Текст книги "Ангел Паскуале: Страсти по да Винчи"

Автор книги: Пол Дж. Макоули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

3

Когда Паскуале с Никколо вышли из доходного дома, ночь только что опустилась, три звезды пригвоздили полотнище черно-синего неба к пространству над двором. Паскуале прикрепил к двери синьоры Амброджини ее портрет, надеясь убедить ее в своей принадлежности к цеху художников, а Никколо сухо заметил, что Паскуале не следует гоняться за общим признанием.

Обычно сумерки заставляли всех благонадежных горожан разойтись по домам, но в эту ночь в городе начался карнавал, приуроченный к прибытию Папы. Флорентийцы обожали карнавалы и праздники, любое событие или дата становились поводом для увеселений. Улицы были освещены редкими ацетиленовыми лампами и фонариками и горящими факелами, которые несли то и дело встречающиеся наряженные в костюмы люди. Табуны юнцов распевали серенады возлюбленным, сидящим у освещенных окошек. Одна компания вышагивала на ходулях в два раза выше человеческого роста. Музыка, пение и радостные голоса доносились отовсюду, но Никколо вел Паскуале прочь от веселья, в лабиринт узких переулков и дворов за импозантными фасадами домов главных улиц. Частная жизнь Флоренции всегда была запрятана вглубь, скрыта от чужих глаз, кровная месть и черные заговоры зрели за высокими стенами и узкими запертыми окнами.

Никколо все еще сильно хромал, опираясь на трость из ясеня, с обоих концов окованную железом, а путь был нелегок: по скользким плиткам тротуаров и по колеям в проселочной дороге, освещенной только редкими полосками света, пробивающимися из высоких, закрытых ставнями окон. Паскуале было не по себе, и он держал руку на кинжале. Именно в подобных местах представляешь себе затаившихся головорезов и грабителей, и как раз поэтому здесь они не промышляют, без сомнения сидя в засаде где-то еще.

– А кого мы ищем? – немного погодя спросил Паскуале.

– Одного доктора со скверной репутацией. Человека, известного под именем доктора Преториуса. Разумеется, это не настоящее его имя, и, насколько мне известно, он никогда не сдавал экзамен на доктора, хотя его и исключали, как минимум, из дюжины различных университетов в пяти разных странах. Но никто из людей его сорта не пользуется настоящим именем, чтобы не быть узнанным демонами. В Венеции его судили за то, что он скупал мертвые тела. Хотя влияния доктора хватило, чтобы его не подвергали пытке, к галерам его все же приговорили. Ходили слухи, что он пытался создать женщину, новую Венеру или Невесту Моря, из частей трупов и собирался оживить это лоскутное творение, влив в него вместо крови волшебный эликсир.

– Что, опять черный маг? Кажется, Венеция ими просто кишит.

– На самом деле, Паскуале, я не знаю, откуда родом Преториус, но он точно не венецианец. А что касается черной магии, он это так не называет. Он величает себя доктором, и это правда, он сделал немало добра в квартале ciompi, где у него больница, принимая в качестве оплаты то, что люди могут ему дать. Пациенты его любят. Несколько лет назад ходили слухи, будто бы он причастен к похищениям детей, но, на его счастье, ciompi в это не поверили.

– И вы думаете, что он связан с еще одним магом, этим Джустиниани.

– Ага, поскольку оба они прибыли в город по морю и с одной и той же целью! Все, что я могу сказать: Преториус вроде бы может пролить какой-то свет на дела Паоло Джустиниани, поскольку они вращаются если и не в одних и тех же кругах, то в кругах, которые имеют точки соприкосновения. Более того, доктор Преториус собирает сведения. Он копит их до тех пор, пока не появится подходящий покупатель. А меж тем, Паскуале, нам необходимо как следует изучить те факты, которые мы уже имеем, и быть осторожными с теми выводами, которые мы делаем из них.

– И точными, как механики?

– Хорошо сказано, – улыбнулся Никколо. – Нам сюда.

Таверна, которую они искали, располагалась в темном дворе, с трех сторон зажатом высокими домами, а с четвертой ограниченном вонючим ручьем, который громко булькал в темноте. Паскуале наполовину втащил, наполовину поднял Никколо на горбатый мост, который был перекинут через этот «приток Стикса».

Как только они прошли мост, над головой начали трещать фейерверки, и двор заполнили торжественные раскаты соборных колоколов. Месса в честь Папы завершилась, и он отправлялся на праздник в Палаццо делла Синьория. В коротких всполохах света от фейерверка Паскуале успел разглядеть двор и увидел связку прутьев, изогнутых над входом, прикрытым куском мешковины, и раздолбанные столы, за которыми, над стаканами и бутылками, сидели люди. Кто-то играл на волынке, и играл скверно.

Паскуале невольно вспомнил притон, где они с Никколо пили вино после осмотра места преступления.

– Вы знаете немало интересных уголков, – заметил он.

– Что бы ни творилось вверху или по сторонам, сведения всегда просачиваются сверху вниз, как вода стремится в низкое место.

– Должно быть, этот доктор Преториус пал ниже некуда.

– Он так не считает, – возразил Никколо. – Послушай внимательно, Паскуале. Преториус изворотливый и ядовитый, как змея. Будь осторожен. И особенно будь осторожен с тем, что ему говоришь. Он цепляется за любое неосторожное замечание, чтобы заползти тебе в душу.

– Вы говорите о нем, как о дьяволе.

– Он и есть дьявол, – сказал Никколо и отдернул мешковину на дверном проеме.

Доктор Преториус сидел за столом в углу, раскладывая перед собой карты Таро. Высокий седой старик, он был худ почти до полного истощения, изысканно одет в белую рубаху, отделанную фламандским кружевом, и красноватую куртку с пышными рукавами и, кажется, совершенно не замечал ни грязной соломы под ногами, ни снующих повсюду мышей. Источая неуловимое очарование, он встал, поклонился Никколо и Паскуале и велел хозяину подать лучшего вина. Его слуга, громадный дикарь с квадратным, покрытым шрамами лицом, с копной жестких блестящих черных волос, сидел рядом, нож размером с хороший меч лежал у него на коленях.

Принесенное вино было хуже всего, что когда-либо пробовал Паскуале, хотя Никколо пил не морщась, и доктору Преториусу это, видимо, нравилось.

– Давно не видел вас, Никколо. И надеялся не увидеть еще столько же, – сказал он.

– Вы вели себя тихо, во всяком случае осмотрительно.

– Я был занят работой. И весьма преуспел в ней.

В слабом мерцающем свете глаза доктора Преториуса казались черными, словно глубокие впадины под нависающим шишковатым лбом.

– Я здесь не для того, чтобы говорить о вашей работе и других ваших делах. На самом деле предпочел бы ничего о них не знать.

– О, не волнуйтесь! Это, так сказать, антитеза моих прежних исследований. Вместо того чтобы ниспровергать смерть, я попытался подчинить саму жизнь, замкнуть Великую Цепь Бытия. Я создал человечков, маленьких, словно мышки, и вдохнул в них жизнь. Как мои детки танцуют и поют! – Последовала нарочитая пауза. Он произнес слово «детки» с таким злорадством, что у Паскуале застыла в жилах кровь. Доктор Преториус добавил: – Что ж, вы совсем скоро узнаете об этом. Все узнают.

– Я пришел в связи с событиями на вилле Паоло Джустиниани, – заявил Макиавелли.

Доктор Преториус принялся собирать свои карты Таро. У него были длинные белые пальцы с желтоватыми ногтями, подстриженными коротко и прямо. Он облизнул бескровные губы языком, узким, словно у ящерицы.

– А, так без вас не обошлось. Я слышал об этом.

– От людей Джустиниани?

– Не исключено, – беззаботно отмахнулся доктор Преториус, сложил карты в стопку и завернул в лоскут черного шелка.

– Я так не думаю. Если бы Джустиниани знал, что я был там, он явился бы прямо ко мне.

Доктор Преториус пожал плечами:

– Ну, возможно, я слышал об этом от кого-то еще. В наше время много всего рассказывают. Вы ведь знаете, что у меня источников столько, сколько у Нила истоков.

– Вы не встречаете Папу.

– У меня нет причин для торжеств. В конце концов, он всего лишь Папа, вы же понимаете. Не тот, на которого мы надеялись. – Доктор Преториус впервые посмотрел прямо на Паскуале. – Вижу, вы привели с собой художника.

У Паскуале возникло странное желание сказать что-нибудь. Глубоко в темных глазах доктора Преториуса светился огонек, слабый и блуждающий. Он спросил:

– А на кого вы надеялись?

– Мы живем накануне конца времен. Великий Год пришел и ушел, и скоро Черный Папа, Антипапа, возвысится. И тогда начнется Миллениум, но он будет не таким, каким надеется увидеть его большинство дураков, молодой человек. Скажите мне, вы видели, как Папа вступал в этот вонючий город? Вы видели, как он входил на площадь в тени этой нелепо высокой башни так называемого Великого Механика?

– Я был… занят делами.

– Тогда, возможно, я расскажу кое-что, что вам следует знать. Вопрос в том, сколько это будет стоить.

Никколо поспешил вмешаться:

– Помни, Паскуале, что мы здесь по серьезному делу.

Доктор Преториус улыбнулся, улыбкой тонкой, словно лезвие ножа.

– И разумеется, это не подлежит разглашению. Как всегда. Полагаю, поэтому вы и не представили здесь своего мальчика. Он из деревни, судя по говору, хотя и носит с собой краски, чтобы скрыть этот факт. Я бы предположил Фьезоле, городишко, широко известный за свою грубоватую оригинальность, кажется, они там предпочитают коз женщинам.

– Сиди! – Никколо взял Паскуале за плечо, когда тот начал подниматься.

Паскуале подчинился, кипя от гнева. Дикарь широко улыбнулся ему: передние зубы у него отсутствовали, а оставшиеся резцы были остро заточены и украшены золотом. Паскуале выдержал взгляд его желтых глаз, но ему пришлось зажать ладони между коленками, чтобы скрыть дрожь.

– Он здесь, чтобы помогать мне, если мне потребуется помощь, – пояснил Никколо.

– Должно быть, у вас тяжелые времена, – широко улыбнулся доктор Преториус. – И конечно же, они скоро станут еще тяжелее для всех художников, если новое изобретение Великого Механика станет таким популярным, каким оно обещает быть. Сочувствую.

– Мне нужна ваша помощь, – сказал Никколо. – Времена настолько тяжелы.

– А-а. Что ж, я гадал, когда с меня будет востребован тот долг. Как мы договаривались… три вопроса? Но, разумеется, заплатить придется. Мой долг вам не настолько велик.

Никколо допил вино, и доктор Преториус быстро налил ему еще. Никколо выпил и это и сказал:

– Вы всегда любили играть в игры. Вам заплатят достаточно. – Он поставил на стол маленький мешочек с флоринами.

Доктор Преториус потянул носом воздух:

– От женщины, и весьма не бедной. Существуют правила, о которых вы даже не подозреваете, друг мой. Возможно, вам то, что я делаю, кажется игрой. Но это не так. Спрашивайте. Я весь внимание.

– Какой интерес испытывает Паоло Джустиниани к художнику Рафаэлю?

– Так значит, вы все-таки замешаны в это скверное дело. Очаровательно!

– Я задал вопрос.

– О, он не испытывает к нему никакого интереса в данный момент.

– Позвольте заметить, что это нельзя считать полным ответом.

– Но это правда. Разве вам этого мало?

– Это будет зависеть от ответа на второй вопрос.

– Продолжайте, друг мой, – сказал доктор Преториус, улыбаясь похожей на лезвие ножа улыбкой.

– Какой Великой Работой занят Паоло Джустиниани?

– Я могу рассказать лишь то немногое, что знаю сам, так что ответ будет неполным.

– Вы правдивый человек.

– Я отношусь к этому серьезнее, чем вы, поскольку сознаю последствия оплошности, дражайший Никколо.

– Тогда расскажите, что знаете. Как можно более полно.

– Полагаю, он либо пытается привлечь к себе на службу крупного демона с легионом подчиненных тому мелких бесов, либо призывает одного из тех, кто прислуживает у Божественного Престола.

– Это вряд ли можно назвать пустячным занятием, – заметил Никколо. Он потел, Паскуале видел капли пота у него на лбу под линией редеющих волос.

– Все зависит от того, как вы к этому подходите, – небрежно ответил доктор Преториус. – Джустиниани прибегает к худшему виду некромантии, от которого тайные маги отказались давным-давно. Сомневаюсь, что у него получится что-нибудь. Вы же знаете, он любитель. Он даже пользуется собственным именем. Скорее всего, Джустиниани преуспеет в обеспечении себе местечка в Аду. Такие, как он, обычно так и кончают.

– А вы надеетесь избежать этой участи?

– О, разумеется, – сказал доктор Преториус. И внезапно улыбнулся, широко и радостно, и в этот миг Паскуале понял, что доктор совершенно безумен. В воздухе возникло движение, словно где-то рядом открылась дверь в край гиперборейцев, откуда потянуло холодом. – Всегда существуют способы избежать внимания Ада для тех, кто посвящен, – пояснил доктор Преториус. – Конечно, я знаю, мой друг, что вы не считаете Ад таким уж плохим местом. Я читал вашу пьесу на эту тему, ту, где демон обнаруживает, что настоящий ад это семейная жизнь, а сам Ад это уголок Небес, управляемый не Падшим, а богатым Плутоном. Который, разумеется, богат, потому что в итоге смерть забирает все и правит не вечной мукой, а садом, где те, чей разум или поступки не пускают их на Небеса, герои и философы, ведут беседы. Местечко, о котором вы, наивный Никколо, наверное, мечтаете. Может, вам стоит покопаться в своей душе, друг мой. Подобные заблуждения и приводят в лапы дьявола.

Паскуале почти загипнотизировал медоточивый голос доктора Преториуса. Голоса других посетителей таверны затихли, словно доктор создал мир внутри мира, где все было тесно привязано к его словам. Никколо засмеялся, и заклятие потеряло силу.

– Вы слишком серьезно отнеслись к моим фантазиям, – сказал он. – Хотя я польщен, вам не следовало принимать за чистую монету мой интерес к Аду. Если кому-то и суждено найти дорогу на Небеса, он должен сперва изучить путь в Ад, это неизбежно. Без искушения не может быть падения, а значит, и искупления.

– Мы оба охотимся за силой. Вот почему мы так похожи, вы и я, – мягко проговорил доктор Преториус.

– Вовсе нет, – запротестовал Никколо. – Это верно, что мы оба ищем силу, но разными способами и с разными целями. Вы желаете служить только себе, и никому другому, и избежать при этом Ада. Радом с такими, как вы, этот проклятый мир кажется светлым.

– Избавьте меня от рассуждений. Вы задали два вопроса. Задайте третий, и покончим с этим.

– Нет. Нет, не стану. Пока что я выяснил достаточно. – Никколо поднялся, и какой-то миг доктор Преториус глядел на него в ошеломлении. – Идем, Паскуале, – сказал Никколо. – За эту ночь нам многое нужно успеть.

– Нет! Погодите! У вас есть еще один вопрос! – воскликнул доктор Преториус.

– Может, как-нибудь в другой раз.

Доктор Преториус смел со стола кувшины и вскочил с места. Дикарь у него за спиной тоже поднялся, едва не задевая головой потолок.

– Нет! – кричал доктор Преториус. – У вас не останется никакой власти надо мной после этого, клянусь. Я расплатился!

– Пока что у меня нет вопросов, – любезно произнес Никколо и взялся за свою трость. – Идем, Паскуале.

Паскуале осмелился обернуться только после того, как они перешли мост над ручьем. Кажется, никто их не преследовал.

– Не волнуйся. Доктор Преториус по-своему честный человек; пока он все еще обязан мне одним вопросом, он не станет чинить нам козни, – сказал Никколо.

– Какую услугу вы могли оказать подобному человеку?

– Как-то я доказал, что он не совершал того, в чем его обвиняют. Я считал, что выступаю на стороне правосудия, ведь если повесят не того, настоящий преступник останется на свободе и по-прежнему будет совершать свои преступления. Тогда были жуткие времена, я действовал на свой страх и риск. Если бы я знал, что настоящий преступник в итоге избегнет наказания, возможно, я не стал бы защищать Преториуса. Он сделал много того, за что заслуживает смерти. Но легко рассуждать после, совсем иное – в разгар событий. Ты все равно выглядишь обеспокоенным, Паскуале.

– Интересно, на какое новое изобретение механиков он намекал, когда сказал, что оно ввергнет в нищету всех художников?

– Ты должен помнить, что доктор Преториус пытается отнять силу у всех, с кем встречается, Паскуале. Возможно, это была просто уловка для привлечения твоего внимания. Перестань об этом думать.

Никколо казался встревоженным и уставшим. Они двинулись в путь по узким переулкам и дворам, трость Никколо стучала в темноте. Паскуале поинтересовался, что же им удалось узнать.

– Что дело не такое уж и важное, каким могло оказаться. Если Рафаэль не замешан в нем, значит, Джулио Романо и Джованни Франческо действовали не по его поручению, не пытались защитить его, они работали на самих себя. Летающая лодка, которую ты спрятал, и картина, которую ты спас из огня, без сомнений, как-то связаны со всем этим, но я не думаю, что дело в них.

Паскуале вспомнил, что он оставил и кораблик, и картину на письменном столе Никколо. Его охватило чувство вины, но он решил пока не говорить об этом промахе.

– А Джустиниани действительно маг? Доктор Преториус, кажется, не верит в существование магов, кроме него самого.

– Это верно, люди подобного сорта тешат себя иллюзией, будто настоящей силой обладают только они, в этом и состоит ошибка. Доктор Преториус достаточно умен, чтобы разоблачить любой обман, но не более того, поскольку верит, что сам он настоящий чародей, единственный настоящий чародей. В итоге подобные люди не обманывают никого, кроме себя.

– Механики тоже думают, что знают все.

– Нет, Паскуале. Пока они верят, будто обладают средством к раскрытию тайн Вселенной, они делятся своими знаниями, потому что так легче совершать открытия. Люди типа доктора Преториуса копят сведения, и каждый верит, что только он разбирается в способах достижения силы. В этом разница.

Паскуале не смог скрыть разочарования. Флорины синьоры Джокондо исчезли так быстро. Его лучший костюм погиб.

– Тогда все это в конечном итоге неважно, – сказал он.

– Мы начали снизу, а не сверху. Но мы можем забраться очень высоко. Не расстраивайся, Паскуале. Ты еще заработаешь денег.

Похоже, Никколо видел Паскуале насквозь. Кажется, он видел насквозь всех, даже (в отличие от доктора Преториуса) самого себя.

Они добрались до главной улицы. Оказавшись под первым в ряду ацетиленовым фонарем, Паскуале наконец снял руку с кинжала. Миг спустя, когда они были между первым и вторым фонарем, на них напали.

4

Четыре человека выбежали из прохода между домами с противоположной стороны улицы и набросились на Паскуале и Никколо раньше, чем те успели сообразить, что это не просто гуляки. Мгновение, и Паскуале оттеснили от Никколо. Нападающий, тяжело дыша и распространяя запах дешевого пива, схватил его за шею, и Паскуале отшатнулся назад, лишая противника равновесия и припечатывая его к стене. Тот задохнулся и на миг ослабил хватку. Паскуале ударил его по ступне и высвободился.

Дальше в ход пошли ножи. Противник Паскуале, коренастый бандит, усмехнулся, когда Паскуале выхватил нож. Он перебрасывал свой нож из руки в руку с легкостью заправского драчуна и издевался над Паскуале, невнятно бубня, чтобы тот шел сюда, шел и получил, подошел бы поближе и как следует получил. Они кружили друг напротив друга, пока незнакомец внезапно не прыгнул вперед. Паскуале увернулся от разящего удара, который иначе распорол бы ему живот, и сильно ударил по руке с ножом. Нападавший завизжал, как резаная свинья, и выронил оружие. Паскуале ногой отбросил его в сторону, пьяный дурак ухмыльнулся, кинулся за своим ножом, а нож Паскуале вошел по рукоятку ему в кишки. Бандит охнул и осел, хватаясь одной рукой за плечо Паскуале, а другой зажимая рану. Рукоятка ножа вырвалась из руки Паскуале, раненый упал на колени, осыпая Паскуале проклятиями за то, что тот его убил.

Никколо уже обезвредил одного негодяя ударом своей трости, тот катался по дороге, рыдая и держась за раздробленное колено. Никколо швырнул трость во второго и выиграл время, чтобы достать пистолет, но третий наскочил на него со спины и схватил журналиста за руку. Второй разбойник вырвал пистолет и наставил его на Паскуале.

В какое-то мгновение казалось, что все кончено, но тут кто-то зарычал и выскочил из темноты, оттолкнув Паскуале в сторону. Это был великан дикарь, слуга доктора Преториуса. Он обрушился на злодея, который отнял пистолет Никколо, крутанул его в воздухе, схватив за шею и ногу, и швырнул им в последнего из шайки.

На миг все замерли, словно актеры в конце живой картины. Затем оба упавших разбойника поднялись и с криками побежали по улице. Человек с раздробленным коленом побелел при виде слуги доктора Преториуса, поднялся и поковылял за товарищами, охая от боли.

– Примите мою благодарность, – сказал Никколо. Он задыхался. Как и Паскуале, у которого сердце бешено колотились в груди.

Дикарь смерил Никколо взглядом и прошептал:

– Мой хозяин говорит, что долг следует списать. – Он отступил в тень и убежал, двигаясь с невероятной для такого большого человека легкостью.

– Он совсем не испугался, – восхитился Паскуале.

– Он считает, что уже умер, – пояснил Никколо. – Доктор Преториус как-то рассказал мне, что маги его богоспасаемого острова, когда хотят поработить человека, делают из печени некой рыбы напиток, от которого человек так цепенеет, что родные принимают его за мертвого и, разумеется, хоронят. Тогда маг выкапывает так называемого покойника и оживляет его, получая таким образом послушного слугу, который не ведает страха. Снадобье, налитое во флакон, вешают слуге на шею в знак того, что он собственность чародея. Слуга Преториуса из таких, хотя доктор никогда не рассказывал, как этот дикарь достался ему.

Здоровяк, которого ранил Паскуале, начал стонать. Он катался по земле, держась обеими руками за живот. Никколо схватил его за волосы и задрал ему голову, спрашивая, кто их нанял, но разбойник только лишь стонал, что его убили.

– Что будем делать с этим дураком? – спросил Паскуале. Ему и раньше случалось ранить кого-нибудь, но обычно это были пустячные царапины, нанесенные в случайной пьяной потасовке по поводу, о котором и он, и его противник тут же забывали при виде первой крови. Теперь же он знал: если придется, он в силах стоять насмерть. В нем это есть. Это и возбуждало, и настораживало. Все в нем пело.

– Мы поищем милицию, – предложил Никколо.

– Нужно оставить его умирать.

– Это вряд ли согласуется с понятиями христианского милосердия. Кроме того, – улыбнулся Никколо, – у него может появиться желание рассказать нам о себе. Например, кто его послал…

Паскуале шагнул вперед и схватил разбойника за уши, раскачивая его голову из стороны в сторону. Человек застонал.

– Кто тебя послал? Это Джустиниани?

– Ты убил меня, проклятый недоносок, – невнятно произнес негодяй.

Паскуале задал вопрос еще раз, но человек только стонал и кричал.

– Он заговорит, если не сейчас, то позже, – сказал Никколо. Он поднял голову. – Тише. Кто-то идет.

Они приближались с той стороны, куда убежали уцелевшие разбойники, полдюжины человек в маскарадных костюмах, наряженные грифонами, драконами и единорогами. Их вел за собой гигант, нет, человек на ходулях, двигающийся проворно и ловко. На нем была белая маска, полностью закрывающая лицо, с треугольными прорезями для глаз, обведенными черной краской. Он указал на Никколо с Паскуале и принялся размахивать над головой пращой. Паскуале с Никколо побежали, как только первый снаряд просвистел над их головами.

Это был стеклянный шарик, который разбился о мостовую, выплеснув жидкость. Заклубился туман, желтый и густой. Паскуале с Никколо пробирались сквозь облако, задыхаясь от едкого запаха, похожего на запах гниющей герани. Злодеи пустились в погоню, громко завывая. Один протрубил в крошечный игрушечный горн. Никколо ковылял, тяжело опираясь на трость, а Паскуале тащил его изо всех сил.

Они достигли Кафедральной площади и внезапно оказались среди толпы: люди, вышедшие с мессы, отслуженной Папой, сторонники Медичи, бездельники, присоединившиеся к пастве веселья ради. Паскуале тащил Никколо сквозь шумную толпу, оглядываясь и видя над морем голов качающегося на ходулях человека. Лицо в белой маске поворачивалось из стороны в сторону. Через минуту они уже были в безопасности, но Паскуале почему-то казалось, что теперь они больше на виду, чем когда за ними гнались, и ему на каждом повороте мерещился убийца, выскакивающий из карнавальной толпы.

Собор парил над землей, его громадный, крытый золотом купол сиял в направленном свете, белые мраморные стены были затянуты полотнами, на которых, с легкой руки механика, колыхались и трепетали воздушные картины. Белая башня колокольни тоже была подсвечена, и апостольский колокол торжественно отбивал десять раз.

Паскуале поддерживал Никколо, и они медленно пробирались сквозь народ.

– Кто они? – спросил Паскуале и понял, что задыхается так же, как и Никколо.

– Я бы предположил, что это люди Джустиниани. Если доктор Преториус слышал о нашем визите на виллу, тогда Джустиниани слышал и подавно. Он охотится на нас из-за того, что мы знаем, или из-за того, что, как ему кажется, мы знаем.

– У нас та картинка.

– Которую он, как он считает, уничтожил. Скорее, Джустиниани подозревает, что мы – свидетели смерти Джованни Франческо.

– Или даже его сообщники.

– Отлично, Паскуале.

– Что же, теперь они наверняка знают, кто мы, потому что я выронил нож, а на клинке мое имя. По крайней мере, я больше не вижу того, на ходулях.

– Нам придется немало походить этой ночью, – сказал Никколо. – Проклятая толпа. Лучше бы дураки сидели по домам.

– Нехорошо так говорить о тех, кто невольно спас нас. Пусть уж все граждане Флоренции бодрствуют сегодня, по крайней мере тогда мы будем в безопасности.

– Это займет не одну ночь, – угрюмо заметил Никколо.

– Тогда я останусь с вами. Я все равно уже узнан. Хотя хотелось бы знать, куда мы пойдем.

– Каковы бы ни были твои мотивы, я рад помощи, Паскуале. Черт побери толпу! А идем мы, если нам удастся, в Палаццо делла Синьория, поскольку именно там Рафаэль обедает этим вечером с Папой и первыми лицами города. Мы должны рассказать ему о том, что произошло.

На площади Синьории толпа была не меньше. Народ занял длинный настил перед дворцом, на котором приветствовали Папу, и пировал, как пируют марокканские пираты, захватив богатый купеческий корабль. Толпы студентов университета слонялись повсюду, выкрикивая песни на своих родных языках. Из-за космического яйца Великого Механика сцепились пруссаки и французы. Последние хотели, кажется, развалить механизм, напоминающий о великой правде, открытой каноником Коперником, а пруссаки защищали честь национального героя. «Она все-таки вертится!» – кричали они, дразня французов. Под всем этим двигались танцоры, окружившие великолепную статую Давида работы Микеланджело. Золоченые волосы статуи сверкали в огнях факелов, которыми жонглировали артисты.

Механики тоже участвовали в праздновании. Огромные фигуры, сотканные из света, кружились по стене, так тщательно раскрашенной Паскуале и Россо. Неужели это было только вчеpa? Механик Беноццо Берни возился со своим световым механизмом, он бодро приветствовал Паскуале. Большие ацетиленовые лампы в его конструкции шипели и ревели, их свет проходил сквозь отверстия во вращающихся колесах из крашеного рога, а большие линзы из толстого вздутого стекла отбрасывали сильно увеличенные меняющиеся картины на расписанную стену. В свете, отраженном краями линз, тень Берни двигалась по булыжникам, сильно опережая его, когда он пошел навстречу Паскуале и Никколо. Механик снял свою накидку с множеством карманов и потел в холщовой рубахе от жара, исходящего от больших ламп. Улыбаясь, словно безумец, он похлопал Паскуале по спине и развернул его, чтобы обвести лампы широким жестом.

– Теперь видишь! – восторженно воскликнул он. – Движущийся свет рисует собственные картины. Что скажешь, художник?

– Возможно, я недостаточно искушен, синьор, но я не вижу картин, только какие-то тени вроде тех, которые отбрасывает на стену пламя свечи.

– В этом-то и дело! Световые узоры действуют прямо на глаз, обманывают его, заставляя видеть картины. Это же новый образ мышления! Чудо состоит в том, что на тебя воздействует машина.

– Это, конечно, чудо, но, наверное, мысли машины слишком сложны для меня.

«Может, Пьеро ди Козимо и оценил бы это световое представление, – подумал Паскуале, – а мне кажется, это слишком дорогостоящий способ воспроизводить случайные картинки, подсмотренные у природы».

Берни засмеялся:

– Пока пусть все остается как есть, но увидишь, что будет потом. Мы стоим на пороге новой эры. Занавес только начал подниматься, мы пока лишь краешком глаза видим, что скрывается за ним, и это нечто такое яркое, что мы едва верим собственным глазам. Но скоро мы научимся управлять этими видениями. Машины диктуют новые способы создания предметов, управления предметами, а теперь и видения предметов. Движение вперед неизбежно.

– Кажется, места художнику уже нет, – сказал Паскуале. Его усталому разуму Берни казался каким-то дьяволом, полным неукротимой энергии, радующимся переменам ради самих перемен.

Берни утер пот со лба выцветшей красной тряпкой.

– Эпоха изобразительного искусства миновала. Появится новый сорт художников, пишущих прямо светом, воспроизводящих движущиеся образы, которые будут отражаться на экране глаза. Мой кинетоскоп рисует образы, которые истолковывает глаз, а есть еще чудо живых картин Великого Механика, воспроизведенных его ипсеорамой! Этой ночью он напишет светом копию самого Папы. Так что тебе придется согласиться: эпоха интерпретаций и утомительного символизма осталась в прошлом!

– На самом деле, – начал Паскуале, – я ничего не знаю об этих движущихся картинках…

До сих пор Никколо отдыхал на перевернутом ящике. Теперь он с трудом поднялся и заговорил:

– Я с вами незнаком, синьор, но, надеюсь, вы не станете возражать, если я задам вопрос.

– Ну, я-то знаю Никколо Макиавелли! – Берни отвесил поклон. – Должно быть, ваши печатные листки мечтают описать новые чудеса, которые впервые будут продемонстрированы здесь.

– Должно быть. Это не то, о чем я хотел спросить. Я хотел спросить вас, синьор…

– Беноццо Берни, к вашим услугам!

– Синьор Берни, я хотел спросить, не входили ли недавно в палаццо солдаты?

– Да нет. Никто не входил с тех пор, как процессия вышла из Дуомо и направилась в палаццо на праздник. Который до сих пор продолжается, и я буду вертеть свою машину до самого конца, то есть далеко за полночь, поскольку, как я слышал, ожидается не меньше двадцати перемен.

– Тогда мы, кажется, не опоздали, Паскуале. – Никколо слабо улыбнулся Берни. – Прошу прощения, синьор. Возможно, мы поговорим о ваших чудесах в другой раз.

– Вы наблюдаете зарождение новой эпохи, синьор Макиавелли! Помните!

Когда они шли через площадь, выбрав долгий путь, чтобы обойти дерущихся студентов, Паскуале спросил: