Текст книги "Ангел Паскуале: Страсти по да Винчи"

Автор книги: Пол Дж. Макоули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

9

Когда Паскуале проводили к синьору Таддеи, купец играл в шахматы со своим астрологом Джироламо Кардано, сидя перед большим камином. У них под ногами были разбросаны документы, и механическая черепаха, на ее панцире слоновой кости завивался узор из крошечных бриллиантов, ковыляла по куче бумаг на шести коротеньких ножках. Секретарь Таддеи писал за конторкой позади высокого стула своего хозяина, помощник диктовал ему цифры, делая вычисления на механических счетах, с проворством машины занося данные в механизм, поворачивая рукоятку и записывая результат на длинном листе бумаги.

В дальнем конце комнаты трио музыкантов исполняло веселую пьесу, слуга, приведший Паскуале, подождал, когда они завершат игру, прежде чем поспешно провести его через весь длинный зал. Кардано покосился на Паскуале насмешливо, а Таддеи изучал шахматную доску и скреб пальцем бороду. Механическая черепаха уперлась ему в ногу, он развернул ее и сделал свой ход, прежде чем поднять глаза. Они представляли собой странную пару, дерганый молодой эстет в черном и спокойный объемистый купец, но подобные противоположности сходятся: ведь часто хозяин видит в слуге или работнике чрезмерно развитыми те черты, которые отсутствуют в его собственном характере, тогда он возвышает этого слугу до своего доверенного лица и проводника своих идей.

– Вот нежданная радость! – Синьор Таддеи вопросительно посмотрел на слугу, который привел Паскуале.

Кардано двинул слона через доску, а затем развернул черепаху, заставив ее маршировать обратно к купцу.

Слуга пояснил, что Паскуале пришел к воротам и потребовал, чтобы его впустили. Паскуале добавил небрежно:

– Я пришел с другом. Я уверен, вам лучше сейчас поговорить с ним, чем потом воевать.

– Неужели? – удивился Таддеи, откидываясь на стуле и глядя на Паскуале честными глазами. Он был одет в красный костюм, отделанный на шее и рукавах крашеным черным мехом, на его лысой макушке сидела квадратная шапочка.

– Опасайтесь обмана, – пробормотал Кардано. Он прикусил нижнюю губу, и даже Паскуале было видно, что прикусил он ее так, что на глаза ему навернулись слезы. Видимо, астрологу было над чем задуматься. Он прибавил: – Один может стоить многих в определенной ситуации.

Паскуале ответил с беззаботностью, которой он не ощущал:

– Он просто пожилой человек, а не убийца.

– Будьте осторожны, хозяин, – предупредил Кардано. – Внешность часто бывает обманчива.

– Безусловно, – согласился Таддеи. Черепаха бодала его туфлю с загнутым носом. Почти не глядя на доску, он передвинул пешку на одну клетку и ногой развернул игрушку, которая побрела обратно к Кардано.

– Достаточно лишь взглянуть на вас, синьор Кардано, чтобы вспомнить об этом, – съязвил Паскуале.

Слуга сообщил Таддеи:

– Там старик, хозяин, его сопровождает человек в доспехах.

– Его охранник, – пояснил Паскуале. – Он оставит меч за дверью, если вы захотите, а другого оружия у него нет.

– Приведите сюда этого старика, – велел Таддеи слуге и обратился к Паскуале: – Ты доставил нам множество хлопот, мальчик. А теперь скажи мне, что ты не принадлежишь к последователям Савонаролы.

– Вы же знаете, что нет, – ответил Паскуале со всей возможной уверенностью. – Это как раз савонаролисты отбили меня у ваших людей на Понте Веккьо.

– Я ничего об этом не знаю! Два моих человека мертвы, третий принесен с пулей в кишках, без сомнения, он скоро присоединится к своим товарищам. Может, савонаролисты и захватили тебя, но ты стоишь здесь, целый и невредимый.

– Хотя и пахнущий не лучшим образом, – добавил Кардано.

– Мне пришлось воспользоваться несколько необычным экипажем.

– К несчастью, – сказал Таддеи, – тела Рафаэля так и не нашли. Ты видел его, когда тебя захватили?

– У савонаролистов нет тела Рафаэля, – ответил Паскуале.

– Я всегда считал, что тебя одного мало для обмена, – сказал Кардано.

– Им нужен был не я, а то, что у меня было, но чего больше нет. К тому же обмен затеяли не они, а кое-кто другой. А они узнали об этом, потому что в вашем доме, синьор, есть человек, сообщающий им обо всем, – объявил Паскуале.

– Если ты побывал у савонаролистов, неудивительно, что ты об этом заявляешь, – сказал Кардано. Черепашка пыталась перелезть через его черные башмаки, и он нетерпеливо отпихнул ее.

– Я не обвиняю вас, синьор. Это, наверное, кто-то из слуг, может быть, новый сигнальщик. Но это не имеет особенного значения.

– Если это так, для меня это имеет значение, – возразил Таддеи.

– Нельзя верить ни одному слову этого мальчишки. Откуда он здесь взялся, если его схватили савонаролисты? – возразил Кардано.

– Тише, – сказал Таддеи. – Твой ход, Джироламо.

– Ах да. – Кардано передвинул ферзя, который теперь стоял рядом со слоном, и откинулся назад, ущипнув себя за сгиб руки. – Вот. Вам шах и мат.

– Разве? – Таддеи рассеянно посмотрел на доску, затем отодвинул ее.

– И это все, что вы можете сделать, когда на Флоренцию движутся вражеские армии? – спросил Паскуале.

Таддеи уставился на него с легкой насмешкой:

– Я не могу отправить свои товары по дороге, потому что дороги закрыты по распоряжению Синьории, и я не рискую отправить их морем, потому что вдоль берегов стоит испанский флот, они от нечего делать потопят любой проходящий мимо корабль. А тем временем горожане требуют изгнать фракцию механиков из Синьории, город на военном положении, все еще существует угроза бунта, мои мануфактуры закрыты из-за забастовки, устроенной вашими савонаролистами, но что до этого, я жду только возвращения своих лазутчиков, чтобы узнать имена зачинщиков и разобраться с ними! – Он ударил кулаком по раскрытой ладони, чтобы показать, о чем идет речь. – Расскажи мне, как ты сбежал от савонаролистов.

– Они везли меня через реку на захваченном ими пароме, когда с берега их атаковали, я уверен, это были люди Паоло Джустиниани. Я прыгнул в воду и доплыл до берега. – Не стоило упоминать о роли Россо в этом деле. Мертвые есть мертвые, не стоит говорить о них ни хорошо, ни плохо. Паскуале прибавил: – Если вам нужны доказательства, что я никак не связан с савонаролистами, вот они. – Он достал пластину, принесенную из Большой Башни, завернутую в ткань, и сказал: – Теперь я знаю, кто убил Рафаэля, я узнал этого человека. Это было сделано на празднике в честь Папы. Вот вы, синьор Таддеи, в конце стола, вы должны все помнить.

Таддеи вглядывался в туманное черно-коричневое изображение.

– Я помню, как это делалось, – сказал он. – Нам пришлось сидеть неподвижно целых две минуты, а потом болели глаза от ужасной вспышки света. А, вот и несчастный Рафаэль! – Все в комнате молчали, пока купец разглядывал картину. – Так что, – спросил он наконец, – какое отношение это имеет к делу?

– Когда была сделана картинка? – спросил, в свою очередь, Паскуале.

– Ну как же, между переменами. Когда точно, не помню. Хотя нет, это было как раз перед убийством Рафаэля. К чему ты клонишь?

– Посмотрите на задний план, синьор. Вы увидите слуг, собирающихся подавать вино к новому блюду. По счастью, все они подчинились требованию стоять неподвижно. Вы увидите человека за плечом Рафаэля. Я его знаю. Это слуга Паоло Джустиниани, тот самый человек, который пытался схватить меня перед Палаццо делла Синьория, который позже пытался проникнуть в комнату Никколо Макиавелли, когда я тоже был там. Возможно, вы помните его, синьор Таддеи. У него огненные волосы и молочно-бледное лицо.

– Даже если ты сумеешь доказать, что эти рассуждения логичны, у нас все равно есть только твое слово, будто этот слуга тот, кем ты его называешь.

Паскуале поглядел через плечо и, к своей радости, увидел Великого Механика, ковыляющего вслед за слугой Таддеи, за ним шел Якопо в своих сверкающих доспехах.

– Что касается верности моего слова, вот мой друг, готовый поручиться за меня. Надеюсь, вы его знаете, синьор.

Таддеи проследил за взглядом Паскуале, затем в изумлении вскочил с места, роняя на плитки пола шахматную доску и фигурки слоновой кости. С громадным и, кажется, искренним благоговением он взял Великого Механика под руку и подвел к собственному стулу. Судя по всему, даже Кардано был поражен его появлением, он стоял в сторонке и восторженно глядел, как купец уселся на стул напротив Великого Механика и принялся засыпать его вопросами.

Великий Механик отвечал нервной улыбкой и покачиванием головы и дал понять, что за него будет говорить Якопо. В конце концов, он был уже старик со слабым здоровьем, утомленный нарушением привычного хода своей жизни и пешим переходом от Большой Башни к Палаццо Таддеи. Он скорее упал, чем сел на стул, который пододвинул ему Таддеи, отказался от вина и через Якопо попросил воды. Его глаза за синими линзами очков были полузакрыты.

Якопо стоял за стулом учителя, явно забавляясь поворотом событий, он сообщил, что его господин поможет всем, чем сможет, в деле Паоло Джустиниани.

– Он похитил кое-что принадлежащее моему господину, некую безделицу, которую необходимо вернуть. – Якопо наклонился, чтобы выслушать Великого Механика, и прибавил: – Или уничтожить, говорит мой учитель. В любом случае она не должна попасть в руки испанцев.

Паскуале объяснил, быстро, как только сумел, что речь идет об изобретении, которое изначально, по приказу Паоло Джустиниани, действующего в качестве агента испанцев, похитил Джулио Романо. Что савонаролисты, не доверяющие Джустиниани, схватили его, Паскуале, поскольку хотели получить изобретение и сразу же передать его своим хозяевам. Что этот самый Паоло Джустиниани не только действовал как посредник в деле с похищением модели, но еще и был организатором убийства Рафаэля и, должно быть, именно он похитил тело художника.

– Это сделано либо по приказу испанцев, либо просто из желания получить деньги за тело. Когда же Джустиниани узнал, что изобретение у меня, он решил убить двух зайцев сразу и предложил тело Рафаэля в обмен на меня и бедного Никколо Макиавелли, понимая, что мы оба знаем, где находится изобретение. Но савонаролисты отбили нас по дороге, хотя я не стану притворяться, будто бы благодарен им.

– А разве не любопытно, что этот молодой человек сбежал, тогда как синьор Макиавелли не смог? И мы до сих пор не получили этому объяснений, – выразил сомнение астролог.

– Ему можно доверять. Мой учитель считает его честным молодым человеком, – вступился за художника Якопо.

Пока Паскуале говорил, Великий Механик выбрал лист бумаги из кучи на полу и начал что-то чертить на обратной стороне, быстро покрывая его маленькими схемами. Затем он поднял лист и сказал:

– С моей помощью вы легко сможете захватить этого так называемого мага врасплох. Если у него не останется времени ни на что, только на отражение нашего нападения, он не успеет уничтожить тело Рафаэля. И, что гораздо важнее, он не сможет обрушить свою месть на моего бедного заблудшего Салаи. Я сам надеюсь достучаться до его черной души.

– Нам бы хотелось, чтобы никто не пострадал, – произнес синьор Таддеи, – но я вынужден спросить о цене этого предприятия. Я не беден, что правда, то правда, но и для меня это может оказаться накладно, особенно во внезапно ставшие столь трудными времена. Вы говорите, это ваше изобретение имеет исключительную ценность?

– Оно уже обходится слишком дорого, – ответил Великий Механик.

– Мой учитель хочет сказать, что о цене мы договоримся, – пояснил Якопо.

Великий Механик поморщился при его словах, но ничего не возразил.

Таддеи обратился к своему астрологу:

– А что скажешь ты, Джироламо? Возможно такое организовать?

– Я должен все взвесить, – ответил Кардано, пожимая плечами.

Паскуале воскликнул, разозленный и не верящий собственным ушам:

– Вы говорите о подобных делах на языке двойной бухгалтерии?

– Тише, юноша, – сказал Таддеи. – Я, прежде всего, деловой человек. Ищите кого-нибудь другого, если жаждете необдуманных поступков, хотя я сомневаюсь, что кто-то еще станет выслушивать вашу дикую историю. В конце концов, разве не поэтому вы пришли именно ко мне, а?

– Я пришел к вам, потому что именно вас использовали как посредника для возвращения тела Рафаэля.

Таддеи бросил на Паскуале сердитый взгляд, и Паскуале залился краской. В конце концов, кардинал Джулио де Медичи, кузен самого Папы, следил за отправкой Паскуале в качестве выкупа за тело. Паскуале не мог даже предположить, что было обещано Таддеи за подобную услугу или же какие долги он выплачивал таким образом. И разумеется, он не мог об этом спросить. О подобных вещах не говорят прямо, это слишком опасно. Даже знание имеет собственную цену и несет определенную опасность для своего обладателя, это Паскуале уже знал. Нечаянно он сделался обладателем знания, которое лишило жизни Россо и двух учеников Рафаэля, а теперь угрожало стать тем семенем, из которого вырастет погибель Флоренции.

Таддеи в общем был добрый человек, хотя и бесцеремонный и практичный. Он сказал:

– Вся мощь и достоинство Флоренции основаны на коммерции, это, я уверен, всем ясно. Что касается моего личного состояния, оно основано на самом традиционном нашем занятии, производстве текстиля. Чтобы обойти иностранных конкурентов, мы, флорентийцы, используем банковскую систему как наше очевидное преимущество, закупая продукцию от английских овец на два-три года вперед. Не успеет ягненок сделать первый неуверенный шаг по английской земле, а вся шерсть, которая когда-либо вырастет на его спине, уже куплена. Но это преимущество может оказаться роковым, поскольку мы обязаны забирать шерсть и аккуратно выплачивать ее стоимость, даже если не сможем производить ткани. Савонаролистам это прекрасно известно, вот почему они мешают работе мануфактур. Понятно, что эта война ведется не только на поле битвы, но и на страницах бухгалтерских книг, где она идет уже тогда, когда армии еще только собираются нанести первый удар. Так что, синьор, даже та незначительная роль, которую я собираюсь играть, должна быть тщательно продумана, иначе все пойдет прахом, если я выиграю одну часть войны, чтобы потерпеть поражение в другой.

В разговор вступил Великий Механик:

– Возможно, синьор Кардано захочет изучить мои планы, в которых учтены ваши интересы, синьор Таддеи. Я уверен, он сочтет их разумными. Я не имею желания разворачивать кровавую кампанию и терять то, что мне дорого, так же как и вы не хотите жертвовать собой ради других. Помня об этом, я изобрел способ, при котором действия нескольких человек будут восприниматься как действия множества, смятение и панику в сердцах и умах врагов будут сеять механизмы, тогда как атакующие подвергнутся минимальному риску. Я посвятил жизнь изучению опыта тех людей, которые считаются талантливыми изобретателями военных машин, и уже давно понял, что эти машины ничем не отличаются от обычных механизмов, использующихся на мануфактурах и в других местах. Поэтому мои машины могут быть приведены в готовность с минимумом затрат и максимально быстро, и если после всего вы сочтете, что они пригодны для ваших нужд, вы сможете забрать их.

Это была долгая речь, и она дорого стоила старику. Он обмяк на стуле, и принимать восторженную благодарность Таддеи пришлось Якопо.

Кардано с готовностью склонился над листом с планом и почти сразу накинулся на старика с вопросами, на которые тот отвечал лишь улыбкой или покачиванием головы. Таддеи приказал принести вина, положил руку на плечо Паскуале, по-дружески, но без особенного пыла, и отвел его в сторонку.

– Ты должен объяснить мне, к чему такая спешка. Я привык, что если дело стоит того, чтобы его делали, его необходимо делать как следует, даже если на это уйдет время. А ты нетерпелив, как мой астролог, и молод, эти два качества часто встречаются вместе.

– Я хочу спасти моего друга Никколо Макиавелли. Если он еще жив, он в лапах Джустиниани. Он был на пароме, когда люди Джустиниани атаковали савонаролистов, но он был ранен и не смог бежать. Чем дольше мы будем собираться, тем меньше надежды на то, что он выживет. А как только испанцы получат это изобретение, у Джустиниани отпадет нужда в Никколо и в теле Рафаэля.

– Но он же сможет получить за них деньги.

– Скорее всего он уедет вместе с испанцами, если намечается война. Кроме того, синьор, возможно, вы заплатите за мертвое тело, но захотите ли вы заплатить за живого журналиста?

– А ты циничен, – заметил Таддеи не без восхищения.

– Мне приходится быть циничным.

– Тогда позволь проявить циничность и мне. Мне кажется, ты должен сыграть главную роль в грядущем предприятии.

– Синьор, я же художник, а не солдат. Если бы в моих силах было сделать…

Таддеи неумолимо продолжал:

– Ты отправишься на виллу перед нашим наступлением. Если окажется возможным, доставишь в безопасное место тело Рафаэля, своего друга и этого Салаи. А уже потом попробуешь вызволить изобретение. Именно в таком порядке. Я был добрым другом Рафаэля, для меня дело чести проследить, чтобы ему устроили достойные похороны. Надеюсь, тебе все ясно.

– Но как я все это сделаю, если стану пленником Джустиниани?

– Ты способный молодой человек. Если твои способности заключаются не только в умении красиво говорить, ты найдешь способ.

– Вы не доверяете мне, синьор, ведь так?

Таддеи отмахнулся от этого утверждения:

– Доверие здесь ни при чем.

– Я же могу пойти туда и сразу же рассказать им о готовящемся нападении.

– Тогда мне не стоило бы тебе доверять, а? А я доверяю достаточно, раз уж считаю, что ты не сделаешь этого. А что, если сделаешь? Мы все равно атакуем, а начни Джустиниани атаковать первым, мы будем сражаться еще отчаяннее. И пленных мы брать не будем, надеюсь, ты меня понимаешь?

– Прекрасно понимаю, – сказал Паскуале, чувствуя, как по спине проходит дрожь. – Я попрошу об одной услуге. Если я уцелею, мне придется покинуть город. Оставаться, зная то, что я знаю, слишком опасно.

– Да, пожалуй, ты прав, – признал Таддеи. – И куда ты отправишься?

Паскуале сказал, и Таддеи засмеялся:

– Ты меня восхищаешь! Этой ночью отходит корабль. Если успеешь, там найдется для тебя место.

– Два места, – сказал Паскуале. Он подумал о Пелашиль.

– Ты запросил высокую цену.

– Но на кону моя жизнь. Скажите мне, синьор, как по-вашему, этот план сработает?

– Если это возможно, да будет так.

– Для Великого Механика возможно все.

– Так говорят. – Таддеи обернулся и спросил: – Кардано, язви твою душу, это сработает?

Черный астролог подошел. Он ущипнул себя за впалую щеку и приглушенно произнес:

– Я не вполне знаком с применением некоторых механизмов…

– А это будет дорого стоить?

– Слуга Великого Механика говорит, большую часть машин можно принести из мастерской Большой Башни… Нет, не думаю. Но риск, если хотя бы одна часть плана не удастся…

– Поговори с секретарем, выдайте мне точную цифру. А что касается вопроса, удастся или нет, мы должны довериться нашему гению. – Таддеи обернулся к Великому Механику, но старик спал, очки с синими стеклами косо сидели у него на носу, незаконченный рисунок с портретом Салаи, юного и идеализированного, выпал у него из рук.

10

Перед заходом солнца прошел небольшой дождь, как раз чтобы прибить пыль и немного смочить землю. Ночь была холодная и ясная, и Паскуале дрожал, лежа в высокой сырой траве и глядя через прорезанную колеями дорогу на ворота виллы Джустиниани. Если и дальше пойдет так же, ночью ударит мороз, первый за год. На виноградниках под Фьезоле крестьяне жгут в это время в жаровнях хворост, чтобы уберечь от холода последние гроздья.

Паскуале затянулся сигаретой, прикрывая ее ладонью, чтобы не было видно огонька. Просто немного табака и семена марихуаны в грубой бумажной завертке. Дым показался горячим его пересохшему рту. Когда окурок обжег ему пальцы, он выбросил его в заросли травы. Может, его последняя сигарета; чтобы прогнать эту грустную мысль, он заставил себя улыбнуться.

Стена вокруг садов виллы Джустиниани поблескивала в свете ущербной луны. Когда Паскуале впервые был здесь с Никколо Макиавелли, луна, всходившая над долиной, была красного цвета. Теперь же она была холодного сине-белого оттенка, поскольку мануфактуры вдоль Арно закрылись и перестали дымить. Вдвойне плохое знамение, эта ясная луна. Людям синьора Таддеи под командованием Джироламо Кардано приходилось из-за нее нелегко, когда они пробирались через оливковую рощу, представлявшую собой контраст лунного света и тьмы, где каждая тень могла оказаться слугой или солдатом Джустиниани. Два человека шли впереди, проверяя, свободен ли путь, за ними следовали все остальные, сгибаясь под тяжестью тюков. Несмотря на следопытов, Паскуале вздрагивал от каждой трепещущей тени, от каждого шороха мыши. Он не был храбрецом и не был настолько глуп, чтобы не бояться. Пелашиль назвала его дураком, и теперь он верил в это, хотя тогда протестовал.

Он пошел к ней вечером, пока Кардано, вооружившись бумагой, добытой благодаря связям Таддеи, ходил в мастерские Нового Университета забрать агрегат, о наличии у них которого сторожа не подозревали. Паскуале дал слово чести купцу, что вернется, но Таддеи подкрепил его обещание, отправив его не под стражей, но под тайным присмотром.

Паскуале вошел в кабак под приветственные возгласы и свист приятелей: один сказал, что Паскуале похож на привидение; другой, что привидения не бывают такими оборванцами; третий, что он наконец-то прославился, потому что магистрат разыскивает его. У четвертого между колен была зажата viola da gamba; [24]24
  Viola da gamba ( ит., буквально – ножная виола) – старинный смычковый музыкальный инструмент, при игре держали между коленями.


[Закрыть]проворно водя смычком, он принялся извлекать, из ее деревянного, женственно очерченного корпуса жалостливую мелодию. Его товарищи колотили в такт ладонями по коленям (этот могучий аккомпанемент был позаимствован из песнопений дикарей Нового Света и являлся последним музыкальным веянием, подобные энергичные, напористые ритмы вытесняли традиционные напевы), а музыкант пропел первую строчку популярной любовной песни, переделывая слова, чтобы зарифмовать имя Паскуале. Все захохотали и сбились с ритма, разразившись аплодисментами.

Паскуале сразу ощутил, что вернулся домой, но он изменился, а дом остался прежним. Он внезапно обнаружил, что не имеет ничего общего с этими щеголеватыми юнцами, чьи волосы уложены замысловатыми локонами или прилизаны до лакированного блеска гуммиарабиком, чьи чистые наряды старательно подобраны в оттенках розового, желтого и васильково-синего цветов, а руки надушены свежей розовой и лавандовой водой, с этими их лениво растянутыми словами и всепонимающими улыбочками, с их мелкими интрижками и ложным пристрастием к хорошим лошадям (которых они не могли себе позволить) и красивым женщинам (которых они тоже не могли себе позволить). Коричневые чулки и камзол, черная куртка, которую Паскуале дали в доме Таддеи, были просто практичными, их покрой вышел из моды лет десять назад. У него не было времени как следует вымыть голову, не говоря уже о том, чтобы уложить кудри ниспадающими локонами, вместо этого он собрал их в сетку для волос, как солдат. Он ощущал себя внезапно выросшим из мальчишеского возраста. Они уговаривали его посидеть с ними, рассказать, чем занимался, рассказать, что ему известно об убийстве Рафаэля, выпить с ними.

– А что там насчет магистрата? – спросил Паскуале.

– Ты был плохим мальчиком, – ответил музыкант, отставляя в сторону инструмент со смычком. – Неужели кто-то выдвинул против тебя обвинение в tamburi? [25]25
  Tamburo (мн. ч. tamburi; ит.) – в средневековой Флоренции ящик для жалоб и доносов.


[Закрыть]

– Может, приударил за чьей-то дочкой, Паскуалино? – спросил второй приятель, а третий подхватил:

– Скорее, за чьим-нибудь сынком.

Паскуале вспомнил монаха и пожал плечами, он спросил о Пелашиль, и приятели снова захохотали. Купец, сидевший у догорающего огня, обернулся на шум, нахмурившись. Паскуале встретился с ним взглядом и быстро отвернулся.

– Где Россо? – спросил кто-то. – Ну же, Паскуале, присядь с нами и расскажи обо всех своих злодеяниях!

Паскуале залился краской. Он не мог сказать товарищам, что его учитель мертв – сам свел счеты с жизнью. Вместо этого он заявил, что должен повидать Пелашиль, разбудил хозяина-швейцарца, дремавшего в углу, его громадная псина лежала у него на босых ногах. Хозяин ругнулся спросонья и сказал, что Пелашиль в задней комнате моет посуду.

– Осторожнее, – добавил он, – и береги голову, когда войдешь.

Паскуале вскоре выяснил, что имел в виду швейцарец. Пелашиль полоскала в лохани тарелки. Селедка жарилась на решетке над углями, в воздухе плавал дым. Когда Паскуале заговорил с ней, она развернулась к нему спиной, он упорно продолжал, и она плеснула на него грязной водой. Он отскочил назад, обиженный. Сказал, что всего лишь хотел попрощаться, потому что едва ли вернется.

– Попрощался. Можешь идти. Уходи! – Она сердилась, терла глаза мокрыми красными руками, отвернувшись к нему спиной и сбрасывая его руку, когда он пытался развернуть ее к себе.

Он попробовал обратить все в шутку:

– Что ж, я-то думал, я тебе небезразличен, а оказывается, все наоборот.

– Вы мужчины. Такие храбрые. Такие самоотверженные. Так вы думаете, играя в ваши дурацкие игры. Иди, пусть тебя убьют, и не жди, что я стану горевать. Будь героем, радуйся своей могиле. Надо полагать, твои дружки поставят тебе хорошенький памятник.

– От этого разговора о могилах мне не по себе. Я просто пришел просить тебя о двух вещах. Позаботься об обезьяне, так, на всякий случай. Понимаешь…

– От нее не больше беспокойства, чем от старика, и она лучшая компания, чем ты.

– Чище? Теплее? Ладно, я не стану обижаться, если ты пустишь в свою постель это чудовище.

Она улыбнулась, на мгновение белая молния сверкнула на коричневом лице.

– А ты думаешь, ты такой уж распрекрасный.

– А разве нет?

– Я говорила тебе, каким ты можешь стать. Ты дурак.

– Пелашиль, я сомневаюсь, что хочу стать магом. Несколько дней назад я всего лишь хотел найти способ написать ангела так, как его не писал никто.

– Я показала тебе способ.

– Но сейчас я не понимаю, что я видел.

Многоцветная птица, которая была Пелашилью и не была ею. Мгновения, словно бусины, нанизанные на нить, яркие и неподвижные, словно звезды. Существо, которое он увидел в складках висящей ткани.

– Ты не сможешь понимать хикури, пока не станешь мара’акаме. До тех пор все твои сны будут просто… как игрушки.

– Развлечение?

– Да. – Пелашиль была непреклонна.

– Но этот путь кажется слишком длинным.

– Слушай. Когда ты первый раз пробуешь хикури, ты смотришь в огонь и видишь игру красок, множество стрел с цветным оперением.

– Да, – согласился Паскуале, припоминая.

– А когда мара’акаме смотрит в огонь, что видит он? Он видит бога огня Татевари. И он видит солнце. Он слышит молитвы во славу огня, в котором обитает Татевари, и эти молитвы звучат музыкой. Все это требуется понять, это необходимо, чтобы увидеть, что же Татевари отдает нам из своего сердца. Вот что ты отвергаешь. Существуют два мира, мир вещей и мир имен вещей, где обитают их сущности. Мара’акаме стоит между ними. За исключением моего хозяина, ты единственный в этом большом ужасном городе начал понимать, и ты отказываешься от этого понимания ради какого-то глупого приключения.

– Но это вовсе не глупое приключение. Правда. – Паскуале попытался объяснить, куда он идет, рассказать о вилле, об изобретении Великого Механика. – Если он может спасти всю Флоренцию, то уж спасет и меня.

Он все еще делал ошибку, говоря об этом в шутливом тоне.

– Я скажу своему хозяину, что будет война. Может быть, мы уедем, так что не надейся увидеть меня, когда вернешься, – заявила Пелашиль.

Паскуале пытался сказать об обещании синьора Таддеи, что, когда все будет позади, он отправится в путешествие и она сможет поехать с ним, но она не стала слушать, отвернулась, когда он попытался утешить ее, принялась громыхать мисками в лохани, когда он снова попробовал заговорить, и не отвечала на его мольбы.

Так что в итоге ничего не решилось. Он вышел через заднюю дверь в переулок, чтобы не идти через таверну и не встречаться с приятелями. Ему казалось, будто ему снова лет восемь.

Теперь, в темноте, в высокой траве у дороги, Паскуале проверил, который час на механическом хронометре, закрепленном у него на запястье. Прибор был толщиной в три дуката, положенных друг на друга, с единственным клинышком, который обходил циферблат, разделенный на четверти часа. Пальцами Паскуале нащупал, что клин не дошел более пятнадцати минут до часа, когда по плану он должен подойти к воротам и сдаться стражникам. У Кардано был точно такой же хронометр, в конце следующего часа он начнет наступление, вне зависимости от того, все ли получилось у Паскуале.

Идущие одинаково хронометры были самым меньшим из чудес, доставленных из мастерской Великого Механика. И они были не единственными его дарами. Когда Паскуале вернулся из таверны в Палаццо Таддеи, поджав хвост, оказалось, что старик уже не спит, а зачерпывает из миски густо сдобренные маслом бобы, приправленные розмарином. Он заполнил множество листов чертежами, пытаясь, как, пожав плечами, пояснил Якопо, найти способ вписать в круг квадрат, чтобы каждый из них занимал одинаковую площадь.

– В математике истина, – негромко заметил Великий Механик. – Только в математике. – И прибавил: – Увы, я трачу слишком много своего времени на решение подобных задач.

Паскуале уже начал привыкать к скачкам настроения старика, когда он выдвигал какую-нибудь идею, чтобы тут же опровергнуть ее. Он заметил:

– Грек, Пифагор, был уверен, что в числах заключена чистая истина. Будто бы они пыль с одежд Бога.

– Многие до сих пор в это верят. Я все время получаю письма со сложными вычислениями, которые призваны доказать, насколько стара Вселенная, насколько велика или что все основные законы можно свести к единой простой формуле. Верно, Якопо?

– Мне ли не знать, учитель! Вы же заставляете меня читать их вслух, и до чего же они скучны. Как Пифагор и его последователи и как алхимики типа Джустиниани, эти глупцы, что их пишут, убеждены, будто бы Вселенная – великая загадка, которую можно разрешить, подобрав верный ключ. Мало того, они не сомневаются, что этот гипотетический ключ дарует безграничные возможности и знания тому, кто им обладает. Они обещают вам, учитель, что вы будете владеть половиной Царства Небесного, если поможете им разгадать загадку.

– Однако, – сказал Великий Механик, – я помню, что этот Пифагор и его ученики, которые считали числа истинной сутью вещей, были сражены простым наблюдением, что отношение диагонали обычного квадрата к его стороне не является отношением двух чисел или обыкновенной дробью. Этот факт оказался столь важным, что один ученик, Хиррасус, был утоплен за его обнаружение. Я всегда сочувствовал ему. Я боюсь иррациональной толпы, которая однажды может уничтожить все достижения человечества.