Текст книги "Ангел Паскуале: Страсти по да Винчи"

Автор книги: Пол Дж. Макоули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

7

К счастью для Паскуале, стражники оказались сообразительными, они отпустили тормоз лебедки, как только увидели, что происходит, иначе его вместе с остатками змея рвануло бы вверх и он разбился бы об основание балкона. А вместо этого Паскуале оказался зажатым между открытыми вращающимися свинцовыми рамами окна, осыпанный дождем цветного стекла, звякающего по полу большой комнаты со сводчатым потолком. Деревянный остов змея разбился, и его полотнище свисало с Паскуале, словно сломанные крылья. Он походил на падшего ангела.

Крестовины змея и плетеная сбруя выдержали удар, но Паскуале до сих пор не мог отдышаться. Завывал холодный ветер, терзая обрывки змея. К тому времени, когда юноша вспомнил, что его опутывают ремни, и начал освобождаться, в дверь ворвались стражники и побежали к нему между длинными столами, заваленными бумагами и частями механизмов. На всех стражниках были стальные доспехи, начищенные до зеркального блеска. От ветра бумаги поднялись в воздух, будто стая вспугнутых птиц.

Поддерживаемый стражником старик с длинными белыми волосами и длинной белой бородой, волнами падающими ему на плечи и на грудь, подмигнул Паскуале. Вбежал еще один человек, великолепный в алом бархате.

Это был Салаи. Словно актер в фарсе, он вскинул руку, указывая на Паскуале:

– Вот, учитель! Смотрите! Вот предатель!

Несмотря на головокружение, Паскуале сразу понял, кто этот старик. Он выпутывался из ремней, ощущая боль в спине и руках. Стражники шумели, ища лестницу, отодвигая стол, заваленный частями машины и осколками стекла, от окна, на котором болтался Паскуале.

– Не слушайте его! – крикнул Паскуале. – Он сам король лжецов! Прошу вас…

Салаи ухмыльнулся Паскуале. Он в самом деле походил на жирного маленького дьявола в своей алой рубахе, камзоле и черно-красных чулках.

– Я прямо сейчас добуду доказательства, учитель, и все расскажу вам, – обратился он к старику.

Тот забормотал что-то Салаи, положив руку на его пухлое плечо. Но Паскуале было не слышно слов, потому что рядом с ним подняли лестницу, два стражника начали взбираться по ней, а остальные залезли на стол и принялись рычагом растаскивать вращающиеся рамы из свинцовых полос, в которых застрял змей.

Салаи что-то долго говорил старику, шепча ему на ухо и время от времени искоса поглядывая на Паскуале с нескрываемой злобой. Когда Салаи замолчал, заговорил старик, но Салаи положил ладонь на его руку и сказал что-то стражнику, который повел старика прочь.

Один стражник перерезал ремешки сбруи, затем другие схватили Паскуале за руки и за ноги и через минуту опустили его. Он пытался сопротивляться, когда Салаи начал шарить в его сумке, но все стражники были дюжие швейцарцы, с тем же успехом можно пытаться опрокинуть на землю вола. Паскуале только смотрел, как Салаи с легким презрением отодвинул в сторону его нож, листы бумаги и уголь, а затем достал бумажный футляр с летающей лодкой.

Салаи вынул лодку и поднял ее на ладони, повертел из стороны в сторону, так что тени и свет прошлись по сложно закрученным бумажным спиралям, повертел колесико.

– Смотри, – сказал он одному стражнику. – Запомни хорошенько. Это было при мальчишке. – Затем он сунул модель в карман красной рубахи и бросил стражникам: – Берите его и следуйте за мной.

Они подняли Паскуале, один за руки, другой за ноги, и снесли вниз по винтовой лестнице в маленькую комнату, выстроенную в форме буквы D, или натянутого лука, с полукруглой каменной стеной и заставленной шкафами прямой стеной. Когда стражники опустили его, Паскуале поднялся быстро, как только смог, и посмотрел Салаи в лицо. Тот стоял в дверях с двумя могучими стражниками за спиной.

– Высший балл за твое появление! – сказал Салаи и издевательски зааплодировал. – Не могу передать, как я рад ему. Я просто готов расцеловать тебя. Мое мнение о твоих дарованиях возросло, хотя я, кажется, был прав насчет твоих умственных способностей. Не стану спрашивать тебя, зачем ты пришел, не сейчас. Я даже не стану спрашивать, как ты сумел проникнуть в башню, это тоже не теперь. Это удовольствие я оставлю на потом.

– Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь, Салаи. – Паскуале обращался не только к Салаи, но и к стражникам. – Это ты украл летающую лодку, а когда она попала ко мне, когда я узнал, насколько важна эта вещь, я попытался вернуть ее сюда. Я принес ее самому Великому Механику. Это правда!

– О, кричи сколько влезет. Это, видишь ли, мои люди, художник. – Салаи принюхался. – Ты как-то странно пахнешь. Ты что, наделал в штаны, когда летел в окно? Говори, не стесняйся, в этом нет ничего зазорного.

– Это просто запекшаяся кровь. Запах, который ты не мог не почуять. Как же ты увернулся от людей Джустиниани, Салаи? Я знаю, это был Джустиниани, все эти фейерверки его работа, а один из его людей едва не схватил меня в доме Никколо Макиавелли.

– Кто сказал, что я уворачивался?

– Ты предал моего учителя, теперь ты предал савонаролистов Джустиниани. Кто следующий?

– Ах, сколько пафоса! Я с радостью подвергну тебя пытке, художник. Я же не забыл нашей последней встречи. Мы начнем с того места, на котором остановились, но только в более подходящих условиях. Я оставлю тебе время на размышления до утра, художник, а потом мы заберем тебя в Барджелло, там располагается мой кабинет милосердия.

– Никколо Макиавелли, Салаи! Он еще жив? Он у Джустиниани, как и тело Рафаэля?

– Пока еще, – бросил Салаи.

Дверь закрылась, деревянный засов встал на место.

Паскуале быстро изучил комнату в слабом свете, пробивающемся сквозь решетку на окне. Шкафы оказались набиты черепами с восковыми слепками мозга, который в них когда-то содержался. Они занимали многие полки, все тщательно подписанные. На темени каждого черепа была начерчена решетка из тонких черных линий, и у каждого была бирка, привязанная через правую глазницу, с надписями, которые Паскуале сначала принял за какой-то шифр, пока не догадался, что они сделаны в зеркальном отображении. «Женщина, 44 года, паралич. Мужчина, 22 года, слепой, врожденный идиотизм. Мужчина, 56 лет, обычный. Мужчина, 35 лет, повешен за воровство». Судя по пыли на полках, этой комнатой уже давно не пользовались.

Здесь не было ничего, что сгодилось бы в качестве оружия, и Паскуале сомневался, сумеет ли он вылезти сквозь маленькое окошко в центре изогнутой стены, которое все равно было так высоко от пола, что он мог коснуться подоконника, только поднявшись на цыпочки. К тому же если бы он сумел вылезти, то оказался бы снаружи башни, высоко над землей и без змея, способного нести его.

Молодой человек уселся напротив двери в узком углу, образованном шкафами и дугой стены, вытянув перед собой ноги. Все полученные им ссадины и синяки пульсировали. Стоило ему закрыть глаза, он ощущал восторг полета и ужас падения. Словно он стал тем ангелом, которого разбил, Салаи же предстал перед ним в образе чешуйчатого червя, корчащегося под его пылающим мечом. А может быть, проходя сквозь картину, он стал противоположностью ангелу: черным падшим ангелом, лишившимся милости Бога и обреченным на мучения. В любом случае безумие, охватившее его, прошло. Он был охвачен им с того мгновения, когда нырнул в реку, чтобы бежать от савонаролистов, оно поспешно нарастало, толкая его на необдуманные поступки, которые привели его сюда, в этот маленький чулан на вершине Большой Башни. А может, он заразился им гораздо раньше, когда впервые увидел Никколо Макиавелли. Наверное, он слишком близко к сердцу воспринял любовь пожилого человека к заговорам и контрзаговорам и видел влияние испанцев там, где были простые совпадения. Он обхватил лодыжки и вздрогнул, охваченный апатией, которую породило не отчаяние, а простое смирение перед лицом судьбы.

8

Он проснулся оттого, что громоздкий засов двери отъехал назад. В высокое окно лился молочный свет зари, обволакивая Паскуале, словно одеялом, хотя и не давая тепла.

Юноша заморгал, отгоняя сон, когда дверь открылась и вошел стражник. Начищенная сталь доспехов сверкала в свете фонаря, который он принес с собой, отражая находящиеся в комнате предметы так четко, что гладко выбритое лицо стражника с квадратной челюстью (который был ненамного старше Паскуале) казалось парящим без опоры над каким-то безумным зеркалом, За спиной стражника стоял старик, которого Паскуале видел в длинной комнате. Это был Великий Механик.

Паскуале, как мог поспешно, поднялся на ноги. Ему показалось, что его позвоночник сделан из плохо отлитого металла, каждая мышца на спине болела. Великий Механик смотрел на него ласково, одной рукой поглаживая шелковистую белую бороду. Он носил очки с синими линзами, которые сидели у него на кончике носа, словно бабочка.

– Надо бы отвести его, – вымолвил он наконец, обращаясь вроде бы в пространство, и развернулся.

Стражник взял Паскуале за руку прямо над локтем, большой и указательный пальцы его стальной латной перчатки впились в мышцы жестоко и неумолимо, словно щипцы. Он наполовину повел, наполовину потащил за собой Паскуале по винтовой лестнице, через большой зал, где в разбитом витражном окне до сих пор висел змей – его разорванная ткань лениво покачивалась, – и через маленькую дверцу в круглую комнату, шумную от тиканья множества часов.

Часы всех видов висели на стенах: часы, идущие благодаря падающему песку; часы с водяным колесом, соединенным с регулятором хода; все типы механических часов, с циферблатами, блестящими золотом и серебром, вырезанными из дерева, даже из стекла, за которым горели свечи, просвечивая в дырочки, изображающие созвездия. Были часы, показывающие дни, и часы-календари, показывающие праздники святых, даже древняя астролябия с гирями и вращающимся барабаном, из которой в качестве регулятора хода капала ртуть. А в центре комнаты стояли огромные, в два человеческих роста, астрономические часы, их гиревой механизм виднелся в медной клетке с семигранным барабаном наверху. На каждой грани барабана было по круговой шкале, показывающей движение одного из семи небесных тел, Primum Mobile, [22]22
  Главная движущая сила ( лат.).


[Закрыть]Луна и планеты, а под барабаном, внутри медной клетки, располагались круглые циферблаты, показывающие час дня, фиксированные и нефиксированные христианские праздники, и шкала с точками пересечения орбит. Этот прибор издавал громкий ровный стук, похожий на биение гигантского сердца, размеренный и торжественный на фоне быстрого тиканья мелких механизмов.

Великий Механик стоял в дальнем конце комнаты, глядя в окно, похожее на разрезанный пузырь или на линзу и поднимавшееся от пола до потолка. Стражник провел Паскуале через комнату и, когда тот попытался спросить, зачем его привели сюда, велел ему говорить только в том случае, если к нему обратятся.

– Но изобретение… – заикнулся было Паскуале.

Стражник, светловолосый человек с круглой, коротко остриженной головой, гладким юношеским лицом и пронзительным взглядом холодных голубых глаз, сказал спокойно:

– Мой хозяин немногословен, но каждое его слово тщательно взвешено. Тебе придется примириться с его привычками.

Паскуале заставили сесть за маленький столик перед линзой окна. Глядя на пробуждающийся внизу город, он ощутил головокружительное чувство, будто забрался в глаз гиганта. Он находился так высоко (Большая Башня была в четыре раза выше квадратной башни на площади Синьории), что полностью видел кольцо городских стен с обеих сторон реки. Он видел вытянувшиеся вдоль берегов мануфактуры и черные провалы в тех местах, где что-то сгорело, мосты над лентой реки и, прямо под ним, дворец правительства. Площадь Синьории, погруженная в тень, до сих пор была завалена обломками машин механиков. Гигантская статуя Давида с места Паскуале казалась камешком или пятнышком.

Великий Механик заметил в пространство:

– Стражник, разумеется, подчиняется Салаи и тотчас же отправится сообщить обо всем своему хозяину, где бы тот ни находился.

– И что вы только выдумываете, учитель! Разумеется, не отправлюсь, – возразил стражник и подмигнул Паскуале. – Учитель, разве вы не хотите разделить с юным героем завтрак?

– А у него есть время завтракать? Разве не пора вывести его отсюда?

– Это самое меньшее, чем мы можем отблагодарить его, – сказал стражник, снова подмигивая Паскуале. – Люди Салаи не станут заходить в комнату, пока не получат приказа. – Он потянул за красный шнурок, уходящий в отверстие в стене, вроде бы без видимого результата.

Великий Механик развернулся и отошел от окна, не взглянув на Паскуале, и принялся заводить механизм огромных астрономических часов с помощью фигурного ключа, длинного, как человеческая рука. При этом он действовал левой рукой.

Стражник заговорил тоном помощника режиссера, подсказывающего бестолковому актеру:

– Дело ведь касается модели устройства, которая пропала, разве не так?

– Я принес ее обратно, но Салаи отнял ее у меня, – сообщил Паскуале.

– Да, конечно, я сам видел. Разве мы не видели, учитель?

Великий Механик отложил ключ:

– Нечего передо мной заискивать, Якопо. Полагаю, я должен узнать, как модель оказалась в руках этого молодого человека.

– Расскажи, как это случилось, – обратился стражник к Паскуале.

Пока Великий Механик хлопотал над своими часами, заводя их одни за другими, Паскуале начал объяснять, что произошло и как к нему попало изобретение, рассказал об убийстве Романо, которое оказалось совсем не убийством, отравлении Рафаэля и похищении его тела, о похищении Никколо Макиавелли, союзничестве Салаи с савонаролистами и его двойной игре с Джустиниани.

– Я собирался принести вашу вещь прямо к вам, господин, – сказал Паскуале, – но мое везение не простиралось настолько далеко.

Стражник заметил:

– А смелая попытка, а?

Наступила тишина, Великий Механик закончил заводить часы. Наконец он произнес:

– Это не имеет значения. Нельзя подавить идею, как я уже давно обнаружил. Как только она выходит в мир, она обретает собственную жизнь, словно в греческой сказке о Пандоре. Часто бывает достаточно, чтобы кто-нибудь обладающий способностями знал о самой возможности; я однажды решил позабавиться и сказал своим ученикам, что сделал то-то и то-то тем-то и тем-то способом, и заставил их повторить мой опыт. Большинство сумели, и ни один способ не был похож на другой, но при этом оставалось, так сказать, фамильное сходство. Модель не имеет значения, важна стоящая за ней идея, вот что похищено.

– Ладно, нам не удалось сохранить в тайне камеру, но эта вещь гораздо опаснее, – произнес Якопо.

– Салаи убежден, что модель важна, господин, а это значит, он нашел для нее покупателя. Я уверен, он понесет ее венецианскому чернокнижнику Паоло Джустиниани, который продаст ее испанцам. А Испания использует ее против Флоренции. В первый раз мне удалось разрушить их план, хотя и совершенно случайно. В прошлый раз Салаи действовал обходными путями, но теперь он делает все открыто. Я попытаюсь остановить его, – горячо заявил Паскуале.

– Ты уже раньше упоминал этого Джустиниани. А Салаи не говорил, почему он имеет дело с ним, а не непосредственно с испанцами? – заинтересовался стражник.

Паскуале вспомнил, о чем говорил Салаи, и предположил:

– Не столько по словам, сколько из способа, каким были атакованы на реке савонаролисты, получается, что за этим стоит Джустиниани. К тому же последователи Савонаролы – фанатики, которые не станут платить за изобретение, во всяком случае не столько, сколько, без сомнения, обещал Джустиниани.

– Но свидетелей у тебя нет. Что ж, к кому бы он ни пошел, на этот раз Салаи не вернется, учитель. Он решился на предательство. Неприкрытое предательство, – заметил Якопо.

Великий Механик зажал уши руками.

– Это не поможет, – громко произнес Якопо. Он привалился к стене у окна, лениво разглядывая город. Затем добавил: – Вы же знаете, на этот раз с ним покончено. Вы не сможете спасти его от таких неприятностей. Вам придется спасать его от самого себя.

«Этот Якопо приятный и с хитрецой, – решил про себя Паскуале, – он оберегает Великого Механика, но с выгодой для себя, словно младший сын, который ублажает папашу, выполняя каждое его желание, в расчете на получение наследства». На шее и запястьях из-под доспехов стражника выбивались фламандские кружева, а гарда на мече была с золотым узором, в котором кое-где капельками крови сверкали рубины.

Великий Механик опустил руки и посмотрел на них:

– И как я так постарел, Якопо? И мой прелестный мальчик тоже.

– Полагаю, это естественный процесс, учитель.

– Салаи не доверяет никому, – продолжал Великий Механик, – поскольку в глубине души сознает, что сам он не заслуживает доверия, поэтому он считает, что все вокруг такие же, как он сам. Ты был прав, юноша, называя его королем лжецов. Я дал ему имя по аналогии с божеством марокканцев, потому что он с самого начала производил впечатление настоящего дьявольского отродья. Такой красивый мальчик, но такие манеры и такая злость! И конечно же, жадность, желание брать все, что захочется. Что-то вроде наследного принца. И вот до чего он дошел. Без сомнения, он так или иначе убьет тебя.

– Мы спасли этого молодого человека не для того, чтобы позволить головорезам Салаи убить его, учитель, – сказал Якопо. – И вы прекрасно это знаете, так что прекратите стращать его.

– Это всего лишь правда.

– Только если вы позволите ей стать правдой, – возразил Якопо и опять подмигнул Паскуале.

– Да, ты хотел бы видеть, как Салаи лишится влияния, – сказал Великий Механик.

– У него слишком большое влияние на вас, а у его приспешников слишком большое влияние на других механиков. Некоторое его ослабление пошло бы на пользу всем нам.

– И особенно пошло бы на пользу тебе, – настаивал на своем Великий Механик. – Не думай, что я не замечаю, как ты настраиваешь меня против Салаи.

– Тише, – понизил голос Якопо. – Не при слугах.

Вошел паж с подносом, на котором были фрукты, мягкий черный хлеб и запотевший кувшин с водой. Он поставил все на низкий столик перед линзой окна и удалился. Якопо, все еще стоящий у окна, махнул рукой Паскуале:

– Ешь, бери, что хочешь.

– А ваш учитель?

– О, – громко произнес Якопо и посмотрел через плечо, убедиться, что Великий Механик слушает, – он заявит, что уже ел. Он ест, словно мышка, а спит еще меньше. Предчувствуя, как он говорит, что скоро ему предстоит вечный сон. – Более мягким тоном Якопо обратился к Паскуале: – Ешь, и пусть мой господин считает, что дело улажено. Он проникнется этой идеей, рано или поздно. Он скоро решит, что если Салаи преуспеет, это может плохо на нем отразиться. А он, верь этому или нет, до сих пор питает к Салаи слабость. Он не захочет причинить ему вред.

Паскуале сбил на пол поднос, грохот, усиленный изгибом окна, получился приличный. Великий Механик удивленно заморгал туманно расплывшимися за синими линзами очков глазами. Он первый раз посмотрел прямо на Паскуале.

Якопо выхватил из ножен меч.

– Идиот! – крикнул он.

Паскуале вскочил на ноги и заговорил:

– Я вынужден просить позволения уйти, господин. Еще не поздно остановить Салаи. Это сделаю я, если вы не можете.

– Сядь! – зашипел Якопо. – Ты не знаешь, каким он может быть. Он до сих пор любит Салаи.

– Успокойся, Якопо, – мягко сказал Великий Механик, – и опусти меч. Неужели ты думаешь, юноша нападет на меня со сливой или горсткой фиг? А что касается тебя, мальчик, нет нужды волноваться. Я уже сказал, что помогу тебе, и я уже помог. Если то в моих силах, ты покинешь башню раньше, чем вернется Салаи, и раньше, чем он узнает, что ты свободен, и отдаст приказ запереть тебя понадежнее.

– Вы очень добры, господин, но я вынужден просить о большем. – Отчаяние заставило Паскуале забыть о скромности. – Салаи сказал, Никколо еще жив, но что с ним будет, если Джустиниани получит все, что ему нужно? Если вы просто отпустите меня, это одно. Я, может быть, сумею остановить Салаи, возможно, нет. Что я знаю точно, я обязан разрушить его планы и спастись от синьора Таддеи, который готов обменять меня на тело Рафаэля. Я сделаю все, что смогу, но я всего лишь художник, и даже в этом еще ученик, тогда как вы обладаете такими возможностями, что для вас не составит труда захватить Салаи на месте преступления.

– Держи свои идеи при себе! – яростно прошептал Якопо. – Ты его напугаешь, и ничего не будет!

– Но все так и есть, – упорствовал Паскуале.

– Ты глупец, я же на твоей стороне!

– Салаи дважды пытался отравить меня, несколько лет назад в меня стрелял солдат. Он промахнулся, и его убили на месте, но у меня зародились подозрения, – произнес Великий Механик.

– Не просто подозрения, – вставил Якопо.

– И вы все равно не смогли его прогнать? – спросил Паскуале.

– Пока еще нет. Его влияние слишком велико, и он намекает, что у меня не все в порядке с головой. Возможно, так оно и есть. Кроме того, куда он пойдет? У бедного Салаи никогда не было иного дома.

– Вот видишь, как обстоят дела, – сказал Якопо, возмущенно всплескивая руками.

– Но я любил его и простил, – продолжил Великий Механик. – Я все еще люблю его, точнее, того капризного ребенка, которым он был и который в большей мере живет в нем до сих пор. К тому же башня не моя, во всяком случае эта ее часть. Чтобы выстроить ее, я заключил соглашение с Синьорией: они оплачивают постройку и позволяют мне работать по моему усмотрению, а башня становится университетом механиков. Какие тогда были времена! Мы работали дни напролет, воплощая свои идеи. Я помню, как Ваноччио Бирингуччио первый разъяснил принцип действия машины Хироу, он запаял воду в медную сферу, которую стал нагревать. Ему повезло, он выжил при взрыве. Мы решили, что башня падает! Кто бы мог представить, куда это нас заведет через какие-то пятнадцать лет! Кто бы мог подумать, что наши простые исследования природы настолько переменят мир? Что ты видишь, Якопо?

– В смысле, в окне? Город, конечно. Он все еще там, только слегка обгорел по краям.

– Последний раз, когда я смотрел туда, я видел город в огне. Я видел летающие машины, висящие над укрепленными стенами, кидающие горшки с огнем на все, что легко загорается. Я видел бегущих людей, спасающихся от этих же летающих машин. Я видел людей, обратившихся в дьяволов. И все это может произойти наяву. Завтракай же, мальчик. Ешь, пей. Организованные привычки организуют разум. У нас мало времени.

– Все нормально, – сказал Якопо. – Он обдумывает.

– Скоро будет уже поздно, – покачал головой Паскуале.

– Тише. Он движется в собственном темпе. Ты и без того причинил немало хлопот.

– Надеюсь, больше их не будет, – сказал Паскуале и впился зубами в сливу. Рот наполнился сладким соком, он ощутил, что голоден. Пока он ел, Великий Механик закончил заводить часы, и Паскуале заметил (очень обрадовавшись тому, как Якопо закатил при его словах глаза), что здесь в самом деле хранится немалый запас времени.

– Скорее, измеряется, – поправил его Великий Механик. – Мне показалось интересным, что его можно измерить таким количеством способов. Иногда мне хочется быть часовщиком, а не механиком. Или художником, которым я хотел стать. Но сейчас у меня мало силы в правой руке. А левую я не могу поставить, к тому же этому ремеслу надо отдавать всю жизнь. Я стал заниматься иным после убийства Лоренцо, но иногда мне кажется, я вижу, как все могло бы быть, – так человек залезает на высокую гору и обнаруживает, что он вовсе не покорил весь мир, потому что за этой горой поднимаются другие и их вершины теряются в тумане. Время странная штука, художники хорошо это знают. Мы представляем его рекой, всегда движущейся в одном направлении, но, возможно, Бог представляет его иначе, он может возвращаться к различным событиям и исправлять их, как художник поправляет набросок. В другой жизни… Но ты улыбаешься моим словам.

– Вы напоминаете мне моего учителя, Пьеро ди Козимо.

– Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать: его выдумки могут с первого взгляда показаться просто забавными, но на самом деле они имеют глубокий смысл, потому что подрывают все, что мы принимаем по традиции или привычке, не подвергая сомнениям. В этом смысле Пьеро как дитя, для которого все внове. Я же убежден, что все механики должны сначала увидеть вещь в новом свете, чтобы понять ее.

– Тогда я прошу вас увидеть вещь в новом свете, господин. Увидеть, что все не так безнадежно, как вы считаете. Сам механизм не имеет значения, значение имеет тот смысл, которым его наделяют люди. Это… это как с ангелом, ангелом Благовещения! Не имеет значения, с какой вестью пришел ангел, какими словами он скажет об этом. Довольно того, что он принес с собой сияние Господа. Око само по себе весть. Если мы сумеем вернуть модель, победа уже будет на нашей стороне.

Паскуале говорил бы и дальше, и даже более смело, но негромко прозвонил колокольчик, и Якопо сказал:

– Стража возвращается. Очевидно, капитану сообщили, что тебя освободили, я всегда не доверял этому пажу. Учитель, теперь нам пора. Вы понимаете?

– Разумеется, понимаю! Я стар, но еще не впал в детство.

Они вышли в дверь, через которую входил паж, пошли по длинному коридору с окном в человеческий рост, за которым виднелся город. Якопо повернул это окно, оно оказалось зеркалом или экраном, на нем просто отражался вид, со спрятанной за ним лестницей.

Они долго спускались, проходя маленькие комнатки, расположенные через равные промежутки, словно бусины розария. [23]23
  Католические четки.


[Закрыть]Якопо пояснил, что внутри башни существует что-то вроде «башни наоборот», потайные места, о которых мало кто знает. Над башней трудилось множество строителей, но они возводили только какие-то ее части, не зная устройства полностью, в отличие от Великого Механика. Так, обычный человек не может по-настоящему увидеть город, в котором живет, пока не поднимется достаточно высоко, откуда, словно Бог, сможет видеть все. Паскуале решил, что это уже чересчур, но в следующей комнате, в которую они вошли, Великий Механик доказал ему, насколько это верно.

Комната была без окон, как и все остальные, но больше и круглая, и освещенная не ацетиленовыми лампами, а солнцем, светящим сквозь отверстие в потолке на маленький столик с гладкой белой поверхностью. По приказу Великого Механика Якопо подошел и сдвинул рычаг, и внезапно на гладком столе появилось изображение города, увиденное, словно с высоты птичьего полета. Пусть с помощью хитроумных линз, призм и зеркал, но от этого не менее впечатляющее.

– Покажи мне дом Джустиниани, – велел Великий Механик, и через минуту Паскуале сумел найти виллу, белое пятнышко на холме под городской стеной на другом берегу Арно. Тень его пальца на миг заслонила картинку, и он действительно поверил, что Бог именно так смотрит на мир и, если бы у него было особенно острое зрение, он увидел бы Салаи, скачущего к вилле, смог бы наблюдать через крышу за чародеем, нашел бы Никколо в его темнице.

– Сейчас мой живейший интерес вызывает свет, – сказал Великий Механик. Его глубоко посаженные глаза были в густой тени, тень падала и на все его лицо. – Свет… он чище идеи.

– Вместе мы разрушим планы Салаи, господин. Время еще есть. Испанцы в дне пути отсюда. Даже если они получат сообщение, что модель у Джустиниани, они должны сначала забрать ее. Идемте со мной! – попросил Паскуале.

– А я что делаю? Ты уже убедил меня, мальчик. Якопо, ты идешь с нами? Закрой рот. Ворона влетит!

– Я поражен, как всегда, внезапным поворотом вашей мысли. Я старался убедить вас выступить против Салаи с того дня, когда он пытался убить вас, и вот вы вдруг решились.

Великий Механик обратился к Паскуале:

– Это потому, что ты так влетел в окно, словно ангел. Я что-то почувствовал тогда, но только теперь понимаю что. Мы убережем Салаи от его глупости.

– Ваша наука против магии Джустиниани, господин! – воскликнул юноша.

– Магия – это тоже наука, которая пытается притвориться чем-то иным. Полагаю, у нас очень мало времени. Надо спешить. Куда ты меня поведешь?

– Но я думал…

Великий Механик тяжело опустился на стул и сказал с усталым вздохом:

– Что? Что я соберу армию? Нет никого, кроме стражников, но они служат Салаи. Все, что у меня есть, заключено внутри моей головы. У меня нет даже учеников. Уже двадцать лет у меня нет учеников, только последователи.

– Которые растащили вашу последнюю идею на куски, словно вороны, – сказал Якопо.

– Есть только один человек, который может нам помочь, но я не знаю, захочет ли он. – Паскуале с сомнением покачал головой.

– Не сомневайся. Веди меня к нему! Я искренне верю в твой дар убеждения, мальчик. Вместе мы заставим его понять. Но сначала я должен отдохнуть. Бывают моменты, когда я сожалею, что сделал эту башню такой высокой.

Якопо взял Паскуале за руку и отвел его вглубь комнаты.

– Он уже стар, и это предприятие может оказаться опасным для него.

– Это единственный способ остановить Салаи.

– Я вижу, мы понимаем друг друга. Что ж, отлично. Хочу показать тебе кое-что, как художнику, тебе может быть любопытно.

В дальнем конце комнаты стоял ряд каменных лоханок, залитых кровавым светом, который рассеивали красные линзы. Здесь дул непрекращающийся холодный ветерок. Якопо сказал, что именно здесь Великий Механик создает световые картины. Он показал Паскуале стопку стеклянных пластин, равномерно покрытых серебром, и аппарат с линзами, куда они вставлялись.

– Прежде всего серебро необходимо сделать чувствительным, обработав парами йода. Затем, после воздействия света, пластина выдерживается в лохани с горячей ртутью, пока не проявится изображение, а потом она помещается в горячую соленую воду для фиксации. Вот последняя. Осторожно! Серебряная пленка очень тонкая. Хотя он испробовал новый лак, чтобы укрепить ее, она все равно осыпается. Осторожно, я сказал! – воскликнул Якопо, потому что Паскуале схватил пластину и потащил ее через комнату к столу. Якопо пошел за ним. – Осторожнее, осторожнее! Видишь, это картина с праздника в честь Папы. Вот сам Папа, а рядом с ним несчастный Рафаэль.

Паскуале не глядел на знаменитостей, он смотрел на слуг, стоящих за ними, готовых подавать новое вино. И особенно пристально на слугу, находящегося рядом с Рафаэлем. Он узнал бледное лицо, поразительные волосы и наконец понял все.