Текст книги "Корона во тьме"

Автор книги: Пол Догерти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

VII

На другое утро Корбетт проснулся оттого, что кто-то тряс его. Озябший, он с трудом повернулся – все тело занемело, – открыл глаза и увидел возбужденного молодого человека со светлыми коротко остриженными волосами, беспокойным взглядом и лицом в оспинах.

– Мастер Корбетт, – повторял он. – Мастер Корбетт, проснитесь!

Корбетт с трудом поднялся на ноги и оглядел зал. Люди тяжко поднимались, иные мотали больными с похмелья головами, иные громко требовали вина и еды.

– А, чтоб тебя! Ты кто такой? – набросился Корбетт на молодого человека, разбудившего его.

– Я Томас Эрселдун. Мастер Мак-Эйр сказал, что вы хотите поговорить со мной. – Юноша указал на соседний стол. – Я принес вам элю и ржаного хлеба.

Корбетт в знак благодарности кивнул и, сев за стол, стал растирать ладонями затекший затылок.

– Ты был с покойным королем в ночь, когда он умер?

Эрселдун судорожно сглотнул.

– Да, – ответил он, – я был с королем. Я уже не раз рассказывал эту историю.

Молодой человек замолчал, чтобы перевести дух, и Корбетту, все еще не совсем проснувшемуся, стало жаль этого юношу, чья жизнь и все силы отныне будут уходить лишь на оправдание одного-единственного проступка, совершенного в одну-единственную ночь из нескольких тысяч ночей, прожитых им. Корбетт устало протер глаза, зевнул и тут заметил в глазах Эрселдуна боль.

– Простите, что побеспокоил вас, – выпалил Эрселдун, – но королевский лекарь сказал, что вы желаете видеть меня немедленно. Я испугался, что упущу вас. Я…

– Вздор, – мягко перебил его Корбетт. – В извинениях нет нужды. – Он глотнул холодного водянистого эля. – Скажи мне, пожалуйста, что случилось в ту бурную роковую ночь?

Эрселдун стал рассказывать, как король в самый разгар пиршества решил отправиться в Кингорн и велел Сетону и ему, Эрселдуну, сопровождать его. Оба отговаривали короля, пока тот шел в свои личные покои в замке, чтобы переодеться в дорогу.

– Он был очень взволнован, – бубнил Эрселдун. – Он ответил, что должен ехать немедленно, в ночь, и насмешливо назвал нас трусами. И мы поехали. Мы поехали на север к переправе, и одному Богу известно, как мы переправились через Ферт. Королевский управляющий ждал со свежими лошадьми; белая кобыла короля, Теймсин, была уже оседлана, и его величество с Сетоном сразу же ускакали. А у меня, как вы знаете, случилась незадача с лошадью, едва я отъехал от берега!

Корбетт подумал о пьяном управляющем.

– А управляющий тоже пытался остановить короля? – спросил он.

Эрселдун кивнул:

– Да, но король не пожелал его слушать.

– Проверил ли король седло и стремена?

– Нет, – ответил Эрселдун. – Король и Сетон ускакали сразу же. Моя же лошадь оказалась с норовом, я никак не мог с ней справиться. Постойте, – с надеждой спросил он, – вы что же, думаете, что у Теймсин ослабла подпруга?

– Возможно, – солгал Корбетт, ибо знал – будь это так, несчастье случилось бы по дороге куда раньше. – А Сетон? – продолжал Корбетт. – Что сталось с ним?

– Он приехал в Кингорн, – устало повторял Эрселдун. – А на другой день к вечеру, после того, как все узнали о смерти короля, вернулся сюда. Он не выходил из своей комнаты. И чем больше его расспрашивали, тем более безумным он казался и все бормотал о каких-то тенях на мысу Кингорн.

– Он был предан королю?

Эрселдун гневно взглянул на Корбетта.

– А то как же! – выпалил он. – Как и я. Но кое-кто говорит иначе, – с горечью добавил он. – Твердят, будто мы бросили короля, потому что испугались. И забывают о том, что мы переправились через Ферт!

– От чего умер Сетон?

– Не знаю, – ответил Эрселдун. – Может быть, от разбитого сердца. Он мало ел и все молчал. Его нашли мертвым в его комнате и сразу похоронили.

– На теле не было следов насилия? – осторожно поинтересовался Корбетт.

Эрселдун сузил глаза.

– Я тоже думал об этом, но нет – я осмотрел тело.

– Может быть, его отравили?

– Нет, – повторил Эрселдун твердо. – Он мало ел, и еду ему подавал я сам. А так ему приносили или присылали в подарок всякие мелочи.

– Кто? – спросил Корбетт.

– Члены Совета, особенно после того, как епископ Уишарт посетил его и объявил, что Сетон никак не повинен в смерти короля.

– Значит, подозрения были? – осведомился Корбетт.

Эрселдун сглотнул и нервно огляделся.

– Король Александр, – нервно прошептал он, – слыл мужчиной с большими аппетитами. Сетон был его спальником. Ходили слухи, что…

– Что король утешался Сетоном? – прервал его Корбетт.

Эрселдун кивнул.

– Король вдовел десять лет, – продолжал он. – Сетон был ревнив и страдал из-за страсти короля к королеве Иоланде. Но он никогда не причинил бы королю вреда. Во всяком случае, – угрюмо продолжал он, – было установлено, что в Кингорн он не опоздал.

– Значит, несмотря на то, что у короля была лучшая лошадь, Сетон обогнал его? – спросил Корбетт.

– Разумеется. Ведь Сетон лучше знал местность. Я думаю, что король сбился с дороги и какое-то время плутал во тьме. А Сетон уехал вперед, полагая, что король отстал ненамного. Мы всегда ездили таким образом: Сетон – впереди, проверить, нет ли каких препятствий, – Эрселдун помолчал, – а я, я – всегда замыкающим!

– Такое случается, – успокоил его Корбетт. – Но скажи, кто еще посещал Сетона?

– Все, – пробормотал Эрселдун. – Епископ Уишарт, лорд Брюс, придворные. Французский посланник и, конечно, мастер Бенстед. Он подарил Сетону бархатные перчатки и прислал миску миндаля и изюма.

– И Сетон это съел?

– Поел немного, – пожал плечами Эрселдун. – А я, как всегда, доел остальное.

– А почему его осыпали подарками?

– Ах, – с горечью сообщил Эрселдун, – до смерти короля Сетон был человеком влиятельным. Всякий, кто хотел видеть короля, пытался завести дружбу с ним. Не один Бенстед был щедр с Сетоном.

Эрселдун поглядел на слуг, уже приступивших к своим обязанностям и неторопливо прибиравшим холодные, черствые объедки, остатки вчерашнего пиршества. Смотрители и дворецкие королевского дома громко раздавали приказания. Собаки с оглушительным лаем вбежали со двора и теперь обнюхивали мусор. Эрселдун посмотрел на Корбетта и встал:

– Мне пора. Меня ждут мои обязанности, – и, коротко кивнув, пошел из зала.

Англичанин, проводив его взглядом, вспомнил, что и ему тоже следует вернуться в аббатство. Он узнал уже немало. Только вот ноги и спина ноют, и ему необходимо спокойствие и ясная чистота монастыря, чтобы упорядочить мысли и наблюдения. Он взял свой плащ и вышел в замковый двор, совсем не такой шумный, как накануне. Добыл воды из колодца, умыл лицо и руки и покинул замок – одинокая, усталая фигура, на которую совершенно никто не обратил внимания. Выйдя за пределы замка, он остановился, сообразив, что обратно ему придется добираться самостоятельно. И, памятуя о кинжале, брошенном в него во время пира, решил, что безопасней идти через многолюдный город, чем пускаться в рискованный путь по окрестным лесам и болотам. Благодаря вчерашней поездке и подробным указаниям приора, он, хотя и смутно, но представлял себе, куда ему следует идти.

Корбетт тащился по разбитой слякотной дороге; небо нахмурилось, заморосил мелкий дождь. Проезжающая мимо повозка обдала его грязью, и Корбетт мысленно обругал Бернелла, пославшего его сюда. Он добрел до города и оказался на Лаунмаркете, Ярмарочном лугу, где сбежавшаяся отовсюду толпа глазела, как лошади тащат какого-то несчастного к поджидающему его эшафоту. Несчастному скрутили руки и ноги, и две лошади его волокли по земле на ремне из крепкой кожи: он вопил, земля обдирала ему спину, и все это – под бубнящий голос городского чиновника, читавшего приговор, и монотонную молитву священника, покуда зеваки осыпали осужденного градом насмешек и комьев грязи. Корбетт, не останавливаясь, протолкался через толпу и пошел дальше. Он держался середины улицы, подальше от мусора, в изобилии наваленного у дверей и стен жалких бревенчатых лачуг. Лавки были открыты, труппа актеров перед потрепанным, грубо намалеванным задником – сценой служила повозка – выкрикивали слова, которых Корбетт не понимал, торговцы кричали, взывая к нему: «Горячие ножки барашка! Говяжьи ребрышки!» – и цеплялись за него руками, но он отталкивал их. От запаха свежего хлеба из пекарни у него потекли слюнки, но и тут он не стал останавливаться.

Он устал и был подавлен: походя он замечал то колченогую собаку, которая обнюхивала раздувшуюся дохлую крысу, то бегущую кошку с мышонком в пасти, то нищего с бельмастыми глазами и в язвах, пронзительно кричащего, в то время как мальчишки мочатся на него. Корбетт вспомнил поучения Августина о том, что грех есть распад всех связей. Коль скоро это так, подумал Корбетт, стало быть он, Корбетт, погряз в грехе. Вот он, одинокий английский чиновник, один, здесь, на этих грязных улицах, а его жена и ребенок умерли, и прошли годы, и единственная женщина, которую он любил с тех пор, осужденная за убийство и измену, сгорела на костре в Смитфильде, в Лондоне. И вот он здесь, один и среди чужих людей, ищущих его смерти. Он вспомнил о Ранульфе, своем верном слуге, и пожалел, что его нет с ним, что он лежит в лихорадке за много миль отсюда, в каком-то английском монастыре.

Он миновал церковь Святого Эгидия, свернул на очередную извилистую улицу и чуть не налетел на двух людей, стоящих там. Корбетт пробормотал извинения и отступил в сторону. Один из этих людей преградил ему путь.

– Comme ça va, Monsieur? [5]5
  Как поживаете, сударь? (фр.).


[Закрыть]

– Qu'est ce que ce? [6]6
  В чем дело? (фр.).


[Закрыть]– сразу же ответил Корбетт, а потом повторил: – В чем дело? Я не говорю по-французски. Прочь с дороги!

– Нет, месье, – ответил человек на прекрасном английском. – Это вы стоите у нас на дороге. Пойдемте! Нам нужно поговорить.

– Идите к черту! – пробормотал Корбетт и попытался обойти их.

– Месье, нас двое, а у вас за спиной еще двое. Мы не причиним вам вреда. – Француз повернулся и махнул рукой. – Пойдемте, месье. Мы не задержим вас. Мы не причиним вам вреда. Пойдемте!

Корбетт посмотрел на двух упитанных, приземистых мужчин и, услышав позади легкий звук, понял, что за спиной стоят другие.

– Я иду, – скривился он.

Мужчины провели его по проулку, где лежали кучи дерьма и воняло собачьей мочой. Они остановились перед лачугой об одном окне под мокрой соломенной крышей, с которой капала вода, перед которым торчал увитый плющом шест – знак того, что тут подается эль.

Внутри имелась всего одна промозглая сырая комната с земляным полом, двумя маленькими столами на козлах и несколькими грубыми табуретами, сделанным из старых бочек. В комнате было пусто, если не считать компании, сидящей вокруг одного из столов. Перепуганный хозяин подавал им эль. Неряшливая женщина, явно его жена, тоже была испугана. Ребятишки, на чьих грязных лицах белели бороздки от слез, жались к ее поношенному платью и пялили круглые глазенки на мужчин – те чувствовали себя как дома и тараторили на каком-то непонятном языке. Корбетт сразу же узнал де Краона, который встал при его появлении, отвесил полунасмешливый поклон и указал ему на табурет.

– С вашей стороны весьма любезно откликнуться на наше приглашение, мэтр Корбетт, – проговорил он на превосходном английском языке с едва заметным французским акцентом. – Как я понимаю, в Эдинбурге вы были очень заняты – вам нужно было задать множество вопросов и сунуть нос в дела, которые вас вовсе не касаются. Вот, – он подтолкнул к Корбетту кружку с элем, – выпейте-ка и поведайте нам об истинных причинах вашего пребывания здесь.

– Почему бы вам не спросить об этом у Бенстеда? – возразил Корбетт. – Вы не имеете никакого права задерживать меня. Ни английский, ни шотландский двор не обрадуется, узнав, что французские посланники задерживают людей по собственной прихоти!

Де Краон пожал плечами и в комическом протесте поднял ладони.

– Но, месье Корбетт, разве мы вас задерживаем? Мы всего лишь пригласили вас сюда, и вы приняли наше приглашение. Вы вольны прийти и уйти по вашему желанию. Однако, – продолжал он примирительно, – раз уж вы оказались здесь, я знаю, ваше чрезмерное любопытство не позволит вам так просто покинуть нас.

Он откинулся назад, сложив на коленях свои коричневые, в перстнях, руки, и поглядел на Корбетта, как умудренный старший брат или заботливый дядюшка. Корбетт отодвинул от себя кружку.

– Нет, это вы скажите мне, месье де Краон, почему вы здесь и почему хотите говорить со мной?

– Мы здесь, – мирно начал де Краон, – чтобы представлять интересы нашего государя и установить более близкие отношения между королем Филиппом IV и шотландским престолом. И в тот момент, когда мы достигали значительных успехов, случилась эта внезапная и злосчастная смерть короля, к каковой вы выказываете немалый интерес.

– Да, это меня действительно интересует, – ответил Корбетт коротко. – Я слуга своего господина и нахожусь здесь по поручению английского двора, каковой, как и двор Филиппа IV, заинтересован в любых сведениях, какие мы можем сообщить.

Де Краон медленно с недоверием покачал головой.

– Все это, – возразил он, – вполне по силам Бенстеду, так почему же вы здесь? – Он предостерегающе покачал пальцем, предваряя возможные возражения со стороны Корбетта. – Я полагаю, что на самом деле вас интересует не падение Александра III с утеса. Есть иные тайные причины. Уж не союз ли с Брюсами и Коминами? Или, может быть, вы тут, чтобы осуществить тайные притязания короля Эдуарда на шотландский престол?

Корбетт взирал на де Краона в крайнем удивлении. Он вдруг осознал, что француз действительно считает, что он, Корбетт, находится здесь с тайным и деликатным заданием действовать в пользу Эдуарда, что его интерес к смерти Александра III – простая завеса, трюк, скрывающий истинную цель. Смехотворность этого предположения заставила его улыбнуться, а затем, запрокинув голову, он разразился хохотом. Де Краон подался вперед, его лицо вспыхнуло от гнева, и Корбетт отпрянул, решив, что сейчас де Краон ударит его.

– Вот уж не думал, что мы вам кажемся столь забавными!

Корбетт взял себя в руки.

– Забавными? Ничуть, – сурово ответил он. – И то, что случилось этой ночью, мне тоже не кажется ни забавным, ни приемлемым!

Француз молча пожал плечами и отвел глаза.

– Больше того, – добавил Корбетт, – вы, кажется, ответили на свои же вопросы. Разве вы, месье де Краон, прибыли сюда не для того, чтобы заключить тайный союз и воспользоваться тем, что королевство осталось без короля?

– Что вы имеете в виду? – вскинулся де Краон.

– Я имею в виду, – проговорил Корбетт в полной ярости, – что два десятилетия Александр III правил этой страной с весьма малой, а точнее, без всякой помощи со стороны Франции. Теперь он умер, не оставив прямого наследника. Почему бы не сделать так, чтобы влияние Франции вновь возросло?

– А как насчет вашего государя? – Де Краон почти кричал. – Вы знаете, что Брюс – его друг!

– А что вы имеете в виду? – с невинным видом осведомился Корбетт.

– Я имею в виду, что Брюс, как и Эдуард, ходил в крестовый поход, что Брюс оказывал Эдуарду всяческую помощь в его внутренней войне против ныне покойного Симона де Монфора. Он сражался при Льюисе и в других битвах на стороне Эдуарда. Брюс притязает на шотландский престол. Неужели теперь Эдуард станет возражать против того, чтобы его старинный друг и товарищ по оружию захватил шотландскую корону?

Корбетт вскочил, с грохотом отбросив табурет. Он чувствовал у себя за спиной спутников де Краона, напряженных, выжидающих, готовых действовать.

– А почему бы и нет? – язвительно спросил он. – Почему бы вам не задать все эти вопросы Бенстеду? Я уверен, его ответы вас вполне удовлетворят.

С этими словами Корбетт круто повернулся, вышел из харчевни и двинулся по проулку обратно. Он шел, затаив дыхание, прислушиваясь, не идут ли за ним французы, и только благополучно добравшись до конца проулка, вздохнул с облегчением и вновь направил свои стопы к аббатству Святого Креста.

Наконец, Корбетт выбрался из города и оказался в той части его окрестностей, где стояло аббатство. Дождь усилился. Корбетт, поплотней запахнувши плащ, шел уже по лесной дороге, но все еще был настороже, остерегаясь, не идут ли по его пятам де Краон или его люди. По сторонам возвышались деревья, темные и спокойные, слышен был только шелест веток и тихий, дробный стук дождя по листьям. Вдруг раздался какой-то новый звук. Корбетт подумал было, что это треснула ветка, но тут же его память будто озарило: он не раз слышал этот звук, воюя в Уэльсе, – и, не раздумывая, он бросился на землю. Звук повторился, сопровождаемый свистом и стуком стрелы, выпущенной из арбалета, которая, пролетев над ним, вонзилась в соседнее дерево. Корбетт не стал ждать. Он знал, что арбалетчику требуется время, чтобы зарядить новую стрелу и прицелиться, поэтому он вскочил и помчался со всех ног среди деревьев, и бежал так, почти задыхаясь, пока не наткнулся на грязную мощеную дорогу, ведущую к главным воротам аббатства. И здесь он совершил ошибку – обернулся, и тут же, споткнувшись, упал на колено, вновь вскочил, всхлипывая от страха, добежал по скользким камням до ворот и во всю мочь застучал в них дверным молотком. В воротах отворилась калитка, и он, шатаясь, ввалился в нее – почти упал в объятия удивленного брата послушника. Едва совладав с собой, Корбетт наспех что-то наврал монаху и поспешил к жилищу приора. В покоях никого не было, и тогда чиновник отправился прямо в свою келейку, рухнул на койку и погрузился в глубокий сон без сновидений.

VIII

Уже во второй раз за этот день Корбетт проснулся оттого, что кто-то тряс его и настойчиво звал по имени. Он открыл глаза и встрепенулся, узнав бледное встревоженное лицо, внимательные зеленые глаза и взъерошенные волосы своего слуги Ранульфа, с которым он расстался в лазарете аббатства Тайнмут. Корбетт встряхнулся, чтобы проснуться.

– Ранульф! Когда ты приехал?

– Да уже не меньше часу, как я тут, – ответил Ранульф, – вместе с лошадью и вьючным мулом. Я ведь не забыл, что вы приказали: найдешь, мол, меня в аббатстве Святого Креста. С самого утра плутал, пока добирался сюда из замка. – Он осмотрел Корбетта с ног до головы. – Где вы были? Вы весь в грязи!

– Долгая история, – коротко ответил Корбетт. – Потом расскажу. А пока отыщи приора и сообщи ему, что я вернулся, да распорядись, чтобы мне принесли сюда горячей воды.

Ранульф тут же удалился. Его господин, думал он, странен, замкнут, осторожен, даже таинствен, как всегда, и, как всегда, только и делает, что моется. Интересно, думал он, какая нелегкая понесла Корбетта на север; он, Ранульф, пытался выяснить это всю дорогу до Тайнмута, но Корбетт отмалчивался, и Ранульфу это не нравилось. Конечно, он обязан Корбетту жизнью, ведь он спас его от петли в Тайберне, а все равно Корбетт для него – сплошная тайна: и работает он без устали, и для отдохновения разве что поиграет на флейте, почитает какой-нибудь манускрипт или посидит спокойно за кубком вина, размышляя о жизни. Ранульф на чем свет стоит клял этот отъезд из Лондона, в котором ему пришлось оставить молодую жену некоего лондонского торговца тканями. От воспоминаний штаны становились тесными, и Ранульф бормотал грязные ругательства: со всеми этими ее кружевами, поклонами и надменным видом она была ни дать ни взять изящная леди, но между простыней – совсем другая, мягкая и умоляющая. И как же она вертелась и корчилась под ним! Ранульф тяжко вздохнул: она – далеко, а он – тут, в этом ветхом монастыре, при своем таинственном господине.

Корбетт же на самом деле очень рад был снова видеть Ранульфа. Он не признался бы себе в этом, но рядом с верным слугой, который сможет прикрыть его со спины, он чувствовал себя куда спокойнее. Корбетт не переставал дивиться неугомонности своего слуги, его жажде жизни и страстной тяге к любой женщине, которая поведет перед ним бровью. И вот он здесь, Ранульф, и Корбетт, моясь и переодеваясь, размышлял о том, сможет ли слуга защитить его от убийц, очевидно преследующих его. В лесу из арбалета целились именно в его жизнь, а значит, и кинжал, брошенный в него накануне, тоже не был случайностью.

Остаток вечера Корбетт провел, размышляя над тем, что он знал прежде и что узнал нового, но вскоре понял, что запутался и увяз, как в топкой трясине, и чем больше он размышляет, тем больше запутывается и вязнет. Он вполуха слушал рассказы Ранульфа о житье в Тайнмуте, помалкивая о своих неудачах и размышляя, что же делать дальше. Может быть, написать Бернеллу? Хотя бы перечислить возникшие здесь сложности и доложить лорд-канцлеру о полном отсутствии успехов. Но по здравом размышлении он решил не делать этого. Покамест он может поведать лишь о мелких фигурах, причастных к трагедии, постигшей короля Александра III в Кингорне. Бенстед и де Краон сообщили немногое. Возможно, сильные мира сего в этой стране знают еще что-то, и необходимо подобраться к ним поближе. Больше того, Корбетт понимал, что если де Краон узнал о его, Корбетта, расспросах, то в самом скором времени следует ждать вмешательства Совета опекунов, который либо положит конец его деятельности, либо выставит его из страны. Стало быть, ему следует поторопиться, чтобы успеть собрать для Бернелла нужные сведения.

После вечерней службы Корбетт подошел к приору и спросил, как можно встретиться с Робертом Брюсом. Приор, вовсе не глупый человек, тяжело посмотрел на Корбетта и предостерегающе покачал головой:

– Будьте осторожны, господин чиновник. Я догадываюсь, чем вы заняты. До меня доходят смутные слухи, замечания, придворные сплетни. Времена ныне неспокойные, а вы решили ловить рыбу в очень опасных и глубоких водах.

Корбетт пожал плечами.

– У меня нет выбора, – ответил он. – У каждого из нас свои задачи, у меня – свои. Не знаю, что вы слышали, и спрашивать не стану. Но я никому не причиняю вреда, а возможно, смогу принести немалую пользу. Вот почему я хочу видеть лорда Брюса.

Приор вздохнул.

– Обычно Брюсы пребывают в своем горном замке на реке Клайд, в другой части страны, но теперь, по причине смерти короля, Брюс живет рядом с Эдинбургом. В конце концов, – добавил язвительно приор, – у него нет ни малейшего желания безучастно наблюдать со стороны, как делят пирог. Говорят, что он остановился в порту Лит, это совсем недалеко от Эдинбурга, но если что-то не заладится, оттуда проще будет убраться по суше или морем. Тем не менее я проверю, так ли это, и завтра сообщу вам.

Когда колокола аббатства звонили к заутрене, первой молитве монахов за день, Корбетт встал, оделся и осторожно растолкал похрапывающего во сне Ранульфа. Они присоединились к длинной молчаливой череде монахов, вливающейся в церковь. Корбетт пел псалмы вместе с братией и чувствовал, как монотонное гармоническое пение снимает напряжение с души. Ранульф же, тяжело плюхнувшись на скамью рядом с ним, горестно вздыхал и ворчал на своего господина. Когда служба закончилась, они позавтракали в маленькой трапезной с белеными стенами, после чего подошли к приору, который подтвердил предположение, высказанное накануне вечером: лорд Брюс и его свита действительно остановились в порту Лит. Корбетт и Ранульф сразу же простились с приором и, выехав из ворот аббатства, направились на север – как раз встало солнце. Ехали они быстро. Корбетт чувствовал себя отдохнувшим, хотя и по-прежнему был настороже, радовался тому, что вчерашние тучи рассеялись, и надеялся, что лорд Брюс все еще в Лите и даст ему аудиенцию. Они миновали город, проехав по еще тихим улицам, и, следуя подробным указаниям приора, вскоре оказались на широкой торной дороге, ведущей к порту Лит. Навстречу им двигалось множество повозок и вьючных лошадей, везущих провизию из порта и окрестных мест в Эдинбург на рынок. Груженные рыбой, фруктами, солониной, английской шерстью и фламандским бархатом, повозки теснили одна другую на изрытой колеями дороге. Краснолицые возчики ругались, каждый старался въехать в город первым и приготовить свой товар к продаже прежде, чем горожане проснутся.

Корбетт ехал среди них спокойно, не спуская настороженного взгляда с Ранульфа, который, сперва поглазев на все округлившимися глазами, потом начал передразнивать странный говор окружающих, и кое-кто из встречных уже поглядывал на него весьма недоброжелательно. Корбетт уговаривал слугу вести себя посмирней и облегченно вздохнул, когда они въехали наконец на узкие, извилистые, ухабистые улицы Лита. Они добрались до небольшой рыночной площади, где Корбетт принялся расспрашивать всякого встречного пристойно одетого горожанина о местопребывании двора лорда Брюса. Он описал Ранульфу отличительные знаки свиты Брюса в надежде, что востроглазый слуга заметит кого-нибудь в такой одежде. Однако узнать ничего не удалось. Многие горожане не понимали их, а Ранульф едва сдерживал негодование, слыша в ответ на вопросы бурный поток шотландских слов. Вокруг них образовалась небольшая толпа зевак, которые, узнав, что они – англичане, начали ворчать и ругаться. Только тут Корбетт осознал, что это – Лит, шотландский порт, чьи суда нередко вступают в схватку с английскими кораблями. Чиновник корил себя – забыл об этой необъявленной войне и вот теперь едва за это не поплатился.

Наконец спутники собрались уйти с площади, но тут вдруг их окружила группа воинов, вида весьма сурового, в шлемах и при оружии. Их предводитель схватил лошадь Корбетт под уздцы и задал ему вопрос, которого тот не понял. Человек повторил вопрос, на этот раз на ужасном французском. Корбетт кивнул. Да, подтвердил он, он – английский чиновник. Он везет поклоны от канцлера Англии лорду Брюсу и желает получить у него аудиенцию. Волчье лицо человека расплылось в улыбке, открывшей ряд черных гнилых зубов.

– Ну что ж, – ответил он по-французски. – Коли английский чиновник желает видеть лорда Брюса, это мы можем устроить.

Ловким движением он выхватил из-под плаща Корбетта кинжал, который чиновник засунул за свой прочный, в металлических бляхах кожаный пояс, и почти потащил лошадь по рыночной площади. Его люди держались позади, зля и изводя Ранульфа, который отвечал им тем же, без устали осыпая их отборной английской руганью. С рыночной площади они направились по лабиринту улиц и в конце концов подъехали к большому каменному двухэтажному дому с тесовой крышей, изящные резные карнизы которой нависали над маленьким двориком. И Корбетта, и Ранульфа без лишних церемоний стащили с лошадей, втолкнули в главную дверь дома и провели по коридору в главный покой, или зал.

Корбетт понял, что это наверняка жилище какого-то богатого купца, которое Брюс либо нанял, либо отнял силой. Здесь было чисто, на полу лежали ковры, на дальней стене висела шпалера, по всей комнате стояли весенние зеленые ветки для приятного запаха. Здесь был даже очаг, вделанный в стену, а во главе длинного вощеного стола сидел лорд Брюс. Он ел чечевичную похлебку, запивая большими глотками вина из массивного, богато украшенного кубка.

Он не потрудился поднять глаза, когда в зал ввели Корбетта с Ранульфом, но жестом велел им сесть на скамью, стоящую вдоль стола, сам же продолжал шумно есть. Наконец он закончил, громко рыгнул и вытер грязные пальцы и рот подолом своего отороченного горностаем плаща. Стражник, приведший их, подошел к стулу, стал на колени и тихо заговорил с Брюсом на языке непонятном, но, скорее всего, предположил Корбетт, это был гэльский язык, совершенно ему незнакомый. Чиновнику стало не по себе – Брюс, хотя уже и миновал библейский возраст в шесть десятков и еще десять лет, имел репутацию свирепого воина. Этот человек, жаждущий власти и способный ее добиться, страстно преданный своему клану и возлагающий особые надежды на любимого своего внука, двенадцатилетнего Роберта, теперь, по смерти Александра III, не делал тайны из того, что дом Брюсов обладает законнейшими правами на шотландский трон. Его внешность подтверждала его репутацию – львиная голова, серо-стальные волосы, дерзкие, пронзительные глаза. Лицо свирепого хищника. Умного. Равнодушного к последствиям своих действий.

Стражник наконец замолчал. Брюс кивнул, жестом велел ему удалиться и повернулся к Корбетту.

– Итак, господин чиновник, – медленно вымолвил он, – ты хотел видеть меня? Зачем? – Брюс пристально разглядывал его. – Я видел тебя позавчера вечером, – сказал он, – на пиру в замке. Ты был с этим английским посланником, у которого глаза – как лед, с Бенстедом, не так ли?

Корбетт кивнул и открыл рот, намереваясь заговорить, но Брюс остановил его властным движением руки.

– Я не люблю тех, кто является ко мне без предупреждения, – пояснил он. – Я не какой-нибудь жалкий тан, [7]7
  Зд.: вождь клана.


[Закрыть]у которого есть время на болтовню и сплетни. Больше того, я не доверяю английским чиновникам, которые бродят по моей земле, задавая всякие вопросы, как будто Шотландия – это какое-то английское графство. Поэтому я еще раз спрашиваю тебя, господин чиновник: что ты здесь делаешь?

– Милорд, – взволнованно начал Корбетт, – позвольте мне передать поклоны и искренний привет от моего господина, Роберта Бернелла, канцлера Англии, епископа Бата и Уэльса.

– Вздор, – рявкнул Брюс в ответ. – Я встречался с Бернеллом, когда был в Англии. Он не понравился мне, и я не понравился ему. Прошедшие годы мало что изменили в лучшую сторону. Итак, господин чиновник, что дальше?

Корбетт улыбнулся:

– Вижу, милорд, что вас не обманешь. Правда состоит в том, что меня послали в Шотландию выяснить, что произошло, происходит и будет происходить. – Он внимательно посмотрел на Брюса, изобразив предельную честность, дабы скрыть ложь. – Вам это должно быть понятно, милорд. Вы служили королю Эдуарду, вы знаете его ум.

– Да, – ответил Брюс. – Я знаю его коварный ум. Он лев на войне, но он же пантера непостоянства и неверности, изменяющий своим клятвам и обещаниям под покровом приятных речей. Загнанный в угол, он обещает все, что угодно, но едва оказавшись в безопасности, забывает свои обещания. Предательство и ложь, каковыми он пользуется, дабы преуспеть в своем деле, твой король именует предусмотрительностью. А дорогу, по которой он идет к своей цели, какой бы ни была она извилистой, называет прямой, и что он ни скажет, все – закон.

Брюс замолчал, грудь его вздымалась от гнева, он отер с губ слюну. Корбетт сидел молча. Брюс сердито взирал на него.

– Ты меня слышал, господин чиновник? – И он продекламировал древнее шотландское пророчество относительно Англии:

 
У Эдуарда – три леопарда.
Англии, скотт, не верь:
Два улыбнутся и облизнутся,
Третий сожрет вас зверь.
 

Корбетт слабо улыбнулся. Нынче Брюс в дурном настроении и очень опасен.

– Я уверен, что в этом стихе содержится некоторая доля правды, милорд, – отозвался он. – Но что я могу сказать? Александр III Шотландский оставил наследника – трехгодовалую норвежскую принцессу. В Англии же, – торопливо продолжал Корбетт, – смерть короля вызывает некоторые вопросы.