Текст книги "Сказки"

Автор книги: Петре Испиреску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

– Мама, вот наш тятя!

– Тяте нашему, милый, нас с тобой не сыскать, покуда он молодецкого подвига не совершит, – отвечает со вздохом волшебница сыну.

Царевич скорее шапку-невидимку нахлобучил и ну опять уплетать так, что за. ушами трещало. Видит волшебница: опять все как есть на столе поедено. Диву далась, приказала новые блюда подать, чтобы на столе всего вдоволь было.

А царевич опять шапку сдвинул, сынку своему показался и рад-радехонек, что его дитя признает.

Опять мальчик об отце заговорил, а волшебница его забранила: ей, вишь, никак не верилось, чтобы царевич такой подвиг совершил, до нее добрался. Знала она, что в такую даль и Жар-птице не долететь.

Надвинул царевич шапку-невидимку по самые глаза, – не видать его, – дитя и замолчало.

Доел он и то, что еще на столе перед ним стояло. Он, вишь, никак досыта наесться не мог. Стала тут волшебница роптать: мол, как это так, для ее девушек еды не осталось?!

А дитя вдруг как закричит:

– Мама! Да это наш тятя!

– Где? Что ты, бредишь?

– Да нет, мама! Не брежу. Вот он! Возле меня сидит. Меня на руки взял!

Взволновалась волшебница. Только тут уж царевич не выдержал, ей показался. Боялся, как бы она с испугу не заболела. Снял он шапку-невидимку да и говорит:

– Вот и я! Ты нашему сыночку не поверила, когда он тебе сказал, что меня видит. А я не знал, что и делать, когда те поганые совиные шкурки увидел. Тогда я так думал, что хорошо делаю: сожгу их и вас освобожу!

– Ну, что было, то прошло, и поминать грешно! – отвечает ему красавица-волшебница. – Забудь все, что было. Лучше расскажи мне, как ты сюда добрался.

И поведал ей все царевич чередом, что ему вытерпеть пришлось. Обнялись они, поцеловались и сынка нежно расцеловали. Пожили они еще там сколько пожили, и стал царевич жену уговаривать к его отцу воротиться.

И вернулись они к царю и царице, отпраздновали пышно свою свадьбу, так пышно, что о ней потом еще долго все говорили.

Как состарился царь, бояре и весь народ посадили на престол меньшого царевича страной править, потому что он был и мудр, и храбр, и ко всем справедлив.

И жили молодой царь с красавицей-царицей долго и счастливо и так хорошо той страной правили, что народ их имя и по сию пору еще поминает.

Вот и делу венец, моей сказке конец! Гостям слава, хозяевам держава от ныне и до веку.

ДВЕНАДЦАТЬ ЦАРЕВЕН И ЗАКОЛДОВАННЫЙ ЗАМОК

В стародавние года, уж и не знаю, когда, жил-был на свете паренек, круглый сирота. И не было у него ни кола, ни двора. Чтоб как-нибудь прокормиться, батрачил он на селе то у одних, то у других. И вот такой бедняга, как он. а одевался так чисто, что все в селе ему дивились, а батраки так ему завидовали, что его невзлюбили, вечно над ним издевались, насмехались. Только он на них внимания не обращал, своим делом занимался. Бывало, соберется молодежь на посиделки и давай обо всех судачить. Смеются и над ним, а он дурачком прикинется: не понимает будто, что о нем говорят, и все тут! На селе его за это простофилей прозвали.

Где бы он ни батрачил, хозяева им не нахвалятся. Он был. что называется, нарасхват. Стоило ему на селе показаться, все девчата на него заглядывались, одна другую локотком подталкивали, хихикали. И то сказать, было на что поглядеть: и лицом-то он чист и собою пригож, кудри черные как смоль по белой шее рассыпаются, над верхней губой легкой тенью усики чернеют. А глаза-то, глаза! Ну, девушки по нему с ума сходили..

Гонит это пастух скотину на водопой, а они с ним заговаривают. Только он на них и не смотрит, как будто не знает, чего им. от него надобно. В отместку за это они его «красавчиком» прозвали, отворачиваться от «красавчика» стали, – им, мол, до него и дела нет. Только вряд ли оно так было.

Гонит он стадо пасти, ни вправо, ни влево не оглянется. Оттого у него дело лучше, чем у других батраков, спорилось. И. уж не знаю, как и что он делал, только и скотина у него сытее, чем у них, и коровы больше молока дают. Он свою скотину туда водил, где трава гуще и сочнее. Одно слово, где того пастуха нога ступит, там и цветы как-то веселее глядят, и за что он ни возьмется, все ему лучше, чем другим батракам, удается.

Видно, тот сирота, – не гляди, что бедный, – счастливым уродился, и так уж ему на роду написано было, что он далеко пойдет. Сам-то он об этом ничего не знал, не хвастался, не зазнавался, а всегда был покорным, трудился что было сил и ни за что бы человека ни словом, ни делом не обидел. За все это его и парни на селе, и другие батраки невзлюбили, на него невесть что наговаривали.

Как-то весной ходил он целый день за коровами, устал и прилег в тени под большим раскидистым деревом. Такое славное местечко для отдыха облюбовал: ложбинка та, вся., словно ковром, цветами покрыта. Так и манит отдохнуть-соснуть. Поодаль родник серебряной струей журчит, из скалы пробивается, змеится промеж ушастых лопухов да бурьяна, и лепет его баюкает путника. Лежит пастухов холодке, под деревом, а дерево то такое высокое, в самые облака верхушкой уходит; в ветвях его птахи любятся, гнезда вьют, песни поют. И стоило только их щебетание послушать, чтобы и у тебя в сердце любовь ярким пламенем занялась. А могучие ветки вокруг широко тень бросают. Так, кажется, никуда бы отсюда и не ушел. Видать, не такой уж простофиля тот пастух был, даром его завистники так прозвали.

Долго ли, коротко ли, заснул пастушок глубоким сном. Может, самую малость поспал, да вдруг как вскочит! Ему, вишь, такой чудесный сон привиделся, что он сразу проснулся. Снилось ему, что приходит к нему добрая волшебница, да такая прекрасная, краше ни на земле, ни на небе не найти. И приказывает ему та волшебница ко двору царя отправиться, который этой страной правил. Там. мол, его счастье.

Проснулся пастушок, лежит и сам с собой размышляет: «Что бы этот сон означать мог?» Целый день только об этом и думал, да так ничего и не надумал. Откуда было пареньку знать, что та волшебница – его счастливая звезда, и что она пришла ему помочь.

На другой день, чуть рассвело, погнал пастух коров опять в ту же ложбинку, прилег под тем деревом и тотчас же заснул. И опять ему вчерашний сон привиделся. Проснулся пастух, думает: «Тут дело не чистое!» Целый-то день у него сон из головы нейдет.

Ну, а на третий день он уж сам нарочно прямо под тем деревом в холодке улегся и заснул. И опять ему во сне волшебница явилась, только такая сердитая! Всякими бедами-напастями грозилась, коли он ее не послушается, во дворец не пойдет.

Пробудился пастух, собрал скотину и домой! Загнал коров в хлев, отыскал хозяина да и говорит ему:

– Ну, хозяин, давай мне расчет! Довольно я на своем веку батрачил, а проку с того никакого. Хочу по свету побродить, счастья попытать.

Стал его хозяин уговаривать, уламывать:

– Что ты, сиротинушка! Или харч у меня плохой? Жалованье малое? Так я за этим не постою! Оставайся у меня, я тебе невесту с приданым на селе высватаю, по мере сил помогу тебе свое хозяйство наладить. В люди выйдешь! Незачем тебе по белу свету без толку скитаться. Еще бродягой станешь.

А пастух знай свое твердит:

– Я тобой, хозяин, премного доволен. Благодарствую! И харч хороший. А только тянет меня по белу свету побродить. Ни за что я здесь не останусь.

Видит хозяин, не уговорить ему пастуха. Отдал ему что еще причиталось, распрощался молодец и отправился в путь-дорогу с котомкой за плечами.

Вышел он из родного села и пошел прямехонько на царский двор наниматься. А у садовника царского как раз помощник ушел. Видит садовник, парень чистюля, расторопный тоже и с радостью его принял. Ему, вишь, не раз от царевен доставалось за то, что он разных бродяг, оборванных да грязных, на работу брал.

Вот и этот тоже: чистюля-чистюля, а одежонка-то на нем рваненькая! Одно слово – пастух! Приказал ему садовник в баню сходить, искупаться, чистую рубаху да платье исправное дал, как царскому работнику пристало. А молодец из себя такой ладный и пригожий, новая одежа на нем как влитая сидит.

Стал ему садовник показывать, что и как делать. Кроме других работ по саду, каждое утро перво-наперво должен был помощник садовника двенадцать букетов набрать и двенадцати царским дочерям поднести, когда они в сад гулять пожалуют.

А на тех царевнах, вишь, с колыбели заклятье лежало, только никто о нем не знал: до тех пор ни одна из сестер-царевен замуж не выйдет, покуда такой человек не сыщется, что про то заклятие прознает и одну из царевен себя полюбить заставит.

Это злая волшебница из мести еще при рождении царевен заколдовала: они по пляске с ума сходили, каждую ночь по паре белых атласных башмачков стаптывали. А где они по ночам плясали, про то никто ничего не ведал. Царь-отец всем тем был немало озабочен. Он на башмачки дочерей каждый день уйму денег тратил. А другая его забота: до сих пор ни один из женихов, сколько к его дочерям их ни сваталось, им не понравился, будто у царевен вместо сердца ледышка была.

Вот в один прекрасный день разослал царь глашатаев по всему своему царству и в соседние страны объявить, что тот, кто дознается, где его дочки каждую ночь башмачки стаптывают, может себе любую из двенадцати царевен выбрать, царь ему ее в жены отдаст. Каждую ночь царевен в их светлице за девятью коваными дверями запирали на девять тяжелых замков, но ни царь, никто другой не могли дознаться, что они по ночам делают, что так башмачки рвут, и никто никогда не видел, чтобы царевны из дворца выходили. Да и как им было выйти?!

Видно, так тем царевнам суждено было всю жизнь взаперти прожить.

Оповестили глашатаи народ о царской воле, и повалили женихи валом к царскому двору. Были тут и царевичи, и королевичи, и княжеские и боярские сыны, и побогаче и похуже. Как какой объявится, сейчас же царь его у дверей той светлицы, где царевны заперты, на ночь сторожить ставит. И каждое-то утро царь с надеждой и нетерпением добрых вестей ожидал. А вместо того ему советники докладывают: встал, мол, с вечера молодец на стражу, да так и пропал, словно камень в омут канул. И никто не знал, что с теми молодцами случается: без следа исчезали. Шутка ли, одиннадцать царевичей-королевичей как сквозь землю провалились! А у тех, что очереди дожидались, охоту отбило царевен стеречь. И то сказать: кому такую жену надобно, из-за которой столько храбрецов погибло?!

И так вот один за другим поразъехались женихи восвояси и оставили тех царевен на волю судьбы. Кто за неверное счастье головой рисковать станет?!

Еще пуще царь помрачнел, закручинился. Куда это столько молодцов сгинуло, что за его дочерями следили? С тех пор он уж больше никому у их светлицы стражи поручать не смел. А дочки что ни день двенадцать пар башмачков стаптывают. Тут еще новая забота прибавилась: стал царь задумываться, что если его красавицы-дочки в девушках останутся, седые косицы заплетать будут?

А между тем новый работник в царском саду знай работает, старается. И царевны его работой довольны, и садовник им не нахвалится. Каждое утро работник, потупив долу взор, царевнам букеты подает. Только как до меньшой черед дойдет, так он весь горячим румянцем зальется, а сердце у него так колотится – вот-вот из груди выскочит.

И младшая царевна это заметила, думала: робеет молодец, оттого и краснеет всякий раз, как ей цветы подает. А сиротинушка знает, что не по себе дерево рубит. Да разве сердцу прикажешь? Оно-то знай свое твердит, будь оно не ладно!

Хотелось бы и ему счастья попытать – царевен посторожить, да он помнил, что с теми одиннадцатью приключилось. Вот как-то раз обмолвилась сестрам младшая царевна: мол, тот работничек, что им букеты дает, так всякий раз робеет; а сам такой чистый и ладный! Услышала это старшая сестра и ну меньшой с насмешкой выговаривать: какое ей, мол, дело до простого работника? Уж не прельстилось ли им ее сердце?!

А работник в то время думает-мучается: не пойти ли ему к царю, не попросить ли, чтоб дозволил царевен посторожить. И если он до тех пор не пошел, так только потому, что он от роду скромен был, свое место знал, ла еще потому, что помнил судьбу женихов, а пуще всего потому, что боялся, как бы его из дворца не прогнали. Ведь тогда не видать бы ему больше красавиц царевен! Сколько он ни остерегался, день за днем цветы царевнам подавая, их нежность и красота и кроткий взгляд меньшой так ему дороги стали, что, не прикоснись он утром ненароком к их нежным белым ручкам, ему бы в тот день и жизнь не в жизнь была. Вот какие мысли мучали его неотступно день и ночь. И хоть не знал он, как ему своего добиться, чувствовал, коли не добьется, не жилец он на белом свете.

Как-то раз вечером заснул он со своей заботой, и привиделась ему снова та же волшебница, что в ложбинке к нему во сне приходила. Снится ему, будто говорит она: «Пойди в восточный угол сада. Там найдешь два лавровых росточка – один вишневый, а другой розовый. Там же найдешь золотую цапку, золотой кувшин да шелковый утиральник. Ты эти росточки возьми, в расписные горшочки посади, золотой цапкой окопай, из золотого кувшина водицей поливай, шелковым утиральником им листочки утирай. Холь их и лелей, береги, как зеницу ока. А как вырастут они в человеческий рост, чего хочешь у них проси, – они для тебя все сделают». Молвила и исчезла, будто ее и не было, молодец ее и поблагодарить не успел.

Проснулся он и тотчас же в тот угол сада бросился. Видит, – все, как волшебница сказала: два росточка лавровых растут, кувшин золотой стоит, цапка золотая и утиральник шелковый рядом лежат. Протер он глаза, себя ущипнул: «Нет, не сон это!» Взялся за цапку, выкопал оба росточка, посадил в расписные горшки и стал за теми лаврами ходить. Уж он их золотой цапкой окапывал, из золотого кувшина поливал, утиральником шелковым им листья вытирал.

И стали те лавры крепнуть и расти. И такие зеленые, такие кудрявые стали, – подобной красы еще люди не видывали!

Выросли лавры в человеческий рост. Пришел к ним как-то раз молодец да и молвил как его волшебница учила:

 
Лавр, ты лавр, кудрявый мой,
Как ходил я за тобой!
Каждый день поил водой
Из посуды золотой,
Цапкой золотой копал,
Шелком листья утирал.
Сделай, чтоб я пожелал —
И для всех незримым стал.
 

Сказал да и застыл от удивления: в тот же миг на вишневом лавре появилась цветочная почка. И стала та почка бухнуть, на глазах расти, лопнула, и раскрылся такой прекрасный цветок, что нельзя было удержаться, чтобы его не понюхать. Сорвал он тот цветок и положил за пазуху, – так ему волшебница сделать наказала.

Вечером зашли двенадцать царевен в свою светлицу, закрыли за ними девять тяжелых кованых дверей на девять замков замкнутых. Вошел с ними и работник. Он-то все видел, что царевны делали, а они его видеть не могли. Глядит, а они, вместо того чтобы спать ложиться, стали прихорашиваться, волосы чесать, косы заплетать, в дорогие платья разоделись, куда-то собираются.

Удивился парень и решил вслед за ними идти, ни на шаг не отставать, – дознаться, как они ночью из дворца выходят, куда отправляются и что делают.

Старшая царевна спрашивает сестер:

– Ну, девушки, готовы?

– Готовы! – весело отвечают царевны.

Топнула она трижды ножкой, разверзся пол, и все двенадцать царевен вышли в это отверстие и шли, пока не дошли до сада, медной стеной обнесенного. У стальных ворот сада топнула снова старшая царевна ножкой. Распахнулись широко ворота, вошли царевны, и работник за ними. Только, уж не знаю как, наступил он на подол меньшой царевны. А она испугалась, быстро так обернулась. Никого!

– Ох, сестрицы! – говорит. – Боюсь, что кто-то за нами увязался, мне на край платья наступил.

Огляделись по сторонам сестры-царевны. Никого! Стали они младшую сестру журить:

– Полно-те, сестрица! Это тебе» почудилось. Да и кому, кроме нас, здесь быть? Кто бы мог за нами увязаться? Сюда ведь и Жар-птица не долетит. Погляди, может, ты платьем за сучок зацепилась, а тебе со страху показалось, будто кто-то на подол наступил. Стыдно такой трусихой быть!

Смолчала меньшая сестра, ничего им не ответила. Пошли дальше. А он за ними. Ни на шаг не отстает. Дошли царевны до серебряного леса. На всех деревьях листья чистого серебра. Прошли лес серебряный, прошли и золотой, и еще один, где на деревьях каждый листок из алмазов и самоцветов был, и так те листья сверкали и искрились, что в глазах рябило. И пришли они, наконец, к большому озеру.

Посреди того озера остров подымается, а на острове роскошный замок стоит. Такого работник отродясь не видывал. Что царский дворец! Далеко ему до того замка. Стоит замок, на солнце так и сияет, глаза слепнут. Идо чего ж искусно построен! Подыматься к нему станешь, – кажется, что спускаешься, а коли спускаться начнешь, кажется, будто подымаешься. Видит работник, стоят у берега лодочки быстроходные, гребцы на веслах сидят, видно, их ждут. Подошли царевны, каждая в свою лодочку села, и поплыли они к тому замку. А работник к младшей царевне в лодочку незаметно подсел. Плывут лодочки по озеру, ровно журавли в небе летят. Только лодочка меньшой царевны ото всех отстает. Дивится гребец: до чего же она нынче тяжелая! Гребет, что есть мочи, других догнать старается. Вот подъехали царевны к острову. Из дверей музыка доносится, да какая! Хочешь не хочешь, запляшешь. Выскочили царевны на берег, опрометью в замок побежали и давай с кавалерами отплясывть. А их, видно, давно там поджидали. И плясали царевны, плясали, пока у них башмачки совсем не изорвались. И работник за ними туда же в замок поспешил. И что же он видит? Чертог высокий да такой широкий и такой длинный, – конца ему не видно. И весь-то он золотом и самоцветами переливается, кругом множество факелов в высоких золотых светильниках горят. Стены чертога белые, как молоко, в золотую полоску, так рубинами и сапфирами горят, что глаза болят. Стал работник поодаль в уголке. Стоит – любуется. А было на что поглядеть! Он такого великолепия еще никогда не видал. Только как ему было на месте устоять? Музыка так и заливается. Волей-неволей пустился и он в пляс. Да и все кругом, – даже светильники, лавки и столы, и те на месте приплясывали. А какие песни прекрасные та музыка играла! Тут были и органы, и свирели, и трембиты, и цитры, и лютни, и волынки, и столько еще всяких других инструментов! И так согласно и сладостно звучала музыка, лучшие бы музыканты позавидовали! А царевны! Царевны лихо отплясывали и «хору», и «бэтуту», и «брыулец», и «один-одинешенек», и «как у цыганского шатра»[1]1
  Румынские народные танцы.


[Закрыть]. Глядя на них, просто страшно становилось, как бы они все до смерти не доплясались. До самого рассвета веселились сестры-царевны. Только стало за окном светлеть, оборвалась, умолкла дивная музыка. Тут перед ними вдруг, как из-под земли, столы набранные появились: ломятся от всяких яств и питей, и здешних, и заморских. Уселись все гости за те столы, и пошел у них пир горой. Арапы чумазые в расшитых золотом одеждах гостям прислуживали. Сидит работник в своем уголке, глядит на них, а у самого слюнки текут.

Вот встали царевны из-за стола, заторопились вдруг, прощаются – домой собираются. Возвращались они той же дорогой. А работник и тут от них ни на шаг не отставал. Как до серебряного леса дошли, сорвал он с дерева серебряную веточку. И пошел по всему лесу такой гул, будто буря сорвалась. А ведь ни один листочек на дереве не шелохнулся!

Переглянулись между собой царевны.

– Что бы это, сестрица, значило? – старшую царевну спрашивают.

А старшая царевна им в ответ:

– Не иначе, как та птаха, что у нас на колокольне возле дворца гнездо свила, здесь пролетала, листок задела. Только она одна сюда залететь и может.

Дошли царевны до дворца и тем же путем, как вышли, в свою светлицу воротились.

Наутро, как принялся работник букеты вязать, вложил серебряную веточку в букет меньшой царевны.

Берет у него из рук букет меньшая царевна, видит – серебряная веточка! И никак она понять не может, как эта веточка сюда попала.

На следующую ночь все точно так же случилось. И опять работник невидимкой за царевнами шел. Только на этот раз, возвращаясь, золотую веточку сорвал. Загудел-зашумел золотой лес. И опять старшая царевна сестер успокоила, ласковым словом страх отогнала.

А наутро спрятал работник золотую веточку в цветы меньшой царевны. Как увидела она ее, словно каленым железом ей сердце пронзило. Стала она тут случая искать с ним поговорить. Вышла в сад будто погулять, видит, он работает, остановилась, да и говорит ему:

– Откуда ты ту золотую веточку взял, что мне в букет вложил?

– Откуда? Про то тебе, царевна, лучше знать!

– Ага! Так ты за нами подглядывал? Прознал, куда мы по ночам ходим?

– Прознал, царевна.

– И как это ты так умудрился, что ни одна из сестер тебя не заметила?

– Прокрался, царевна.

– На, возьми кошелек с золотом. Не смей никому сказывать, где мы по ночам гуляем.

– Я своей совести за деньги не продаю, царевна.

– Смотри, станешь болтать, прикажу тебе голову срубить!

Строго-настрого ему наказывает, а сама совсем иное думает, – такой он ей ладный да пригожий показался.

И на третью ночь отправился работник невидимкой за царевнами и сломил в лесу алмазную веточку. И опять по лесу шум и гул пошел. Опять старшая сестра ласковым словом младших сестер успокоила. Только у меньшой отчего-то, – она сама не знала, отчего, – на сердце так хорошо и радостно стало.

На следующее утро нашла она в букете алмазную веточку, украдкой на работника взглянула, и показался он ей ничуть не хуже тех царевичей и королевичей, которые прежде за них сватались: так он ей мил стал.

А работник ласково так на нее взглянул и видит, смутилась царевна, потупилась. Он и виду не подал, как будто ничего не заметил. Работает себе дальше. Застали их сестрицы-царевны в саду, совсем меньшую сестру засмеяли. Она им ничего не ответила, молча насмешки сносила. Никак она понять не может, как это работнику их выследить удалось. И решила царевна, что не простой он человек, раз уж то открыл, чего ни один знахарь, ни одна ведунья открыть не могли.

И то сказать, совсем он на простого работника не похож был: из себя статный, пригожий, лицо чистое.

Вот зашли ввечеру все двенадцать царевен к себе в светлицу, а меньшая сестра показала им алмазную веточку да все дочиста и рассказала: так, мол, и так, работник обо всем дознался, куда они ходят и что делают.

Стали тут двенадцать сестер совет держать, работника судить, и порешили, чтобы и он, как те одиннадцать женихов, и ум, и жизнь потерял.

А работник тут же стоит, слушает, и никто его не видит. Ему, вишь, садовый ежик сказал, что царевны его судить собираются. Разузнал он все до самой малости, пошел к своим лаврам, да и говорит им:

 
Лавр, ты лавр, кудрявый мой,
Как ходил я за тобой!
Каждый день поил водой
Из посуды золотой,
Цапкой золотой копал,
Шёлком листья утирал.
Дай мне счастья и ума,
Как для царского сынка.
 

И опять, как в прошлый раз, – только на том другом лавре, что розовым цветом цвел, – показалась цветочная почка, набухла, лопнула, раскрылась дивным цветком. Работник тот цветок сорвал и за пазуху положил. И тотчас же сошел с его лица загар: стало оно чистое да белое-кровь с молоком. Чувствует он, что-то у него с головой творится, а что – не знает. Только он тут же иначе, чем до того, судить и думать начал. Видно, ум у него куда острее стал. Глянул он на себя, а на нем платье дорогое, как у царевичей.

Пошел работник к царю во дворец, просит, чтоб царь ему разрешил царевен посторожить. Жалко царю его красоты и молодости, и он давай его отговаривать:

– Лучше бы ты это оставил да своим делом занимался! Зачем тебе на верную смерть идти?

А работник – нет да нет. На своем стоит. Тогда царь разрешил. Он, вишь, своего работника не признал, так тот изменился.

Повел его царь к своим дочерям, сказал им, чего он добивается. И старшие царевны его тоже не признали, только меньшая разом узнала. Уж очень она его крепко полюбила, так по нем и сохла!

Вот пришла ночь, и отправились царевны в заколдованный замок плясать, работника с собой взяли. А он знал, что они против него недоброе замышляют, и настороже держался.

Добрались они до заколдованного замка и проплясали там до свету. А как рассвело, сели за стол. И подали работнику отравленное питье, то самое зелье, которым царевны одиннадцать своих женихов опоили. От этого зелья человек сперва чувство и рассудок терял, а потом и вовсе жизни решался.

Глядит работник на меньшую царевну, а у самого глаза полны слез. И говорит он ей:

– Что ж, коли ты того желаешь, будь по-твоему. Приму смерть за свою любовь, девушка с ледяным сердцем!

А меньшая царевна ему в ответ:

– Нет, – говорит, – у меня сердце не ледяное. Твоя любовь его согрела. Не пей! Уж лучше мне садовницей быть.

Как услышал он это, выплеснул зелье через плечо и подошел к ней.

– Не бойся, – говорит, – ты садовницей не будешь. Я в том голову прозакладываю.

Все гости слышали, что он сказал.

Слова эти сняли с царевен клятву. Все они очутились вдруг в своем родном дворце, а заколдованный замок сгинул, как ночной туман на заре, будто никогда его на свете и не было.

Увидел их царь да так удивился, что так на месте и застыл, обеими руками бороду оглаживая. Тут работник ему рассказал, как и что с его дочерями по ночам случалось. Отдал ему царь меньшую царевну и полцарства: уж очень ему работник по душе пришелся. А потом стали к царю и другие дочери подходить, каждая со своим суженым, царевичем либо королевичем.

Царь дочерей простил, замуж выдал.

И была по всей стране такая радость, что, если бы у той радости не одни, как у меня, а сто уст было бы, и то бы всего не рассказать. Уж перед самым венцом стала младшая царевна жениха пытать, как это он их тайну разгадал, ту клятву, что на двенадцати сестрах лежала, прознал. Он ей все и рассказал. Не хотела царевна, чтобы муж сильнее ее был: пошла, своею рукой лавры срубила и в огонь покидала.

Повенчались они и зажили счастливо и спокойно. И если еще вконец не одряхлели и не умерли, то и по сю пору живут, хлеб жуют. Вот вам сказка, а мне бубликов вязка.