Текст книги "Дворец пустоты"
Автор книги: Поль Виллемс
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
*
Среди зимы Император отправился посмотреть на могилу Лиу. Вокруг нее образовалось безжизненное пространство, подобное скрытой язве, которая растет неощутимо, но быстро, и в конце концов пожирает весь организм. К могиле потянулась череда паломников, жаждущих воздать культ гниющим останкам. Вернувшись во дворец, Император с беспокойством перечел «Энеиду». Эней, обладавший всем необходимым, чтобы увековечить память Трои, Эней, которому ничего не стоило пройтись по радуге, – этот Эней закончил свои дни в каменном Риме. Поэзия, вместо того чтобы жить в памяти поколений, окаменела, приняв форму книги.
Другое дело Аквелон. Тут не было ни одного мраморного дворца, а с тех пор, как свод законов лег на дно морское, ничто не мешало жить спокойно. Жизнь струилась, отражаясь в зеркале вод.
Одна только могила Лиу внушала неясную тревогу.
Когда журавли возвестили приход весны, Император велел призвать поэта Герменона, чтобы побеседовать с ним о Вергилии.
– Не выношу Вергилия, – сказал Герменон. – Что во всех этих Дидонах, в мраморных изваяниях и бронзовых Венерах с твердым животом? В Дианах с неприступным лоном? Во всех этих мавзолеях и акведуках, высеченных в скале? Я хотел было написать отповедь Вергилию, но стояла такая дивная погода, что я отправился на берег есть креветок и пить белое вино. Отныне я ничего не стану больше писать. Книга для поэзии – то же, что труп в сравнении с живым человеком. Пусть же книги плывут вслед за нашими маленькими утопленницами! Император, ты бросил в море свод законов. Я брошу в море мои книги! И пусть мои стихи несет самая прекрасная в мире река: река памяти!
День уничтожения творений был назначен на летнее солнцестояние.
*
Альтена покинула Аквелон и поселилась в хижине Лиу. По вечерам ее охватывал страх. Чудилось, будто над могилой встает чья-то грозная тень, а следом тянутся разлагающиеся призраки ночных кошмаров. Тогда она выходила из хижины и до утра бродила по Пляжу Поганок, у самой кромки воды. Ей нравился шепот волн, но было страшно: а вдруг однажды она поймет, о чем именно они твердят с такой настойчивостью. Возвращалась Альтена на рассвете, и только тогда решалась прилечь на моховое ложе. Она закрывала глаза. Достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться могилы Лиу. Она трогала рыхлый холмик. Это прикосновение успокаивало, и порой она засыпала. Первые несколько недель она жила в хижине совсем одна. Потом к ней присоединилось еще несколько женщин. Долгое время их было девять. Их стали называть Верными. Женщины приглядывали за хижиной и принимали паломников, которые приносили яйца чибисов, мед, дикий щавель, побеги тростника, ирисы и водяные лилии. Альтена принимала дары, не поднимая глаз, не произнося ни звука. Паломники окружали ее обожанием, в особенности женщины. Они опускались перед ней на колени и, когда Альтена с презрением их отталкивала, заходились от сладостного восторга. Так появились в Аквелоне траурные обряды.
*
21 июня, в день летнего солнцестояния, двенадцать высокобортных кораблей императорского флота под красными и черными парусами появились на излучине Шельды. Они тащили за собой айсберг со сверкающими на ветру башнями и шпилями. Айсберг поставили на якорь посреди реки, как раз напротив императорского дворца. Герменон сел в лодку, подплыл к айсбергу и сложил на один из его балконов рукопись и все, какие только смог найти, издания и копии своего сборника «Ответ ветру».
В Аквелоне объявили, что айсберг вместе с творениями Герменона будет к вечеру затоплен в водах Устья. А сам Император, не вдаваясь в объяснения, оповестил подданных, что решил покинуть город и удалиться в дюны Эшбодта, где он поселится в шалаше, сплетенном из диких голубых трав. Поддавшись новому порыву, все жители вслед за Императором оставили Аквелон и построили себе шалаши неподалеку от своего повелителя.
Это был настоящий праздник, но все почему-то плакали. Плакали и удивлялись, что слезы льются сами собой. «И откуда только берутся эти слезы? – спрашивали друг друга люди. – Из леса, что ли? Или из неведомого скрытого источника? Может, где-то глубоко под землей течет река и ей понадобилось пятьсот лет, чтобы достичь наших глаз?»
Город совсем опустел. Он был брошен на произвол судьбы.
Не ушли только ночные стражи – так повелел Император.
– Ну что ж, будем петь в пустоту, – решили они.
*
Долго ждали поэты возвращения Герменона. Вот уж и утро, и буксиры вернулись в порт – а Герменона все нет. Потом стало известно, что он отказался покинуть айсберг и предпочел исчезнуть вместе со своими творениями. Тогда все остальные поэты, по единому движению души, тоже решили уничтожить свои поэмы и придумали для этого весьма странный обряд. Они стали вырезать любимые строфы на деревянных палках и бросать их в море. Этот «плавучий лес», как его назвали, долгие годы странствовал потом в водах Устья и Северного моря. Большая часть его бесследно сгинула, и вырезанные тексты пропали. Некоторые палки вынесло на берег. Они были гладкими и белесыми от разъевшей их соли, буквы на них почти стерлись. Такие деревяшки очень ценились коллекционерами, за ними охотились даже антиквары из Александрии, питавшие особое пристрастие к обломкам. Восстанавливать поэму – то есть практически писать ее заново, основываясь на обрывках слов, – какое изысканное занятие! Но больше всего ценились деревяшки, не раскрывавшие своей тайны. Белесые гладкие палочки со стершимися буквами хранили на себе следы ласкавших их бурь. Их называли «совершенством». Знатоки любили водить пальцами по их обточенной и вместе с тем шероховатой поверхности и давать волю фантазии. Это были самые надежные якоря памяти. Волшебные палочки, распахивающие горизонт и без участия слов передающие нам, замирающим в благоговении, свое послание.
*
Шалаш Императора стоял в двух часах ходьбы от Аквелона. Вокруг теснились искусно сплетенные из голубого ковыля шалаши его подданных. Аквелоняне только и взяли с собой что одеяла да воздушных змеев, которых привязали, как причудливые паруса, к конькам своих крыш. Из снобизма они построили себе шалаши, почти такие же крохотные, как шалаш Императора.
В погожие дни все пешком отправлялись в город, а поскольку погода плохой не бывает – пасмурно ли, ветер ли, дождь или снег, – это случалось каждый день. На Аквелон теперь смотрели с изумлением и восхищением. Световые экраны давно порвались и попадали, и солнце наполняло пространство бликами и тенями. От этого неистового мельтешения весь город словно вибрировал. Яркий свет подчеркивал обветшавшие крыши, оторвавшиеся водосточные трубы и ставни, но первые признаки распада только усиливали красоту. На карнизах зазеленели маленькие деревца, в гостиных начала пробиваться молодая травка. Однажды обвалился какой-то фасад, и взглядам предстало брошенное жилище. В нем открылись самые интимные, а значит, самые хрупкие и прекрасные тайны. Прошло еще несколько недель, и обои полиняли под ливнями, а вещи, казалось, потеряли память. Подсвечник, стоявший на ночном столике, вообразил себя туфелькой, а носовой платок решил, что он стрекоза. Город приходил в упадок – медленно и плавно, словно затихающее эхо. Каждая перемена – никто не называл их разрушениями – воспринималась с почти физическим наслаждением. Когда обвалился первый дом, это вызвало восторг, потому что его очертания отпечатались на стенах соседних домов.
Ночью пустынный, потухший город растворялся в сумеречном небе и превращался в собственный призрак. Человек чувствовал себя в нем отражением канувшей в небытие реальности. Ночные стражи пели теперь о том, что исчезало. Иногда они объявляли поразительные новости, бередившие потом воображение несколько дней подряд:
Черного Герона обрушился дом
Но его отражение в канале продолжало жить
Сегодня выглянула луна и унесла отражение с собой
О ночь! Помоги нам не забыть то время
Когда дом стоявший у самой воды
Походил на отражение своего отражения
VI
Минуло семь лет.
Как-то сухой и светлой октябрьской ночью Герк вернулся в Аквелон. Он был поражен. Город выглядел пустым, но в нем чувствовалось чье-то незримое присутствие, словно неведомая заботливая рука направляла процесс распада. Уцелевшие портики, аркады, фасады, мосты только подчеркивали контуры исчезнувших зданий. Кому незнакома радость мысленно восстанавливать своды рухнувшей церкви, опираясь только на остов колонны или фрагмент арочного свода?
Герк шагал по городу изумленный, восхищенный, потрясенный. Улицы были пустынны. Двери домов распахивались и захлопывались сами собой, впуская и выпуская солнечный свет. Больше всего изменились запахи. Из окон портовых ресторанчиков не тянуло больше жареной рыбой, и не видно было торговок морскими улитками с тележками, пропахшими перцем и сельдереем. Повсюду царил только один запах – спящей воды и травы, пробивавшейся на улицах сквозь деревянные плиты. Совершенно случайно – или, может, его влекли воспоминания – Герк оказался возле ресторанчика, что недалеко от Пляжа Медуз. Он вошел. Под навесом стояли плетеные стулья, некоторые из них лежали, опрокинутые ветром. Герк нашел столик, за которым сидел тогда с Альтеной. Сел и стал вспоминать. Он закрыл глаза. Подул ветер, и, как тогда, сухие листья зашуршали по террасе.
Герк сидел неподвижно, стараясь ни о чем не думать, не давая подступить слезам.
Внезапно он вспомнил, зачем вернулся. Прошло ровно семь лет с тех пор, как он покинул Аквелон. Его ждут в императорском дворце.
*
Герк шагнул вперед меж высоких буковых колонн, которые стерегли вход в тронный зал. Пол покрылся влажным мхом и кое-где провалился. Потемневшим золотом тускло поблескивали кресла, в них свили гнезда дикие утки. Мебель покосилась, некоторые предметы опирались друг на друга. В зале хозяйничал ветер. Император не узнал Герка в крепком мужчине с тяжелыми мускулистыми руками и коротко стриженными, по римской моде, волосами. Герк стал другим. Только взгляд остался прежним – в нем Император нашел ту чарующую слабину, которая отличала мужчин Аквелона: простодушие.
– Добро пожаловать, Герк, – сказал правитель. – Я вижу, ты удивлен, что мой дворец весь порос мхом. Я ведь теперь живу в шалаше на дюнах. Но я прихожу сюда каждый день, и ко мне с визитом непременно являются утки, цапли, кулики и дикие гуси, сопровождаемые порывами ветра. Между диванами расцвели прекрасные ирисы. Вон, видишь? А там, где прогнил паркет, ко мне заходит в гости само Глубокое Озеро. Это же прелесть что такое! Голубые карпы меня уже знают и подплывают совсем близко. Я люблю смотреть, как они поднимаются на поверхность. Люблю слушать, как пускают пузыри – так они меня приветствуют. А теперь помолчим и дадим воцариться в нас тишине. Она подготовит меня к тому, что ты, после ста лет отсутствия, собираешься поведать.
Император замолчал и, не переставая улыбаться, молчал два часа, а может, больше. К тишине сначала присоединились сумерки, затем стало свежо, затем повеяло чем-то неуловимым, что предвещало дождь, и наконец вдали подал голос маленький колокольчик, чуть задетый волной. Не нарушая тишины, вошли ночные стражи с совами на плечах. Они выстроились за спиной Императора и стали ждать. И вода стала ждать. И карпы. И ветер. Герк начал терять терпение. Он привык к ритму города Рима, где приказ мгновенно превращается в действие. Но нарушить молчание он не решался. И вот, вместо того чтобы почувствовать себя счастливым и взволнованным, он закрылся для всего, что его окружало. Ему вспомнились римские дворцы с их колоннами и позолотой, сияющие мрамором лестницы, пышность и торжественность приемов. А аквелонский императорский дворец – какая-то жалкая лачуга, того гляди развалится. И он сказал:
– В Риме камни, из которых сложены стены, так тесно пригнаны друг к другу, что становятся монолитной скалой. Арки акведуков возносят высоко в небо желоба, по которым течет вода, – и так будет вечно. Мертвые у них покоятся в мраморных дворцах. Чтобы память о них жила вечно, их изречения и лица высекают в камне. Римляне поклоняются несуществующим богам, и все их деяния увековечивают в мраморе.
Снова наступила долгая тишина. Потом Герк добавил:
– Здесь все проходит.
– А ты видел, Герк, как дивно блекнут и тают изображения ирисов на стенах наших жилищ, когда их поливает дождь? – спросил Император.
Герк вдруг забеспокоился:
– Сегодня вечером я собираюсь проведать Альтену.
– Я знаю, она ждет тебя, – ответил Император. – Но ты только посмотри, ветер принес мне высохший листок!
*
Верные окружали хижину Альтены, точно несли караул. К первым девяти прибавилось еще около пятидесяти новеньких с горящими ненавистью глазами. Они не были похожи на нежных ночных дев, созданных, чтобы любоваться ими и любить. Герк отстранил их и вошел в хижину. Ослепленный сиянием свечей, он остановился на пороге. На него пахнуло влажным жаром, к которому примешивался тошнотворный сладковатый запах. В дрожащем мареве огней смутно прорисовывались очертания. Могила Лиу была открыта и пуста, земля разбросана по краям. Внутри ямы, сохранявшей очертания извлеченного из нее тела, стояла зеленовато-черная жижа. На ложе из папоротниковых листьев лежала обнаженная Альтена. Она почти не изменилась за эти семь лет. Возможно, прежде ее красота была более хрупкой: скорее обещание красоты, трогательное, нежное и волнующее. Теперь это была красота свершившаяся, откровенная, вызывающая и опасная. Красота бескровной статуи. Бледная красота существа, живущего мертвым прошлым. Альтена часто дышала, ее сомкнутые веки трепетали: она знала, что Герк на нее смотрит. Губы быстро двигались, точно она спешила что-то кому-то рассказать. Безмолвный монолог, который никогда не прозвучит и никогда никем не будет услышан. Нет, это не запах действовал так тягостно. Тишина.
Тело Лиу, вытащенное из могилы, лежало рядом с Альтеной.
Между костями с обрывками кожи тянулись жгуты вязкой тины, голова с ввалившимися пустыми глазницами была повернута к Альтене и смотрела на нее черными дырами.
*
Сколько времени стоял Герк, не в силах шелохнуться? Несколько мгновений? Сотню лет? Наконец он повернулся и вышел. Наступила ночь. Не оборачиваясь, Герк зашагал в сторону города. Издали доносились протяжные крики ночных стражей:
В Риме
Струящийся поток
Поднят высоко над землей
Он опирается на каменные своды
На прочные каменные своды
Высоко над землей
В Риме
Герк вошел в дом, который покинул семь лет назад. Двери и ставни были плотно закрыты, веранда, смотревшая на канал, и маленький причал не пострадали от времени. Никто в дом не заходил, никто ни к чему не прикасался. Даже коллекция раковин вместе с маленькой синей ракушкой лежали там, где Герк их оставил.
Все было на своих местах, но все безмолвствовало.
Герк бросился на свою кровать и забылся тяжелым сном. Ему хотелось не просыпаться.
*
В ту ночь Герку привиделся первый кошмар. Крики его были пугающими. В промежутках воцарялась леденящая душу тишина, еще более страшная, чем сами крики. Сердце замирало и не решалось биться в ожидании следующего вопля.
Едва ли мы можем представить себе, что ему снилось. Мы приручили молнию, замаскировали и приукрасили смерть, но мы напрочь забыли о ночных кошмарах, с которыми каждый остается один на один.
Прежде день и ночь в Аквелоне жили дружно. Но когда Герк принялся кричать, каждую ночь, всю ночь напролет, тьма стала набрасываться на город, как дикий зверь.
Едва начинало смеркаться, в палаточном лагере воцарялась тишина. Никто не смел войти в царство грез через врата сновидений, все сидели, боясь сомкнуть напряженные веки, и ждали. Ожидание длилось долго, ночь казалась необитаемой, как вдруг издалека доносился первый вопль ночного кошмара. Казалось, кому-то вгрызаются в горло. Подходило время второй стражи, но ночные дозорные молчали. Только Водяные Куранты чуть слышно перебирали колокола. Эта музыка, когда-то столь всеми любимая, теперь звучала зловеще.
*
Утром Герк не помнил сновидений. Он был единственным, кто не слышал криков. С удивлением он обнаруживал, что постель его перевернута и влажные от пота простыни разодраны в клочья, точно на кровати происходила борьба. Герк чувствовал себя смертельно уставшим, разбитым, на душу словно тяжелый камень давил. Тогда он выходил из дома и отправлялся бродить по городу. Но все, что он видел, причиняло боль. Развалины бередили в нем старые, начинавшие кровоточить раны. На пустырях валялись обломки каркасов и грязные лохмотья – все, что осталось от световых заслонов, которые он так когда-то любил за радовавшие глаз пейзажи. Пустой желудок сводило от подступавшей тошноты.
Он не мог понять, что держит его в Аквелоне. Каждый день собирался уйти и вернуться в Рим – да ноги не слушались. С утра до вечера он слонялся по улицам, чаще всего в районе порта, и ел сырую рыбу, которую издали бросали ему рыбаки. Никто не отваживался подойти к нему. Женщины обходили его стороной. Когда наступал вечер, он всякий раз думал пойти к Альтене, поговорить с ней, напомнить о данном ему когда-то слове. Но вместо того чтобы направиться к хижине Лиу, почему-то возвращался домой, падал на кровать и снова оказывался в сумрачных тисках ночи.
*
Все семь лет Альтена была одержима одной-единственной мыслью – отомстить за Лиу. Она знала: Герк, вернувшись, потребует, чтобы она была с ним. И хотя слово она дала Лиу, а не Герку, было ясно, что Лиу все рассказал брату. Отрицать правду было невозможно. И тогда Альтена придумала чудовищную, немыслимую, непоправимую вещь. Нечто такое, что оттолкнуло бы от нее Герка. Желание осуществить задуманное наполняло ее звериной радостью, давало силы жить. Она стала заботиться о своем теле, чтобы быть прекрасней всех, когда Герк вернется. Она продумала и подготовила все до мелочей. О возвращении Герка ее предупредили шпионки. Тогда она велела вытащить из могилы и положить на постель останки Лиу, а сама легла рядом. Она не испытывала при этом отвращения – напротив, на нее снизошло такое счастье, точно Лиу – хотя от него остались только кости с лохмотьями кожи, – точно Лиу был божеством. Сладковатый запах разлагающегося трупа казался ей восхитительным. Когда Герк вошел в хижину, она прильнула к Лиу всем телом. Герк остановился как вкопанный, постоял, а потом ушел, неся в душе смертельную рану. От сознания победы радость в душе Альтены сменилась ликующим торжеством, и она, склонив голову на плечо мертвеца, забылась блаженным сном, свободным от видений.
Почитательницы Альтены упали на колени. Их губы задвигались в беззвучной молитве. Нельзя было уловить ни звука, ни вздоха, даже стук их сердец не был слышен. Так простояли они в молитвенном экстазе всю ночь. Ничто не нарушало тишины. Лишь изредка начинала невыносимо трещать свеча, и от этого звука, похожего на скрежет ногтей по стеклу, нервы натягивались до предела.
*
Каждую ночь Альтена ждала криков терзаемого кошмарами Герка. Когда это начиналось, она вставала, с улыбкой набрасывала одежду и отправлялась в город. Верные шли за ней. По мере того как они приближались, крики несчастного звучали все чаще. Казалось, он задыхается. Верные оставались на улице и опускались на колени. Альтена входила в дом одна. Она не поднимала глаз на стены комнаты, в которой столько раз бывала в далекие счастливые времена, когда лазила в окошко. Теперь она замирала у двери и со злобной радостью ждала очередного крика. И, будто выплевывая отравленную кровь, без устали повторяла: «Убийца Лиу, убийца Лиу».
Коленопреклоненные девы, точно слыша ее бормотание, тихо и мерно повторяли вслед за ней те же слова. Они процеживали сквозь зубы «убийца» и, выделяя «л», с силой выдыхали «Лиу», а потом возвращались к началу – и так, без устали, все твердили и твердили этот страшный приговор.
Перед рассветом Герк издавал последний крик, еще более жуткий, чем крик гибнущего и цепляющегося за жизнь человека. Про такие вопли говорят: душа с телом прощается. Разбуженный звуком собственного голоса, человек просыпается. Самое трудное – вернуться к действительности. Нас пронзает ощущение беспросветного одиночества и накатывает такой приступ дурноты, точно все нутро готово вывернуться наружу. Переходя от ночного кошмара к яви, острее всего воспринимаешь свои горести. В этот момент заново теряешь тех, кого смерть уже отняла у нас однажды. И чудится, что близкие, которых еще вчера видел здоровыми и счастливыми, в этот самый момент в страшных муках уходят из жизни.
Герк, как воскресший Лазарь, резко сел на кровати. Он открыл было рот, чтобы назвать свой кошмар, но тут увидел, как тень скользнула прочь из его комнаты. Он узнал Альтену и хотел окликнуть ее, но ни единого звука не смог выдавить из своего надорванного горла.
*
После первой ночи в городе начались беспорядки. Возможно, потому, что для поклонников Альтены – а их теперь было не счесть – Аквелон не был городом грез, но городом руин. Прежде всего они взялись за Скамьи Воспоминаний и разломали все до единой. В следующие ночи очередь дошла до брошенных домов: их разграбили и сожгли. Затем добрались до световых экранов и все, что от них оставалось, спалили на огромных кострах. Впервые за всю историю Аквелона в городе пылали пожары. Едва садилось солнце, к дверям Герка начинали стекаться Верные. С наступлением ночи их набиралось несколько тысяч. К часу второй стражи толпа делалась такой плотной, что выплескивалась на соседние улицы и не редела даже у Садов Любви, выживая из зарослей милующиеся парочки. Ложа из мха были грубо вытоптаны, кусты нещадно поломаны.
Потом у дома Герка появлялась Альтена. Плотная толпа поклонников расступалась и мгновенно смыкалась за ее спиной, как море за кормой корабля. И дальше, вплоть до первого крика Герка, воцарялась зловещая тишина. Когда изо рта Герка вырывался первый вопль, в толпе поднимался нарастающий гул размеренного речитатива: «Убийца Лиу!» Так продолжалось до утра. Затем начинал брезжить свет, и воздух взрезал последний крик. Тогда толпа вдруг рассыпалась и устремлялась прочь, круша все на своем пути.
Каждую ночь, как и в первый раз, Альтена уходила с пробуждением Герка. И всякий раз он успевал заметить ее тень. Гиканья несущейся прочь толпы казались ему эхом оглушительного гвалта птиц, нападавших на него во сне. Герку хотелось вскочить, но тело не слушалось его. Он растерянно оглядывался по сторонам и учился узнавать свою комнату. Пересчитывал ирисы на обоях, называл по очереди каждый предмет: стул, стол, комод, шкаф. Взгляд его останавливался на ботинках, которые, казалось, ждали его. Это немного успокаивало. Брошенная на кресле одежда говорила, что накануне была отличная погода и что ей не терпится выйти проверить, так ли хорош новый день, как был предыдущий. Герку казалось, что он спасен. Спасен наступлением дня. Он вставал, одевался, выходил на улицу. Светало. Город был безлюден. Только следы ночного разгула: дымки, сорванные двери, разбитая в щепки мебель.
Альтена, прячась, ходила за Герком, следила за каждым его движением и ждала дня, когда он проявит наконец первые признаки безумия.
*
Ночные бесчинства нимало не тревожили Императора. Он любил широкие песчаные пляжи с выброшенными на них ракушками. Может быть даже, ему казалось, что Аквелон – это огромная раковина, вынесенная морем на берег времени, и что в тот день, когда все дома окончательно рухнут, над руинами всплывет другой город, построенный без балок и стропил, сотканный из чистого света и подобный небесному Иерусалиму, вечно живущему в памяти. Кошмары Герка Император воспринимал как события частного порядка, не имеющие никакого отношения к делам Империи, и все же он следил за ходом событий. Крики меж тем с каждой ночью делались все громче. Это был теперь какой-то животный вой, не достигший, однако, наивысшей точки. Ничто пока не предвещало развязки.
Но однажды случилось неслыханное.
Следуя прекрасной и печальной традиции, какая-то юная дева утопилась в водах Шельды. Вместо того чтобы оставить ее спокойно плыть по течению, Верные выволокли ее тело на берег и, сопровождаемые огромной толпой, протащили по всему городу. Толпа неизвестно почему скандировала свой ночной речитатив «Убийца Лиу». Труп бросили свиньям.
Происшествие глубоко потрясло жителей и вызвало всеобщее негодование. Но все пересилил страх. С утра улицы Аквелона заполнились народом. Люди сбивались в группы, тихо обменивались несколькими словами, не имевшими, впрочем, никакого отношения к тому, что уже называли Событием. Потом все расходились, еще более озабоченные, чем прежде.
Верные, как к святому месту, стянулись к хижине Лиу. Они обступили избушку кольцом и ждали, когда появится Альтена, чтобы вразумить их пророчеством, оценить случившееся и сказать, как вести себя дальше – теперь, когда непоправимое уже свершилось. Среди них были и старые поклонницы, и новые, но так или иначе при свете дня все они видели друг друга впервые. Напуганные тем, что ночные тени обрели теперь лицо, они не решались поднять друг на друга глаза. Если мать узнавала свою дочь, то отворачивалась. Если иная женщина обнаруживала рядом подругу или соседку, то спешила отойти подальше. Или, изобразив удивление, бормотала с деланной улыбкой: «А, это ты? Привет!» – и торопилась спрятаться.
Оказалось, что среди собравшихся есть мужчины, и немало. На их лицах застыло странное выражение солдат, готовых к исполнению любого приказа. Женщины говорили с ними резко, те отвечали подобострастно.
К вечеру более тысячи человек обступили хижину Лиу, примкнув к Верным, ожидавшим пробуждения Альтены. Наконец она появилась. Не удостоив своих поклонников даже взгляда, она отправилась на Пляж Поганок и стала купаться, точно была совсем одна. Обнаженная, белая, прекрасная, она долго и старательно расчесывала свои каштановые волосы, темной волной рассыпавшиеся по плечам. Толпа смотрела на нее зачарованно. Одна из девяти Верных первого часа принесла ей одежду. Альтена стала медленно одеваться. Затем направилась к избушке. Дверь за ней закрылась.
Толпа, неожиданно повеселев, хотя все еще под впечатлением от созерцания богини, начала расходиться. Слышались разговоры, кто-то даже запел. Напряжение спало. Молчание и красота Альтены доказывали, что ничего особенного не случилось. Не было никакого преступления. Ничего не было – ночь как ночь. А тело маленькой утопленницы – и не тело вовсе, а так, мусор. Ну бросили свиньям, что такого?
*
Император созвал ночных стражей. Они собрались в большой зале. Утки, обиженно покрякав, удалились. Только карпы продолжали всплывать на поверхность и, сверкнув голубыми спинами, снова уходили на дно – неспешно, невозмутимо, как тысячу лет назад.
Император заговорил:
– Я все думаю: как печально! По ночам до меня доносятся крики Герка, а вашего пения я не слышу уже много месяцев. Маленькую утопленницу бросили свиньям… Я думаю, ночь теперь подобна стоячей, мертвой воде. Ваши голоса – голоса мудрецов, голоса птиц – в ней больше не звучат. Эта вода не знает волн. Не знает приливов. И блики на ней не играют. Наши мечты тоже скоро умрут, их скормят свиньям. Когда это произойдет? Я и сам не знаю. Но кажется, скоро. Никогда еще со времен Бунта Пятнадцати не случалось ничего столь ужасного. Я едва решаюсь дать этому название, это не укладывается в голове – но я чувствую, я знаю, что из-за этого преступления надо всей нашей страной нависла опасность. А тут еще Герк со своими ночными кошмарами. Люди сбегаются на его крики как на праздник. Почему все это? Что это значит? Что надо делать? Чего хочет Альтена? Чего хочет Герк? И все эти люди? И что означает эта тишина, наполненная бормотанием? Ночные крики… Сил больше нет выносить их! Хочется сбежать куда-нибудь. Стынет кровь… Я знаю: именно там вершится наша судьба. Нет, я не знаю. Может, наша судьба уже мертва и ее бросят свиньям… Что делать? Ждать? Да, будем ждать. Но крики! Отчего эти крики? Какой сон вызывает их? Говорят, Альтена приходит каждую ночь в дом Герка, стоит и слушает, как он кричит. Что значит слово «убийца»? Кто убийца? А ночные птицы, они тоже погибнут?.. Отчего так больно? Так нестерпимо больно? И каждый вечер становится все больнее?.. Мы теперь должны сохранить наше сокровище. Ночные стражи, эта задача возлагается на вас. Сокровище в ваших руках, ведь это вы каждый вечер утоляете нашу жажду памяти, вы храните все, что было и что есть.
Император помолчал немного, потом добавил:
– Если смерть хотя бы одного существа становится постыдной, то и всякая смерть вообще превращается в позор. Когда настанет время, вам предстоит уйти в леса.
В знак согласия ночные стражи отпустили своих сов и затянули прощальную песнь:
О вы, священные совы
Летите обратно в лес
Подальше от наших жилищ
Отраженья их растворились
В горькой, едкой воде
Скорее прячьтесь в листве
В глубоких укромных дуплах
В деревьях, уходящих под землю
Корнями, похожими на отраженья
Деревьев в стоячей воде
И вот все триста тридцать три совы снялись и вылетели из дворца через пустые оконные проемы. Они полетели в яркую синеву, в расплавленное золото осеннего дня. Сколько всполохов! Сколько одуряющих ароматов! Какой пустынный морской берег! Но главное – главное листья, срывающиеся с деревьев и замирающие где-то между небом и землей.
Ослепленные светом дня, совы метнулись к ближайшим домам и стали прятаться в окна, надеясь найти спасительную тень, в которой можно пересидеть до вечера. Но от домов остались только стены, все этажи обрушились. Вместо полумрака комнат и расписанных ирисами стен по другую сторону фасадов их встретили только слепящее солнце да синее небо, по которому неспешно плыли ленивые облака.
Ночные стражи проводили глазами своих пернатых спутников и обратили взор на Императора.
– Что теперь будем делать? – спросил он.
Стражи посмотрели на небо, от которого делалось больно глазам, и ответили:
– Будем ждать.
Император не стал возражать. А вдруг?.. – подумал он. Вдруг однажды?.. Вдруг ответ появится сам? Вот так возьмет да и появится?
– Я не знаю, что они все ищут, – сказал Император. – Ни где именно ищут. Я не знаю даже, на какой вопрос они ищут ответ. Но я вижу, что не страдать они не могут. Странно, ведь это так просто и так сладко – думать о том, что вот есть вода.
*
И ответ появился – но зловещий. Впервые за всю историю Аквелона была зверски изнасилована и зарезана женщина. Город онемел от изумления. Между людьми зародилось недоверие. Женщины стали подозрительно приглядываться к мужчинам – ко всем: в ком из них прячется насильник? Этот страх был нов, но, однажды вселившись в души, он оказался неодолим. Недоверие очень скоро оправдалось: за первым насилием последовали другие. Наступила растерянность: в Аквелоне давно не было ни законов, ни судей. В придачу по городу прокатилась волна грабежей. Кто-то шарил по руинам. Но ни для воровства, ни для насилия не было названий. Воры даже не прятались – они не чувствовали за собой никакой вины. Все, что украли, они пускали в продажу. Это было сразу замечено. Из Рима в Аквелон хлынули египетские и греческие антиквары, они кинулись скупать самые красивые коллекции ракушек, перьев, воздушных змеев.
