355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Полина Федорова » Дороже титулов и злата » Текст книги (страница 1)
Дороже титулов и злата
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 14:17

Текст книги "Дороже титулов и злата"


Автор книги: Полина Федорова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Полина Федорова
Дороже титулов и злата

1

– …батюшка, она же рудая, да еще и в конопушках. Неужели вы хотите, чтобы внуки ваши уродились, как рыжики на лесной полянке? Не люба она мне. Помилосердствуйте, батюшка.

– Цыть, дурья твоя башка. Тебе с ее лица воду не пить. С такими капиталами и кикимору в супружницы взять можно. А Груша девка справная, грех жаловаться. Со временем стерпится – слюбится…

– Слюбится… Как ее полюбишь такую стерлядку, у нее же в теле одни углы…

– Замолкни, срамник, о том ли печалиться надо? Войдет в возраст – округлится. А тебе о будущем коммерции нашей следует побеспокоиться…

Эту тихую перебранку невольно подслушала Аграфена, когда подошла к полуоткрытым дверям небольшой зальцы. Четверть часа назад к ней в комнату поспешно, но, не нарушая важности плавных движений, вошла тетушка Олимпиада Фоминична и недовольно поджала губы, увидев, что племянница устроилась на диване с книжкой в руках, подобрав под себя ноги.

– Грушенька, сколь раз тебе говорить, не пристало девице на выданье так себя конфузить. Убери немедля ноги с канапеи. И хватит читать! Вся жизнь у тебя уткнувшись в книжку проходит, так ведь и состаришься в грезах, а натуральная жизнь, она вон в двери стучится.

Аграфена нехотя оторвалась от романа и отсутствующим взглядом посмотрела на тетушку:

– Какая натуральная жизнь? Кто стучится?

– Опекун твой Петр Егорович Маслеников с сыночком пожаловали, в зале тебя дожидают. По всему видать, разговор сурьезный имеют. Торжественные такие оба, расфранченные.

Груша живо вскочила с дивана и заметалась по комнате.

– Петр Егорович с Митяней! Господи! А я совсем не прибрана. Настя! – громко позвала она, метнулась к столу, где стоял бронзовый колокольчик, и неистово зазвонила. – Скорее! Где же платье мое любимое… то, зеленое, или нет, может, лучше палевое? И прическа, прическа, тетушка, у меня как? Локоны подвить? Или, может, по-другому волосы убрать…

Свою долю суматохи внесла вбежавшая в комнату запыхавшаяся горничная Настя. Общими усилиями «домашняя» Груша преобразилась в Грушу «для визитов». С явным удовлетворением взирала купеческая дочь Аграфена Ниловна Гордеева на свое отражение в трюмо. С не меньшим удовольствием из глубины зеркала глядела на нее среднего роста тоненькая, как молодая березка, девушка в батистовом платьице и легкой кисейной шальке-канзу поверх него. Молочная белая кожа, пышные кудри, уложенные в модную прическу, вот только легкая россыпь веснушек на аккуратном носике несколько расстраивали хозяйку. Хотя кто на них станет смотреть, когда встретится взглядом с ее веселыми голубыми, как летнее небо, глазами? Груша озорно подмигнула своему двойнику.

– Хороша, несомненно хороша, глаз прям не оторвать! Сияешь, как красно солнышко. Но довольно, душенька, ступай скорее к визитерам, – поторопила ее тетушка, перекрестила уже во след и глубоко вздохнула. – Дай тебе Бог счастья, дитя мое.

Аграфена стрелой выскочила из комнаты и лишь у дверей залы остановилась и пошла тихой поступью, дабы перевести дух. Тут-то и услышала она слова, что окатили ее ледяной волной так, что вздохнуть стало больно. Что же это такое?!

С тех пор как вошла она в возраст, папенька не раз говаривал, что подыскал для нее завидную партию – старшего сыночка нижегородского купца первой гильдии Петра Егоровича Масленикова. Батюшкиному желанию Груша не противилась, даже рада была. И хотя редко приходилось ей видеть своего нареченного, а может быть, именно поэтому влюбилась она в него со всей силой юного увлечения. Да и как было не влюбиться! Хорош был купеческий сын Димитрий: в плечах косая сажень, стан стройный, густые черные кудри, брови вразлет и румянец на во всю щеку. Как такому не потревожить девичий сон и дневные грезы. Совсем было к сватовству дело шло, да случилось нежданно-негаданно несчастье.

В пасмурный ноябрьский день пришел однажды с лобазу Нил Фомич, пошатываясь, прилег на постелю и в одночасье преставился, оставив после себя капиталы немалые на хлебной торговле нажитые, дом каменный да дочь-сиротку, единственную свою наследницу. По духовной, опека над миллионным наследством до совершеннолетия дочери или ее замужества поручена была ближайшему друг покойного Петру Масленикову и свояку саратовскому купцу Ивану Селиванову. Не осталась без родственного присмотра и Аграфена. Незамужняя отцова сестра Олимпиада Фоминична была назначена в опекунши, правда более по воспитательной части.

Как минул срок траура, все чаще стал появляться в доме Гордеевых Дмитрий Маслеников. На балах в Купеческом собрании не раз приглашал он Грушу на тур мазурки или кадрили, правда, о нежных чувствах не говорил, все более молчал да смотрел ласково. Каждый такой взгляд, каждое слово берегла девушка в глубине своего сердца, предаваясь мечтаниям о будущей супружеской жизни с Дмитрием, в неминуемости коей даже не сомневалась. А дело-то вон как обернулось. Выходит, жизнь супружеская все так же неминуема, а вот самого главного – любви – в ней не будет. Какая же она была наивная дурочка!

Аграфена тихонько на цыпочках вернулась в конец коридора. Ей казалось, что она идет по хрупким осколкам своих глупых грез и несбывшихся надежд. Потом повернула назад и, громко стуча каблучками, решительно направилась к дверям залы.

– День добрый, – поднялся ей навстречу Маслеников-старший. – Все ли ладно в вашем дому?

– И вам день добрый, Петр Егорович, – склонила голову Груша, отвечая на его приветствие и поклон Дмитрия. – Все, слава Богу, хорошо. Да вы присаживайтесь. Может, чаю откушать желаете или кофею?

– Благодарствуйте, Аграфена Ниловна. Но сначала хотели бы мы с вами о важном деле переговорить…

– Петр Егорович, – не совсем учтиво перебила его Аграфена, – как удачно, что вы пришли. Я вот о чем попросить хотела… Хочу в Саратов к бабушке съездить погостить.

– Что за оказия такая? – удивленно приподнял кустистые брови Маслеников. – Али случилось что?

– Нет, не тревожьтесь. Просто соскучилась. Давно у бабеньки с дядюшкой не бывала. Последний раз еще до… кончины батюшки, упокой Господи его душу. Посему прошу вас дать любезное разрешение, как опекуна, на этот вояж. – Девушка смотрела только на Петра Егоровича, боясь, что если взглянет на Дмитрия, то непременно расплачется.

– Да… то есть как же это… Я, конечно, не против. Коль хочешь повидать родных – поезжай. Только…

– Вот и благодарствуйте, Петр Егорович, – с облегчением отозвалась Аграфена. – За меня не беспокойтесь. Со мной непременно тетушка поедет да еще горничная Настя. А как доберемся до места, обязательно вам отпишу.

– Все же, Аграфена Ниловна, не о том мы с вами побеседовать пришли, – вернулся опекун к занимавшему его вопросу. – Неужто не любопытно узнать? – Он многозначительно посмотрел на Грушу, а затем перевел взгляд на сына, несколько отстраненно наблюдавшего за их разговором.

– Полагаю, я знаю, о чем вы хотите вести речь… Прошу вас не торопите меня, я еще не совсем оправилась… как будто вчера… – В глазах Груши заблестели слезы.

– Аграфена Ниловна, ваш батюшка и друг мой незабвенный вполне ясно выразил свою волю. Не след нам долго раздумывать и откладывать ее исполнение, – настаивал Петр Егорович. – Да и для управления делами торговыми крепкая мужская рука надобна.

– Волю отца я помню и уважаю. Но не время об этом сейчас. Не могу я пока ни о веселии, ни о делах, ни о… свадьбе думать.

Слезы сами собой хлынули у нее из глаз. Опекун расстроенно махнул рукой:

– Ну будет, будет, дитя. Никто тебя не неволит. Езжай себе, поживи под бабкиным крылом. А долго ли гостить там собираешься?

– Месяц, другой. До осени, думаю, вернуться, – вытирая слезы батистовым платочком и кляня себя за то, что так по-детски разревелась перед Маслениковыми, ответила Аграфена.

– Вот и складно все получается. Осень – самое время для свадеб, – поднялся с кресла умиротворенный Петр Егорович, а за ним последовал и Дмитрий, вздохнувший, как показалось Груше, с облегчением. – А покуда, прощайте. Доброго вам здоровья. Наши поклоны любезной Олимпиаде Фоминичне.

– До свидания, Петр Егорович… Дмитрий Петрович.

На пороге опекун обернулся:

– До отъезда я еще зайду проведать, ладно ли все собрано. От Нижнего до Саратова дорога не близкая.

Когда они вышли, Аграфена в бессилии опустилась в кресло. Решение поехать к бабушке Аграфене Федоровне Селивановой, что проживала с сыном своим и его шумным семейством в Саратове, пришло неожиданно. Не могла она более не то что в одном доме, но и в одном городе оставаться с Дмитрием Маслениковым. Не люба, вишь, она ему. Волосы и конопушки ему не нравятся! Аграфена посмотрела в зеркало, что висело меж окон зальцы. Все так же милая девушка, что и давеча, отражалась в нем, и была она, несомненно, рыжая. Сама Груша всегда гордилась своими волосами: густые, вьющиеся, цвета осенней листвы. Батюшка говаривал, что в них солнышко закатное запуталось, когда доченька на свет появилась. В остальном, пожалуй, прав ехидна Митяня. Не хороши веснушки, вот только свести их никакой возможности нету. И худенькая, не в пример другим купеческим дочерям. Аграфена тяжело вздохнула. За дверью послышался шорох.

– Тетушка! – позвала Груша. – Будет вам у дверей-то топтаться, ступайте сюда.

После нескольких секунд тишины дверь решительно распахнулась, и в зальцу вплыла Олимпиада Фоминична.

– Что это ты удумала, егоза? – недовольным тоном начала она. – Что за вояжи такие скоропалительные? С чего это нам понадобилось трястись до Саратова?

Вопросы сыпались из нее, как из прохудившегося мешка, и каждый острой болью отдавался в висках племянницы. Подняв влажные от недавних слез глаза, она сказала, стараясь придать голосу должную твердость:

– Это дело решенное.

– Когда ж ты его успела решить? Не грех и со старшими посоветоваться, – начала было распаляться Олимпиада Фоминична, но, увидев слезы в глазах девушки, всполошилась: – Да что стряслось-то, голубка моя? Обидел никак Петр Егорович? До седых волос дожил, а никакой деликатности с женчинами не признает. Али Димитрий чем не угодил? Дождутся ужо они у меня…

Она прижала Грушу к своей пышной груди и успокаивающе начала гладить мягкой ладошкой по пышным кудрям. Аграфена будто наяву увидела живописную картинку ожесточенной, но бескровной баталии: тетушка, как трехмачтовый фрегат, атакует неповоротливого Петра Егоровича и его самодовольного сыночка, а затем разбивает их в пух и прах, к полному восторгу благосклонной публики, то бишь ее, Грушиному, удовольствию. Увы! Сей славной тетушкиной виктории допустить было нельзя.

– Маслениковы здесь совсем ни при чем. Просто я хочу немного развеяться. Что в том дурного? Встретим Светлый праздник с бабушкой. Ты ведь ее всегда любила. Да и дядюшка Иван Афанасьевич, надо полагать, будет рад возобновить с тобой знакомство.

Легкий румянец вспыхнул на щеках Олимпиады Фоминичны.

– Ну как знаешь, дитя мое, – с некоторым сомнением в голосе сказала она, – только затея эта кажется мне несколько… необдуманной.

– Вот и прекрасно, от дум в голове тараканы заводятся, – поднялась с кресла Аграфена. – Решено. Начинаем сборы.

2

Князь Антон Николаевич Голицын, известный в свете как князь Антоан, щеголь и бонвиван, проигрывался в пух. В последние несколько месяцев это состояние, кажется, становилось для него привычным. Он играл отчаянно и ожесточенно и, глядя на очередную несчастливо легшую карту, чувствовал, будто проигрывает не просто деньги. Он проигрывал свою жизнь. Каждая купюра была часом или днем, отведенным ему Всевышним на этой земле. Сбыть с рук сей презренный капитал, развеять по ветру без следа. Все чаще подобные мысли посещали князя.

Полоса невезения началась несколько месяцев назад, когда он в азарте игры и пьяном угаре поставил на кон и проиграл собственную жену – блистательную графиню Александру Аркадьевну. Проиграл никому не известному армейскому майоришке Ивану Таубергу. В результате сего афронта жена съехала от Антоана к Таубергу, вытребовала развод, выкупив свою свободу за кругленькую сумму в двести тысяч звонкой монетой. Ему все казалось, что это забавный фарс, игра, состязание двух характеров. Их с Александрин супружеская жизнь давно превратилась в некую нескончаемую шахматную партию, где каждый ход был попыткой утвердить собственную волю и право поступать так, как вздумается, без оглядки на партнера. Он даже устроил маленькое представление, торгуясь с супругой о размере выкупа за ее свободу. Но игра внезапно вышла из-под контроля, и князь не смог достойно завершить ее. Теперь, ненавидя себя и презирая весь мир, со злобным удовольствием избавлялся Голицын от проклятых денег. С не меньшим наслаждением, пожалуй, он бы хотел избавиться и от собственной бессмысленной никчемной жизни.

Банкомет, сидевший напротив, громко выдохнул и открыл «лоб». Король! Он даже не удосужился произнести положенной в сем случае коронной фразы: «Ваш король убит». Просто откинулся на спинку кресел и чуть презрительно улыбнулся Голицыну. Проиграть враз шестьдесят тысяч ассигнациями! Это вам не комар чихнул.

Князь поджал губы, – будь они прокляты эти деньги! Он оторвал взор от карт, и первого, кого увидел в полумраке игорного зала, был ненавистный Тауберг в зеленом мундире Вологодского Конного полка. Всесильный кузен Антоана, Александр Николаевич Голицын, обер-прокурор Синода и статс-секретарь, имевший право личного доклада у самого государя императора, после скандала с разводом строго-настрого запретил князю даже приближаться к этому саврасу, весьма прозрачно намекнув на некие дворцовые тайны. Но Антоан люто ненавидел в этом человеке все: основательность высокой фигуры, непроницаемость холодных голубых глаз, безупречное реноме бравого вояки. Что нашла в нем утонченная, избалованная Александрин? И князь Голицын не удержался.

– Нынешний Англинский клуб определенно становится похожим на Мещанское собрание. – Антоан перевел взгляд на банкомета, и добавил, нервно дернув уголком рта, несколько громче, чем тот мог услышать: – Еще немного, и вместе с выблядками кофешенок сюда будут свободно вхожи холопы.

Несколько голов повернулись в их сторону.

– Соблаговолите повторить, что вы сказали, – побледнев, произнес Тауберг, ни секунды не сомневаясь в том, для кого предназначалась эта фраза Голицына.

– Извольте, – бросил на него насмешливый взгляд Антоан. – Я сказал, что в последнее время в Английский клуб допускаются лица весьма сомнительного происхождения.

– Вы имеете в виду кого-то конкретно? – недобро спросил Тауберг.

– Допустим, – поднялся с кресел Антоан, с видимым удовольствием нарываясь на скандал. – И что с того?

Сильный удар отбросил его в кресла. Фиолетовый фрак некрасиво задрался, обнажив бархатный жилет цвета а Лавальер с мелкими золотыми цветочками, на гладкой щеке заметно проступил отпечаток майорской ладони. Среди окружающих и любопытствующих кто-то удовлетворенно хмыкнул.

– Завтра, в час по полудни. Выбор оружия и места за вами, – услышал Антоан то, что и намеревался услышать. – Избранный вами секундант может обратиться к князю Болховскому. Он будет представлять мои интересы. Вы…

– Согласен, – не дал договорить майору Голицын, с ненавистью глядя в его темнеющие глаза. – Пистолеты… Стреляемся на Парголовой дороге за Черной речкой.

Майор, коротко кивнув, отошел от стола. В игорной зале клуба, уставленной диванами, креслами и ломберными столами повисла гнетущая тишина. Все замерли, и лишь клубы сигарного дыма плавно витали под потолком с нимфами и херувимами, обволакивая их голубоватыми облачками.

По всему судя, князю Антону Николаевичу Голицыну самой судьбой было уготовано стать достойным человеком. Для этого было довольно всего: ему досталась одна из самых громких фамилий России, приличное состояние. Его отец, Николай Антонович Голицын, генерал-аншеф, покрывший себя громкой славой в польской и двух турецких кампаниях, был человеком долга и чести и умер, оплакиваемый самим императором Павлом. Который, как известно, был человеком далеко не сентиментальным. Матушка Антоана, Марья Дмитриевна, из древнего московского рода бояр Салтыковых, была также женщина воспитанная и утонченная, знала несколько языков, любила изящные искусства, слагала неплохие вирши и великолепно музицировала, чем неизменно собирала вокруг себя рой поклонников. Впрочем, до смерти мужа упрекнуть ее ни в чем было нельзя, и даже самые злые языки обеих столиц не могли поставить ей в вину и малейшее не соблюдение норм и приличий, принятых в свете. Это уже после кончины Николая Антоновича предалась она поискам новой для себя партии, которые ее так увлекли, что оказались гораздо более занимательными, чем сам конечный результат. Но на воспитании сына Антона это никак не сказалось; родителей своих он и так видел крайне мало, что же касательно до разных мамок, дядек, гувернеров и прочих воспитателей, то их у него имелось с избытком. Кроме того, время от времени процесс воспитания Антоши брала в свои руки одна из его семи теток. Все они были разными, но сходились в одном: сына Николая Антоновича и Марии Дмитриевны они любили самозабвенно и не могли ни в чем ему отказать.

– Хочу, чтобы в нашей конюшне завтра стоял верблюд, – заявил он, например, однажды, прочитав какую-то книжицу про воинственное и загадочное племя бедуинов.

– Да зачем он Тебе? – всплескивала руками дежурная по воспитанию племянника тетушка.

– Верблюд мне крайне необходим, – безапелляционно отвечал князюшка, и, не вдаваясь в подробности, деловито хмурил бровки.

– Где ж мы тебе его возьмем, Антоша?

– В зверинце, – отвечал он, глядя на тетку чистым ясным взором и невинно хлопая пушистыми ресницами.

Нет, он не изводил своими прихотями и капризами окружающих, не клянчил нудно и приставуче желаемого и не бился в слезливой истерике, требуя нужного. Он был поглощен возникшей в его мозгу идеей всецело, и, кроме нее, в мире больше его ничто не интересовало. Если желание сразу не исполнялось, он делался угрюм и раздражителен, у него пропадал аппетит, а его большие карие глаза смотрели на тетушку с не детской печалью и неизбывным укором. День-два, и сердце дежурной воспитательницы не выдерживало: она праведными и не праведными путями добывала требуемое, предпочитая, как и многие, жить по принципу: чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало.

Когда пришло время, по военной части матушка Марья Дмитриевна определять сыночка не захотела, а посему получил он место в Благородном пансионе при Московском университете, где был известен как своими успехами в науках, так и буйным непредсказуемым поведением.

Дабы завершить образование, отправлен был Антоан под присмотром своего верного крепостного дядьки-воспитателя Степана Африкановича в «большое путешествие», – приобрести европейский лоск, мир посмотреть, себя показать. Так как на континенте в сие время было не спокойно из-за шалостей новоиспеченного консула французской республики Буанопартия, родственники сочли за благо направить дитятко к берегам Туманного Альбиона в достославный университет, что располагался в небольшом городке Кембридж недалеко от Лондона. Впрочем, на лекциях Антоан замечен не был. Зато приобрел громкую известность в модных салонах английской столицы. Прославился молодой князь умением обвораживать дам, азартной игрой, изрядно потрепавшей его и без того расстроенное состояние, немыслимыми и рискованными пари, и особенно розыгрышами. Эти розыгрыши оставили о себе долгую память и со временем обросли такими невероятными деталями, что были занесены в анналы истории почти как классика жанра.

Однажды обидевшись на некого джентльмена, князь Голицын задумал устроить для него незабываемый день. Едва занялся рассвет, у дома сего несчастного с криками «Чистим трубы!» собралась целая толпа трубочистов, которые утверждали, что получили заказ на чистку труб именно по этому адресу. Затем подкатило несколько тяжелых подвод с углем, между ними стали сновать кондитеры в белоснежных фартуках с огромными свадебными тортами, спустя некоторое время к ним присоединились портные, сапожники, обойщики и даже ломовые извозчики с бочками имбирного пива. В полдень появились торговцы рыбой и мясники, адвокаты и хирурги, священники и живописцы, и все в один голос утверждали, что они получили те или иные заказы от хозяина дома. Всеобщее смятение и ажиотаж усугубился появлением лорд-мэра собственной персоной, в роскошной карете, на запятках которой красовались лакеи в шелковых чулках, шляпах с плюмажами и париках. День победно завершился появлением особы королевской крови – герцога Глостерского, получившего письмо от некой умирающей старушки, бывшей фрейлины его матери, желавшей перед кончиной конфиденциально поведать герцогу важнейшую семейную тайну. И жила эта старушка, естественно, по данному адресу.

Дело получилось настолько громкое, что было возбуждено специальное расследование, а посему князь Голицын счел за благо вернуться в родные палестины. Домой он привез невероятное количество жилетов, до которых оказался большой охотник, сто четыре способа завязывать галстух, элегантную стрижку в романтическом стиле a la Titus [1]1
  Прическа а-ля Титус, прическа с завитыми в тугие локоны стрижеными волосами, создана мадам Тальен (1773–1835).


[Закрыть]
и неизменно насмешливое, чуть скучающее выражение лица.

В этот момент и появилась на его горизонте блистательная Александрин Татищева. Увидев впервые ее огромные зеленые глаза и золотые кудри, он страстно возжелал заполучить эту девушку. Особо чувство сие подогревали в нем препятствия, одно за другим возникавшие на пути: он почти разорен, она богата, он свободен, она просватана, в конце концов, ему только двадцать, а Александрин была несколькими годами старше, что не могло не вызывать косые взгляды в обществе. И все же Антоан добился своего – свадьба состоялась, последовал головокружительный медовый месяц, а потом… что-то случилось. Сейчас он мог бы дать много разных ответов на вопрос – почему этот брак, начавшийся со страстного влечения, кончился прахом: к примеру, то что оба они были молоды и не опытны в совместной жизни, что были избалованны, привыкли получать все, что только пожелают, что не захотели услышать друг друга, научиться прощать промахи и обиды, поступившись собственными амбициями и желаниями, наконец, отсутствие такта и терпения и еще… у них не было детей. Через два года совместной жизни они едва терпели друг друга, а через пять он поставил ее на кон, играя в штосс с малоприятным ему человеком по фамилии Тауберг в доме небезызвестного карточного искусника Огонь-Догановского.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю