разлетелся на мелкие кусочки, встретившись на своём пути с непреодолимым препятствием в виде монолитной стены.

XVII

Джил встретила Гения случайно: в четыре часа утра они столкнулись в одном из баров корпорации. Джил только что взяла оттуда кофе, а Гений намеревался смешать что-нибудь более сильное. Для него это была уже вторая ночь без сна, поэтому у него было смутное ощущение нереальности происходящего, лёгкая тошнота и лицо, на котором написано неизвестное простым смертным блаженство.

Джил тоже выглядела уставшей, но гораздо меньше: весь вечер и почти уже всю ночь она провела за очередным просмотром эпизодов не слишком увлекательной жизни Эс. И так и не нашла, несмотря на все свои усилия, того, что её интересовало. Если Джим Роулс не захотел отвечать ей, как Эс связан с комитетом, она была твёрдо намерена узнать это и без него.

– Что ты здесь делаешь? – спросил её Гений, забрасывая в автомат таблетки.

– Готовлюсь сопровождать экспертов, – соврала она.

– По поводу экспертов: где Роулс? И где его переводчица?

– А, ты не знаешь, – сказала Джил, зевнув, – он улетел во Второй сектор до вечера. По поводу переводчицы: не знаю. Вряд ли она ему там понадобится. Вряд ли она ему вообще где-то понадобится. А что?

Джил внимательно посмотрела на него, словно пытаясь понять, к чему он клонит. Неужели он догадался обо всём и без неё?

– Да у меня есть к нему одно дело, очень важное.

– Очень интересно, – Джил поставила свой стакан на стойку, – и прямо за моей спиной. Рассказывай.

– Ну, я не знаю, с чего начать, – сказал он, глотнув мутноватую воду из своего стакана. – В общем, у меня теперь есть дочь.

Джил порадовалась тому, что не успела отпить кофе.

– А я смотрю, твоя личная жизнь развивается с четвёртой космической скоростью.

– Ты можешь хотя бы сейчас не шутить? – попросил он.

– Да я сама серьёзность, – сказала она, подумав, что у Эмри, видимо, нет совсем никакой совести.

– Эта переводчица – моя дочь, – продолжил он.

Джил покачала головой.

– Когда у тебя день рождения? – спросила она задумчиво.

– А что? – Гений нахмурился.

– Да так, хочу подарить тебе зеркало. И ещё: ты знаешь, что такое детская энциклопедия? Вот там есть очень интересная глава про законы Менделя, почитай.

– Очень смешно, – сказал он, хотя шутку абсолютно не оценил. Он не стал говорить Джил, что если её представления об управлении находятся на уровне восемнадцатого века, то познания в генетике застряли на уровне первобытнообщинного строя. – Ты, я так понимаю, намекаешь на то, что она тёмная брюнетка, а мы с Эмри нет. Ну, такое случается. И с довольно высокой вероятностью.

«Я намекаю на то, что ты слепой идиот», – подумала Джил, но вслух говорить этого, конечно, не стала.

– Да в чём дело? – раздражённо спросил он.

Джил сделала такое лицо, как будто только что съела лимон целиком.

– Что даёт тебе основания считать её своей дочерью? Уж не Эмри ли тебе это сказала? Позволь я побуду голосом твоего здравого смысла, раз уж у тебя его нет.

– Вообще-то я не собирался обсуждать это с тобой, – не очень уверенно сказал ей Гений, но тут же продолжил: – Её дочери семнадцать лет. Мы расстались восемнадцать лет назад. Ты, конечно, можешь сказать, что это ещё ничего не доказывает. Но ты её не знаешь. Да и даже если бы на её месте был любой другой человек, другая женщина, что могло бы заставить её завести ребёнка с кем-то ещё, кого она вряд ли успела бы хорошо узнать? Какие причины могут к этому подтолкнуть, а, Джил?

«Да откуда я знаю, какие причины заставляют женщин заводить детей от мужчин, которых они знают от силы пару недель», – устало подумала Джил. Она решила, что её мозг недостаточно извращён и слишком утомлён для таких построений.

– Какие угодно, – ответила она, решив не спорить слишком уж яростно.

Джил подумала о том, что, может, лучше и не расстраивать его рассказами о том, что мир жесток, несправедлив и в нём нет почти ничего хорошего. Она уже давно смирилась с тем, что Гений живёт в какой-то параллельной реальности и радовалась только тому, что в своё время догадалась не рассказать ему правду про Эс. Чем больше она узнавала Гения, тем больше убеждалась в том, что ничего хорошего из этого бы не вышло. Под хорошим она, конечно, имела в виду хотя бы разрыв отношений с Эмри и справедливое отношение к Эс. Воображение Джил рисовало ей и более приятные садистские варианты, но она старалась не слишком уж летать в облаках. У Джил было очень сильное подозрение, что в реальности всё вышло бы куда более досадно: Эмри устроила бы истерику, и Гений очень даже мог пойти у неё на поводу.

Но Джил уже давно всё решила: она понимала, что оттягивать финал этой отвратительной драмы нельзя. Да и честно сказать, её до смерти утомила эта слащавая парочка, словно сошедшая с рекламных баннеров, – Эмри и Эс. Последнее время она как будто смотрела жутко неинтересный сериал про то, как Эс ухаживает за девушкой, женится на ней, они покупают один дом, потом другой, побольше, заводят собаку и выращивают детей, периодически участвуя в бессмысленной болтовне в комитете, споря о том, какой сорт сыра вкуснее и куда поехать на выходных. Джил психовала от нудной бессмысленности их существования: она всё не могла добраться до того куска, в котором Эс становится секретным агентом.

Джил немного даже понимала Гения: неудивительно, что он игнорировал реальную жизнь. Посмотрев зубодробительно скучную историю жизни бывшего любовника, она решила, что тоже по возможности будет её игнорировать. Джил чувствовала себя так, будто случайно подсмотрела фильм с возрастным ограничением 30+ и тем самым сломала себе психику. Душа компании, никогда не унывающий Эс, борец за справедливость, умело притворяющийся кем угодно, оказался таким скучным посредственным буржуа, что Джил подумала: смертным приговором она окажет ему огромную услугу.

– Раз уж мы встретились, – сказала она, решив не упустить своего шанса, – хочу сказать тебе, что, когда все вы будете на похоронах моего отца сегодня, я лично зайду в камеру к Эс и застрелю его. Ты же ничего не имеешь против?

– А что за спешка? – поинтересовался Гений, наливающий себе второй стакан подозрительно выглядящей химической смеси. – Это как-то нецивилизованно. Об этом стоит хотя бы сообщить ему заранее, да и вообще комитет тоже надо поставить в известность. Вдруг это вызовет их недовольство.

– Знаешь что? – всё с прежней задумчивостью в голосе откликнулась Джил. – Ты сам слышал, что комитету плевать на него. И ты сам сказал мне, что я могу сделать с ним всё, что мне угодно. Так что скажи спасибо за то, что я поставила в известность тебя. И за то, что смерть его будет лёгкой и мгновенной.

– Ну, я погорячился, когда это сказал, – Гений пожал плечами. – Пусть пока посидит в камере. Может, когда-нибудь у меня дойдут руки и я восстановлю его внешнюю память…

Джил это привело в ярость. Больше всего ей хотелось как будто ненароком опрокинуть на него свой стаканчик с кофе. Но она сдержалась, выдавив вместо этого принуждённую улыбку.

– Ты отказываешься от своих обещаний? Я правильно понимаю?

Гений посмотрел на неё с усталостью человека, не спавшего двое суток.

– Да успокойся ты уже, Джил. Что, неужели это так горит?

– Да, горит. Я не хочу, чтоб убийца моего отца избежал правосудия. Я требую, чтобы ты выполнил своё обещание. Что ты за глава сектора, если не держишь своего слова? Это вот так же ты собираешься держать своё слово насчёт передачи прав собственности мне?

Джил начала порядком действовать ему на нервы.

– Да к чёрту твоего Эс. Делай ты что хочешь с ним. Это сейчас наименьшая из всех моих проблем.

– Так-то лучше.

Ему показалось, что Джил посмотрела на него сверху вниз, хотя из-за разницы в росте это, пожалуй, было бы затруднительно.

– И ты бы хоть кого-то из своих сотрудников освободил. Тебе надо поспать хотя бы несколько часов, – сказала она уже мягче, практически заботливо. – Хочешь, я прослежу, чтоб ничего не произошло?

Гений подумал о том, что, несмотря на всё существующее между ними недоверие, рано или поздно он вынужден будет с ней согласиться. Хотя бы потому, что он не может не спать вечно.

– Спасибо, Джил, – сказал он, – но пока я ещё в состоянии работать сам. И есть ещё одна очень серьёзная проблема, которую я тоже должен решить сам.

Расставшись, они пошли в противоположные стороны.

«Какую же наглость надо иметь, – с нескрываемым раздражением думала Джил, – ну ладно бы притащить в сектор его ребёнка, чтобы манипулировать с его помощью. Но это… Это за гранью добра и зла».

– Мы кое-что нашли, Джил, – сказал ей её советник вместо приветствия. Она уже настолько к этому привыкла, что даже не стала ничего комментировать, а молча прошла к монитору.

– Что это? – спросила она, глядя на рябь, бегущую по экрану.

– То, что ты искала, видимо. Зашифрованный сегмент памяти.

– То есть я не могу узнать, что на нём? – она развернулась в кресле на сто восемьдесят градусов и посмотрела на советника и двух других сонных, растерянных сотрудниц.

– Мы сделаем всё возможное. Но тут нужны технические специалисты. Хорошие технические специалисты. А возможно, фрагмент и просто затёрт.

XVIII

«Со всем возможным уважением к территориальной целостности государств, государств больше нет. Мы стыдливо умалчиваем об этой новой реальности, так, как будто она – не то, что мы создали своими руками, а нечто, мало зависевшее от решений обществ и правительств, которые должны были защищать интересы этих обществ. И это малодушие. Или возможно, у уважаемой комиссии найдётся другое слово, которым можно это назвать?

Мы говорим о корпорациях так, как будто это частные лавочки, торгующие фермерскими овощами; так, будто в две тысячи шестьдесят первом году мы можем просто закрыть на них глаза и жить, не замечая их.

Мы говорим о свободе слова, но она становится всё более тяжёлым выбором. Легко и приятно говорить правду, когда за эту правду тебе не придётся расплатиться собственным благополучием.

Мы говорим о корпоративной этике так, будто безнадёжно застряли в две тысячи первом году, когда работа в корпорациях была вопросом выбора. Не выбора между выживанием и сытостью, а тем, что действительно можно было бы считать свободным выбором, основанным на убеждениях.

Только задумайтесь: какой всё это цинизм. Вчерашние выпускники школ сдают экзамен, дающий право получить образование в корпорации. Вчерашние выпускники должны сказать речь о перспективных направлениях развития, о том, где они видят родную корпорацию через двадцать лет. Вы видите здесь свободный выбор? Я – да. Я могу выбрать между MJ, активно пожирающей конкурентов, пока правительство закрывает на это глаза, и теми, кого MJ сожрёт в ближайшее десятилетие. И конечно, со всем уважением к свободе и открытости мира и остальным клише, которыми нас кормят правительства, я могу выбрать для работы любую другую корпорацию в любой точке свободного и открытого мира. И да, сдав этот экзамен, я, со всем уважением к окружающему меня лицемерию, смогу быть делегирована в качестве эксперта в Комитет по этике, если, конечно, когда-либо удостоюсь такой чести.

Что ж, моя речь будет очень лестной для корпорации, потому что будущее им понравится. И не очень лестной для уважаемых представителей комитета, присутствующих здесь сегодня.

Моя речь будет неудобной для всех, но задумайтесь: корпорации тратят миллионы на то, чтобы услышать правду от экспертов за наглухо закрытыми дверями. От тех самых международных экспертов, которые советуют СЕО корпораций, что им покупать, за сколько и как этим распоряжаться. Но правда не должна быть товаром, доступным избранным. Нельзя говорить одно главам корпораций, а другое – всем остальным.

Я начну с того, что же такое государство, что оно должно обеспечивать своим гражданам и чего оно должно требовать от каждого из них.

Если не играть словами, чем должен, наверно, был бы заняться Комитет по этике, а никак не я, государства должны представлять интересы общества, должны самостоятельно обеспечивать порядок на своей территории, обеспечивать поддержкой тех, кто сам не в состоянии это сделать, должны охранять границы и собирать налоги.

Вероятно, если бы комитет рискнул дать определение государству, мы не были бы сейчас там, где мы находимся, мы бы не стали отрицать очевидного. Нам не было бы никакой нужды повторять без конца, снова и снова: «Со всем уважением…» У меня нет никакого уважения к территориальной целостности государств, потому что самих государств уже давно нет.

Я вижу, как вы в очередной раз меняетесь в лице, услышав это. Но послушайте, разве свободный мир может существовать без свободы говорить глупости?

Разве не должно у государства быть границ? Тогда почему нынешние наши границы с другими государствами либо открыты, либо охраняются частными компаниями? И мы все знаем, что это за компании. Вы даже не сможете списать это на национальную специфику, поскольку то же самое мы наблюдаем по всему миру за редкими исключениями.

Разве не должно государство собирать налоги? Так почему нашему правительству не пришло в голову вместо того, чтоб давать MJ очередные льготы, сделать налог с её деятельности действительно разумным. Предвосхищая вопросы: ноль целых пять десятых процента с прибыли – это не просто неразумно, это убийственно. Я знаю, прекрасно знаю, чем прикрываются сторонники низкого налогообложения для технологических компаний: нашим вечным отставанием. Но и это неправда. MJ – одна из ведущих технологических компаний мира. Ещё несколько лет, и во всех новостях мы услышим о необходимости поддержания лидерства на рынке. Никто давно не стесняется никаких оправданий. Нам впаривают любую чушь, а мы с радостью в неё верим.

Разве не должно государство самостоятельно заботиться о том, чтобы пожилые люди были обеспечены всем необходимым? Никого из нас не должно интересовать, где государства берут на это деньги. Перекладывать эту заботу на плечи частных компаний безответственно, и неважно, сколько процентов от всего населения составляют пенсионеры. И пусть пока правительства радуются столь остроумному выходу из сложившейся ситуации, платить за их ошибки придётся гражданам, которые их выбрали и которых они, может быть сами о том не догадываясь, предали. Не до смеха политикам станет в тот момент, когда корпорации с молчаливого согласия обществ и государств избавятся от менее удачливых конкурентов. Они смогут делать с социальными гарантиями всё что захотят. И я думаю, у уважаемых представителей корпорации MJ есть далекоидущие планы на этот счёт, не так ли?

Разве не должны государства следить за опасными разработками? Почему же они так беспечно поверили в то, что Комитет по этике и другие международные организации могут сделать для этого больше, чем они сами? Почему они закрывают глаза на опасности, связанные с внешней памятью? Не то чтоб я верила в возможность создания технологии, позволяющей управлять людьми на расстоянии, которой нас пугают всю мою сознательную жизнь, но есть, в конце концов, множество других опасностей интеграции внешней и биологической памяти. Мы лишены выбора, использовать внешнюю память или нет, поскольку, отказавшись от её использования, мы окажемся не только менее конкурентоспособны, чем люди, её использующие, – мы окажемся отрезаны от взаимодействия с другими. Окажемся в одиночестве. Можно ли это назвать свободой выбора? Разве что в каком-то очень неправильном, извращённом смысле.

Можно сказать, что государства просто ещё не представляют себе, как справляться с такими новыми и неясными угрозами, как интегрированная память. Но постойте, что вы скажете о вполне привычном нам ядерном оружии? Со всем уважением, мы делаем вид, что ничего не изменилось, но скажите мне, кто как следует контролирует территории, свободные от ядерного оружия? Кто в две тысячи шестьдесят первом году обслуживает спутники и другие космические объекты?

Мы упиваемся миром, не нарушавшимся последние девять лет. Но не преждевременно ли? Что такое Комитет по этике, не имеющий фактически никаких полномочий? Что это за мировой арбитр, который полагается исключительно на милость корпораций, делегирующих туда своих лучших лжецов? Кто послушает комитет, начнись где-нибудь война? Я не говорю про ООН, я даже не упоминаю правительства: они больше ничего не решают.

Если вы думаете, что я клоню к тому, что все мы обречены… Что ж, к этому я и клоню. И всё же я считаю нужным обратиться в первую очередь к комитету: у вас не только есть редкая возможность, вы просто обязаны призвать корпорации к ответственности. Вы обязаны использовать все средства, имеющиеся в вашем арсенале. Вы обязаны хитрить, угрожать, а иногда даже исполнять свои угрозы, чтобы заставить корпорации не вести себя так, как будто всё, что им принадлежит – их безусловная частная собственность. Это больше не так. И вы, уважаемый комитет, должны сделать так, чтобы корпорации управляли миром, а не эксплуатировали его.

Странно? Нелогично? Сегодня я бросила столько камней в корпорации, я демонизировала их, я вылила на них всё порицание, накопившееся у меня за мою сознательную жизнь, что теперь вы сидите и думаете, что я, должно быть, начисто лишена логики. Что ж, не я создавала этот мир. Лично я бы предпочла вернуться в начало двадцать первого века. Да, я хотела бы жить в мире несовершенных, коррумпированных, но сильных государств. Но ведь я, как и вы все отдельно взятые, лишена выбора. Мы имеем то, что имеем, и мы не можем это игнорировать. Мы не можем повернуть историю вспять, но можем изменить мир так, чтобы жизнь в нём не превратилась в ад.

Корпорации должны полномасштабно осуществлять все те функции, от которых государства отказались, а не только те, которые им выгодно осуществлять. У нас нет никакой иной возможности улучшить ситуацию.

Я не виню корпорации в их жадности: они созданы для того, чтобы получать прибыль. Я также не виню правительства в их слабости: их падение – следствие изменений в общественном мнении, происходивших последние два десятилетия. Всё в мире происходит по какой-то причине. И по той причине, что мир – на грани краха, мы и должны теперь действовать.

Мы не должны покупаться на сказки о том, что корпорациям невыгодно друг с другом воевать, потому что они заинтересованы в поддержании стабильных торговых отношений друг с другом. Что, в конце концов, может быть глупее? Отдельным корпорациям, напротив, выгодны маленькие войны. И все вы прекрасно знаете, что любая корпорация, рассматривающая себя как частное предприятие, будет в первую очередь думать не о мире во всём мире, совсем нет.

И, зная обо всех нависших над нами угрозах, разве не становимся все мы преступниками, осознанно бездействующими? Я поясню, кого я имею в виду: я имею в виду каждого, кто хоть как-то связан с корпорацией. Да, я готова назвать преступником каждого сотрудника каждой корпорации мира. И то же самое я могу сказать про каждого, кто работает в комитете: пока вы бездействуете, вы совершаете преступление против человечества.

Может возникнуть вопрос: почему я обо всём этом говорю? Я просто не могла упустить уникального шанса: редко на вступительной речи присутствуют сразу трое экспертов комитета, да ещё и представитель корпорации по фамилии Меженов. Вероятно, я злоупотребила вашим временем, многократно превысив лимит на выступление и совершенно отклонившись от темы, но, поскольку никто меня не остановил, я сказала всё, что думала, выступая здесь и сейчас, в одном из залов нового здания корпорации. Я сказала это, поскольку нет больше никакой корпоративной этики. Есть только свобода и несвобода. И я сделала свой выбор между тем и другим».

Её «спасибо за внимание» никто как будто не услышал. Эмри, откинув со лба волосы и не дождавшись ни вопросов, ни разрешения покинуть зал, вышла сама.

Молчание висело ещё секунд десять.

– Каково, а? – Мелджен обвёл взглядом остальных членов комиссии. – Не каждый день нас называют преступниками люди, которые претендуют на работу в корпорации.

– Да уж, – Роулс не смог сдержать улыбку, – всё бывает в первый раз, а, Мел?

Мелджен рассмеялся.

– Ну, я готов проголосовать. Не дожидаясь обсуждения, – сказал он.

Многие из тех, кто сидел в комиссии, подняли глаза впервые за долгое время.

– Да что вы все так на меня смотрите? У нас в стране, напоминаю, полная свобода слова, а выступление было феерическим. Нам нужны такие люди в отделе маркетинга. У девушки богатое воображение. Ну, может быть, самую чуточку она хватила через край, это да. Но мне понравилась идея передать всю власть корпорациям, отличная идея.

На этот раз ему не пришлось смеяться в одиночестве. Мелджен сидел рядом со своим близким приятелем Джимом Роулсом и отпускал шутки на сколь угодно скользкие темы, не догадываясь о том, что через какие-нибудь семь лет Джим станет главой Комитета по этике, а сам он совсем скоро, гораздо скорее, чем можно было предположить, возглавит Третий сектор, который к тому времени перестанет быть тайной. Как перестанут быть тайной и другие сектора. И если бы в тот день им сказали, что границы крупнейших секторов захлопнутся спустя пару месяцев, они бы решили, что над ними пытаются глупо пошутить. Этого, конечно, не ожидали ни они, ни Эмри, так смело и безрассудно лишившая себя шанса построить карьеру в MJ.

Стоял февраль 2061 года. До ядерного инцидента оставалось двадцать три дня.

XIX

Она сидела посреди того же самого кажущегося ей теперь маленьким зала рядом с другими экспертами комитета и слушала монотонную речь одного из заместителей Мелджена. Ночь, проведённая в кресле, не лучшим образом отразилась на самочувствии Эмри: она чувствовала себя абсолютно разбитой, но даже это было лучше, чем лежать одной в спальне, опасаясь будущего, думая о том, где теперь её дочь и что на уме у Роулса. В кабинете Гения она смогла хотя бы ненадолго сомкнуть глаза.

Во что она превратилась с того момента, когда выступила в этом зале с речью? Точнее говоря, что от неё осталось? Иногда Эмри казалось, что она столь многому пошла на уступки, лишь бы соответствовать той себе, которую она представляла, выступая здесь в тот февральский день. Другая, семнадцатилетняя Эмри, готовая на всё для защиты свободного мира, с какой глупой искренностью она верила в то, что это «всё» ограничится только годами работы в комитете. Жертва, которую она принесла, оказалась несоизмеримо больше, и Эмри уже не была уверена в том, что, знай она своё будущее, она сказала бы тогда всё то же самое.

Теперь, когда её близкие были в опасности, она практически лишилась страха и вместе с ним боялась утратить осторожность, необходимую для их спасения. Она уже знала, что её дочери нет в секторе, но всё же без конца оглядывалась, надеясь увидеть её в толпе. Время от времени она бросала взгляд на Гения, сидящего в первом ряду. Десяток мест слева и справа от него пустовали, и Эмри не могла понять, какие чувства у неё это вызывает. Мелджен, в друзьях у которого были чуть ли не все богатейшие люди мира, не удостоился даже того, чтоб его единственная дочь пришла с ним попрощаться. Эмри, конечно, понимала, что людей в зале было бы гораздо больше, если б не иррациональный страх перед А-17, но всё же. Это были точно не похороны её мечты.

Но всё это было совершенно неважно. Эмри не понимала, в чём заключается план Роулса по спасению Эс, она даже начала сомневаться в том, что у него вообще есть план. Джим отказался обсуждать с ней эту тему, но зачем-то привёз в сектор Анну, как будто не догадываясь о том, в каком свете та увидит происходящее. Последнее и причиняло Эмри невыносимую боль: её дочь, с которой она всегда была всегда так близка, считала своего отца героем, а её…

Эмри даже не знала наверняка, что думает о ней её дочь. Но по тому, что та категорически отказалась с ней говорить, она примерно догадывалась: Анна уверена, что Эс в тюрьме из-за её предательства. Джим не смог её переубедить или… он даже не пытался?

В любом случае для Эмри это было почти так же тяжело, как то, что оба они находились в опасности. И возможно, Анна, втянутая во всю эту историю, была даже в большей опасности, чем Эс.

В последнем, впрочем, Эмри ошибалась. В тот самый момент, когда она сидела в зале, предаваясь мрачным мыслям, Джил, как следует подготовившись, направлялась в камеру Эс, чтобы привести приговор в исполнение. Точнее говоря, никакого приговора не было, но Джил совсем не намеревалась ждать очередного перепада настроения Гения, чтобы воспользоваться данным ей правом. Кроме того, она не доверяла Роулсу и подозревала, что он придумал что-то, чтобы освободить Эс, при этом оказавшись как бы ни при чём.

– Доброе утро, – сказала Джил, не сумев скрыть торжества в голосе.

Эс даже не посмотрел на неё. Он сидел, уставившись в одну точку перед собой и что-то повторяя шёпотом. Она не была уверена в том, что он вообще её заметил.

Джил в отличие от своего отца не была жестока, но созерцание того ничтожества, в которое Эс превратился за несколько дней без внешней памяти, не могло её не радовать.

Джил вздохнула и потянулась к кобуре. В этот момент он, конечно, перестал её игнорировать.

– Последнее желание, – сказал он по-английски. Потом ещё помолчал и повторил то же самое.

– А ты разве не слышал, что в Третьем секторе не практикуется последнее желание? – спросила его Джил. – Ты же был специалистом по региону, дорогой мой.

– Последнее желание, – сказал он всё с той же ровной интонацией. – Я заплачу.

Джил рассмеялась. Она понимала, что он забыл большую часть слов даже на родном языке, но это предложение её заинтриговало.