332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Петр Заводчиков » Девичья команда. Невыдуманные рассказы » Текст книги (страница 14)
Девичья команда. Невыдуманные рассказы
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 01:55

Текст книги "Девичья команда. Невыдуманные рассказы"


Автор книги: Петр Заводчиков


Соавторы: Семен Самойлов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

ШКОЛА ВЕРЫ АЛЕКСАНДРОВОЙ

Сержантов Александрову и Меньшагину вызывали к начальнику штаба. Срочно. Во время работы. Шли и гадали: командируют куда-нибудь? Война отодвинулась далеко от Ленинграда, гитлеровцев били на немецкой земле. Все жили предчувствием скорой победы. Но для минеров война не кончается и когда смолкают бои. Еще долго предстоит очищать землю от смертоносных посевов.

Годы и годы. Они это понимали. Но куда им предстояло ехать в ближайшее время? Срочный вызов к начальству обычно означал новую спешную работу. Однако на этот раз их никуда не отправили.

– Придется вам учить людей, – объявил начальник штаба. – Со своими отделениями вы занимаетесь все время и население учили, как обезвреживать мины. Теперь задание потруднее. Из запасного полка к нам присылают сержантов разных родов войск. А мы должны сделать из них минеров, чтобы очищали землю там, откуда изгнан враг. Будете преподавать им минноподрывное дело.

Он усмехнулся:

– Ничего, девчата, опыт у вас большой, справитесь. Но конечно, уж подготовиться к занятиям надо как следует и не ударить лицом в грязь.

Программу придумывать не приходилось. Программу и пособия дали в штабе. Однако на первом занятии Вера Александрова отложила эту программу в сторону. Так уж получилось.

Что и говорить, поволновались они с Ритой. Девушки поддразнивали их: «Профессора». А они сидели до поздней ночи, писали конспекты. Потом гладили гимнастерки, наводили блеск на свои видавшие виды кирзовые сапоги, подшивали подворотнички из нового полотна – выпросили кусочек у каптера. Привинтили медали и ордена. Занятия начинались рано утром. Когда Вера вошла в свою «школу», дежурный раскатисто скомандовал «Смирно». С шумом отодвинулись скамейки, зашаркали сапоги.

– Товарищ сержант, группа… в количестве… собрана для занятий.

Дежурный стоял перед Верой. Он докладывал преувеличенно четко и глядел ей в лицо с какой-то веселой ухмылкой. Вера не сразу заметила ее. Принимала доклад дежурного вытянувшись, руки по швам – строевиком она была хорошим, а глаза быстро обегали группу. Да, народ собрался боевой, ничего не скажешь. Почти у всех награды, у всех нашивки за ранения – золотые и красные. Эти люди пришли в запасный полк из госпиталей.

– Вольно, садитесь, – сказала Вера, все еще чувствуя, как стучит сердце. «Чего он ухмыляется?» – подумала она, взглянув на дежурного, и тут услышала отчетливый шепот откуда-то из заднего ряда. В шепоте была насмешка и вместе с тем разочарование:

– Надо же, бабу прислали! Ну и ну…

Она не знала, кто это сказал, и разозлилась на всех сразу. Но вместе со злостью пришло успокоение. «Ладно, голубчики, думаете, вы одни воевали».

Вера даже не открыла конспект, над которым сидела ночью. Посмотрела на группу и встретила насмешливый, оценивающий взгляд высокого сержанта во втором ряду. Сержант интересовался явно не занятиями. Едва заметно улыбнулся ей: «Мол, ничего, девушка, поладим».

– Как ваша фамилия, товарищ сержант? – спросила она. Ее голос звучал официально и сухо. – Да вы встаньте, когда вас спрашивает руководитель занятий. Не первый день в армии, должны знать порядок. Ухов? Хорошо, сержант Ухов, какие вам известны запалы и детонаторы? Их типы и устройство?

– Типы? – не совсем уверенно переспросил сержант.

– Не торопитесь, можете приготовиться к ответу. А вы… – Вера взяла список группы: – Старший сержант Прокофьев, скажите, какие заряды нужны, чтобы подорвать снаряд, мину или железнодорожный рельс? Подумайте тоже.

Она повернулась к Ухову:

– Готовы? Чего недоскажет сержант, добавят другие. Вы тоже думайте, – сказала она уже всей группе.

Ухов стал говорить о запале ручной гранаты, как вызывается ее взрыв.

– Я вас не о действии спрашиваю. Назовите типы. Какие взрыватели применяются в минах – наших и немецких? Не можете? Ну что же. Садитесь. Кто хочет дополнить сержанта Ухова? – Группа молчала, и Вера снова взяла список: – Младший сержант Шепухов! Может, вы скажете?

Шепухов медленно встал:

– Затрудняюсь, товарищ руководитель…

– Сержант Старичков? Старший сержант Воробьев? Тоже затрудняетесь? В общем, с этим вопросом плохо. А как у вас с расчетом веса зарядов, сержант Прокофьев? Подрывать бомбы, снаряды не приходилось? Кому из вас приходилось? – спросила она группу. – Значит, и тут слабо. А это, между прочим, минеру необходимо. – Она посмотрела на притихших сержантов: – Перейдем к практике. С минами-то вы все встречались?

Ответили разноголосо:

– Да уж бывало.

– Как же…

– Видели их…

Она снова взяла список:

– Старший сержант Свиркин! Нам известно, что на поле стоят немецкие противотанковые мины типа «хольц». Как будете их искать, как извлекать?

– Так ведь прибор есть такой с рамкой. Миноискатель, что ли? Я у саперов видел. Им, значит, поищем, а потом уж щупом…

– Кто не согласен со старшим сержантом Свиркиным? – Вера оглядела свою «школу».

По группе прошел глухой гул голосов, но никто не вставал.

– Значит, согласны?

– Кто ее разберет, – неуверенно сказал сержант, сидевший перед Александровой.

– Ну так вот… Мина «хольц» – в деревянной коробке, это из названия видно, а миноискатель реагирует только на металл, значит, он деревянную никогда не покажет. Щупом ее обнаружить можно, но только не прибором. Хорошо находят такие мины наши собаки, об этом мы поговорим в другой раз. Наши собаки любые мины находят. А пока у меня есть еще вопросы. Что вам известно о минах «3», о прыгающих минах, как их называют? Какова глубина установки противотанковых мин, противопехотных? Какие вам приходилось встречать взрывные ловушки?

Вера задавала вопросы и поднимала сержантов одного за другим. Что ж, они были боевыми людьми, прошли через ад войны, оборонялись и наступали, они знали, что значит солдатская служба, и много раз видели смерть. И каждый понимал, что есть мина и что она несет в себе, но саперами они не были. На одни вопросы могли ответить в общих чертах, приблизительно, другие ставили их вовсе в тупик.

Так прошел первый час занятий, и к концу его Вера уже не видела ухмылок на лицах сержантов. Но она хотела взять группу в руки крепко, и с первого раза. Она сбила их спесь, «мужицкую спесь», как определила сама. Все же этого ей было недостаточно. Надо, чтобы они уважали своего преподавателя, ее – «бабу».

– Так вот, товарищи сержанты, – сказала Вера, приступая ко второму часу занятий. – Я задавала вам вопросы, вы отвечали. Теперь спрашивайте вы, отвечать буду я. Так, думаю, мы скорее установим контакт, да и яснее станет, чему уделять главное внимание на занятиях.

– Какова прицельная дальность автомата «пе-пе-ша»? – начальственным тоном спросил старший сержант Свиркин. Он чувствовал себя неловко, после того как эта девчонка посадила его на вопросе с проклятой «хольц-миной», ему хотелось с ней поквитаться.

– Прицельную дальность я вам скажу, – быстро ответила Вера, называя цифру. Уж подобные-то вещи она знала, не зря носила автомат три года. – Но больше таких вопросов не задавайте. У нас занятия по минноподрывному делу, а не викторина. Спрашивайте, что интересует по нашей специальности.

Может, это было немного самонадеянно – самой поставить себя в положение экзаменуемой перед аудиторией, относившейся к ней пока с не очень большим доверием: «Девчонка!» Но она была уверена в себе, и в конце концов все вышло, как она хотела. Сержанты, задетые недавней придирчивой проверкой, старались придумать вопросы позаковыристее, но Вера хорошо знала свое дело, и у нее был опыт трех лет войны. Ни в одном училище не могли дать знаний, которые она получила на минных полях. А уж теряться ей было несвойственно, и за словом она в карман не лезла.

Сперва спрашивали с затаенной усмешкой в желании «подловить», поставить в неловкое положение. Потом в вопросах зазвучали уважение и живой, неподдельный интерес.

– Вот вы говорили о взрывных ловушках. А самой-то приходилось их обезвреживать, товарищ сержант? – спросил кто-то.

– И мне, и другим нашим минерам.

Ей вспомнился вдруг поселок Кивиэли в Эстонии, тихий и заброшенный, каким увидели его минеры, вошедшие туда сразу за передовыми частями. Пустые дома, подорванные турбины на электростанции, полуразрушенные сооружения сланцевой шахты. Все это они осмотрели довольно быстро. Но от наземных сооружений бежали рельсы узкоколейки, исчезая в черном зеве наклонного штрека. Лейтенант Петров с несколькими бойцами направился туда. Шахта разветвлялась под землей, выработки шли в разные стороны – километры подземных галерей и ходов, погруженных в кромешную мглу. Если б хоть нашелся план подземных разработок. Но плана минеры не имели, у них не было даже хороших фонарей, чтобы освещать себе путь, а что можно сделать в темноте?

– Раз есть шахта, должны быть где-то и шахтерские лампы, – сказал Егор Сергеевич. – Надо искать.

И они шарили в темноте, кое-как освещая пространство вокруг себя карманными фонарями да единственной «летучей мышью», которая имелась в хозяйстве роты. В конце концов наткнулись на помещение, где стояло множество карбидных ламп.

Теперь можно было все осмотреть. Наверху был пустой поселок, куда не успели вернуться угнанные немцами шахтеры, стоял лес, где бродили вооруженные группы фашистов, отбившиеся от частей. А под землей минеры наводили порядок – снимали мины, наставленные в штреках.

В одном из боковых ответвлений обнаружили склад взрывчатки. Ящики стояли рядами, один на другом, до самого потолка. Конечно, взрывчатка в шахте – вещь необходимая, ее применяют для проходки. Трудно было все же поверить, что фашисты не обратили внимания на этот склад, не постарались использовать его для подрыва сооружений. Наверху они подорвали все, что успели. Однако признаков минирования склада саперы не обнаруживали. Стали прослушивать стены. Сперва ухом, потом особенно чувствительными приборами – пьезостетоскопами. Но и приборы не слышали тиканья. Мин с часовым механизмом, очевидно, не было.

– Интересно, что над складом, на поверхности? – спросил Егор Сергеевич.

Установить было нетрудно. Склад располагался как раз под главным зданием комбината и электростанцией. Взрывчатки вполне хватало, чтобы поднять их на воздух.

Нет, все слишком сходилось, чтобы быть случайным. Но раз мину найти не удалось, надо было разбирать весь склад. Ничего другого не оставалось, как осматривать и вскрывать каждый ящик, потом вынимать из ящика каждый патрон.

Минеры работали по одному, нельзя было подвергать опасности многих. Один работал, а другой ждал у выхода из шахты. Сменялись каждый час, но и час казался бесконечным тому, кто ждал. А тот, кто работал среди ящиков взрывчатки в белом карбидном свете, не чувствовал времени. Но когда работающий выходил по свистку, все видели, как может человек устать за один час.

К концу второго дня помещение склада почти освободилось. Ефрейтор Степанов вскрыл очередной ящик. Все казалось обычным. Снял первый ряд патронов и вдруг заметил предмет, отличавшийся от окружавших размером и цветом.

Степанов вытер лоб, на котором выступили крупные капли пота, поставил поближе вторую лампу. «Вот так штука!» «Штука» лежала в середине второго ряда, и Степанов работал, стараясь не задеть ее, не прикоснуться. Он только осторожно снял окружавшие ее патроны. Все они были доноритовые. Это взрывчатое вещество употреблялось в шахте. Но «штука», лежавшая в середине второго ряда, представляла собой нечто иное. То был немецкий тротиловый заряд весом в три килограмма. В его гнездах стояли два взрывателя, от которых отходили тоненькие проволочки. Одна была прикреплена где-то снаружи, чтобы взрыв произошел, если ящик поднимут или сдвинут с места. Вторая проволочка шла ко дну ящика, чтобы взрыв произошел при попытке вынуть тротиловый заряд. В общем, не заметят его – взрыв, заметят и захотят вытащить – результат тот же. Но Степанов не сдвинул ящика и не тронул заряда. Он перерезал обе оттяжки и вынул взрыватели из гнезд. Теперь можно было вздохнуть спокойнее.

Вот какая это была ловушка, ловушка-гигант, способная разом уничтожить множество людей и целый промышленный комбинат. А были и другие, может, и маленькие, вроде яркой детской игрушки, брошенной где-то на обочине дороги и взрывавшейся в руках того, кто ее поднял, но все они несли увечье и смерть…

– Даже из живого существа немцы умудрялись делать взрывные ловушки, – сказала Вера. – Мы и такое видели. Это было еще в Пушкине, когда наступление только начиналось, на Московской улице, по которой ни пройти, ни проехать нельзя было, пока не расчистили ее саперы.

… Вся эта улица представляла собой сплошное минное поле. Противотанковые мины – на мостовой и во дворах домов, противопехотные – на тротуарах, тропинках и обочинах дорог. Все замаскированные, засыпанные снегом. Пушкин ведь брали зимой, в холодное, снежное время.

И еще мины в домах, маленьких деревянных домах, из которых эта улица тогда состояла. Дома были пустые, казалось, занимай их, размещай тут людей. Но раньше чем размещать, надо было разминировать улицу и сами дома, а там чего только не находили! Взрывные ловушки стояли на дверях и окнах: открой – и разнесет в щепки. За двери не брались рукой, открывали с помощью «кошек» на длинных веревках. Но минерам пришлось иметь дело и с другой кошкой, безо всяких кавычек.

Едва вошли они в один домик, как из глубины его донеслось тоскливое мяуканье. В доме не очень давно были люди, это чувствовалось по обстановке. Столы, стулья, комод… Все было стареньким, небогатым, но сравнительно чистым. В углу комнаты стоял окованный железом расписной сундук. Оттуда и доносилось мяуканье. «Киска, бедная, как ты сюда забралась?» – заохали девушки. А кошка, услышав их голоса, стала кричать еще отчаяннее и громче.

Подошли поближе. Сундук закрыт неплотно. То ли хозяева оставили его так, когда их угоняли, то ли тут шарили немецкие солдаты, сломали замок, сорвали петли, и сундук уже плотно не закрывался. Но щель была слишком узкой, чтобы через нее могла пробраться кошка, она не могла через эту щель и вылезти. Как же она попала в сундук? Этот вопрос озадачил минеров. Они не стали открывать сундук. Командир приказал тщательно обследовать его и вывел девушек из дома. Оставшийся там минер все осмотрел, потом тихонько засунул щуп под крышку и начал медленно, осторожно водить им взад-вперед. Он водил щупом, стараясь не пропустить ни одного звука, а кошка все отчаяннее и громче мяукала.

Подозрительных звуков солдат не услышал, он только почувствовал, что щуп за что-то задевает. «Да замолчи ты, окаянная!» – прикрикнул он и снова повел щупом, и снова щуп за что-то задел. Солдат засунул под крышку ладонь и обнаружил проволочку. Ясно – оттяжка!

Долго мучился он, пока удалось перерезать эту проволочку. Потом еще раз внимательно осмотрел сундук и наконец поднял крышку. В сундуке сидел котенок, заморенный и худой. Он не мог двигаться, его привязали веревкой к стенке, чтобы не задел за оттяжку. А оттяжка шла через дно сундука под пол к мощному заряду из нескольких противотанковых мин. Заряда было достаточно, чтобы взорвать весь дом…

Или старые часы с тяжелыми медными гирями… История с часами была уже не в Пушкине, а в Павловске, на улице Красных зорь. Но примерно в те же дни. Нашли домик с целыми окнами, осмотрели и заняли его. Надо было отдохнуть и обогреться. Девушки сидели на полу, ели хлеб и болтали. Мебели в доме не оставалось, а на стене висели большие часы с гирями, опустившимися почти до пола. Непоседа Валя Родионова подскочила к ним: «Хватит стоять. Пусть считают время для нас, а не для фрицев». Ее успели остановить: «Часы-то как раз и не осматривали еще». Родионова рассмеялась: «А что там может быть, кроме паутины?» Тут уж Вера Александрова проявила свою командирскую власть: «Не трогать часы! Перерыв закончить, всем выйти из дома».

Часы осмотрели немного позже. И нашли проволоку, которая шла к спрятанной под плинтусом противотанковой гранате. Стоило подтянуть гири – и граната бы взорвалась.

В Пушкине был еще случай со скатертью. Богатая такая скатерть, плюшевая, с бахромой и кистями по углам. Как это фрицы не забрали ее с собой? Весь дом обчистили, а скатерть оставили на столе. И еще, лежала на скатерти фотография, на которой несколько пьяных фашистских солдат были сняты нагишом.

Девушки глянули и с омерзением бросили фотографию. Хорошо еще, что не сдернули скатерть со стола. Потом уж осмотрели внимательно и нашли суровую нитку, которая тянулась от скатерти к мине…

А еще были мины, соединенные с обыкновенной поварешкой, брошенной возле котла, в котором, видно, варили пищу, и с трубкой, словно забытой каким-то курильщиком на столе, и с двуручной пилой, приставленной к стене сарая… Сколько их было, этих бесчисленных мин…

Время первого Вериного занятия шло к концу.

– В общем-то каждая мина – это взрывная ловушка, – сказала Вера, чтобы не растягивать свой рассказ до бесконечности, – только одна стоит на земле, другая – в доме, третья – еще где-нибудь. Но мы должны каждую найти и обезвредить.

– А сколько мин сняли вы, товарищ сержант?

Вера быстро взглянула на спрашивающего. Что он думает, она себе приписывает чужое?

– Я командир отделения, – сказала она, – и в отделении у меня тоже девушки, а сняли мы в общей сложности больше ста тысяч мин. На сегодняшний день.

Это была абсолютная правда, по Вера вдруг подумала, что ее сочтут хвастуньей, и она добавила:

– Не одно наше отделение работает так. В соседней группе ведет минноподрывное дело сержант Рита Меньшагина. Ее отделение сняло еще больше мин.

И это тоже было чистой правдой.

Так окончилось первое занятие. А дальше все шло по программе – и у Веры, и у Риты. Им обеим пришлось поначалу нелегко, но они были уже не те, что три года назад, они могли заставить слушаться и слушать себя, потому, что многое умели, многое знали и многое перенесли. Все, что достается на долю солдата на войне.

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

Пришла победа. Вернулись с полей войны солдаты, сбросили шинели и занялись своими делами – строили, пахали землю, работали у станков. Но в тишине мирной жизни долго раздавались глухие взрывы. Иногда они случаются и теперь. Люди, не знавшие войны, наталкиваются вдруг на ее смертоносные клады. Роют землю под фундамент цеха – и ковш экскаватора подцепляет старую бомбу. Разбирают давние развалины, заросшие кустарником, травой, – и находят склад снарядов. И звучит сигнал тревоги у минеров. Надо обезвредить страшные находки… Но теперь, спустя три десятилетия, такое случается редко, и, когда случается, об этом пишут в газетах, рассказывают по радио, снимают кинофильмы. А в первые годы после войны это происходило чуть ли не каждый день. Даже через тысячу дней после окончания войны в районе Красный Бор – Поповка минеры находили и подрывали ежедневно более тысячи взрывоопасных предметов. Бывали и особенные, уникальные случаи, когда и минеры, умудренные опытом войны, ломали голову над решением вдруг возникавших задач.

1952 год. Баржа на дне Невы. С ней связана история долгая и непростая. Никто об этой барже не знал, пока на нее не наткнулись речники, углублявшие фарватер Невы между Петрокрепостью и Дубровкой. Баржа лежала на дне, наверное, с лета сорок первого года и была доверху нагружена снарядами разных калибров. Везли их на фронт, а по дороге на баржу напали вражеские самолеты. От прямых попаданий бомб загорелись ящики со снарядами, начались взрывы, борта баржи были разбиты… Должно быть, потому она и ушла на дно, а может быть, команда сама ее потопила: другого способа прекратить пожар и взрывы не оставалось. Теперь это уже трудно установить. Но поврежденная баржа с тысячами снарядов лежала на дне реки, мешая судоходству и тая смертельную опасность для всех, кто тут плавал. За годы Нева успела намыть на баржу много песку, часть ящиков со снарядами выбросило взрывами, они лежали, зарывшись в грунт.

И минерам, и водолазам, обследовавшим баржу, было ясно – оставлять ее тут нельзя. И подрывать на дне реки нельзя тоже. Часть снарядов наверняка не взорвется, их только раскидает по дну, и поднимать будет еще труднее. Но и вывозить снаряды на судах невозможно – течение очень сильное, работать трудно, а многие снаряды повреждены, они могут взорваться от первого же неловкого прикосновения.

Задача казалась неразрешимой. Но дождались зимы, дали Неве замерзнуть, а потом сделали над баржой прорубь. Ящик за ящиком поднимали со дна водолазы, а минеры укладывали ящики на сани и везли на берег. Снова гремели взрывы в местах, где семь лет тому назад шли жестокие бои, где была прорвана блокада. 1750 ящиков со снарядами вытащили со дна реки и подорвали на берегу.

… Сменяются годы, а все нет конца работе минеров. Сотни странных бутылок со студенистой взрывчаткой под водой Пушкинских прудов, склад тяжелых снарядов у самого полотна железной дороги и возле линии электропередачи, недалеко от станции Назия, неразорвавшиеся снаряды под складом готовых изделий на «Красном треугольнике», у стены цеха на «Большевике», возле стапеля, где стоял почти готовый к спуску корабль на Балтийском заводе… Почти каждый раз условия, словно подобранные нарочно, чтобы сделать задачу неразрешимой: будешь рвать на месте – вызовешь тяжелые разрушения, станешь убирать – в любую минуту возможен взрыв.

Сколько было их, неразрешимых задач, которые, однако, разрешили саперы и минеры, потому что знания и опыт, дорого, кровью купленные на войне, позволяли теперь не признавать безвыходных положений.

Еще многие годы продолжалась для минеров война, а все же времена были иные, и иные законы нового, мирного времени вступили в свои права. Кончали службу фронтовики, учили молодых тому, что сами усвоили на войне, и уходили. Девушки увольнялись первыми, еще в сорок пятом.

Прощаясь, обменивались адресами, жали руку командиру, а те, что посмелей, крепко целовали его: «До свиданья, командир, никогда вас не забудем!» И снова, приняв солдатскую выправку и солдатский порядок, козыряли, поворачивались через левое плечо.

Командир провожал каждую печальным взглядом, они уносили часть его сердца. «Забудете, – с грустью думал он, – сейчас говорите от души, а там нахлынут новые дела и заботы, появятся новые люди. Так уж бывает в жизни, а в мирной, наверное, еще скорее, чем на войне».

Но они не забывали. Слишком много значило для каждой пережитое вместе. Да, у всех появились новые заботы и новые дела, и новые люди вошли в их жизнь, но нет-нет, да прибегали к своему бывшему командиру девушки.

В цветастых платьях, на высоких каблуках, с завитыми волосами, уложенными в замысловатые прически, они казались Егору Сергеевичу необыкновенно нарядными и совсем иными, чем были в части. Он даже немного робел, удивлялся: «Неужели я командовал этими щеголихами, ставил по стойке „смирно“ и давал им наряды?» А «щеголихи», собираясь в батальон, долго прикидывали, что бы надеть мало-мальски приличное. Времена еще были трудные, ничего не достать. Кое-как приспосабливали оставшееся с довоенной поры. Но ведь Петров привык видеть на них застиранные гимнастерки и кирзовые сапоги.

Теперь они были снова работницами или студентками. Вера Александрова поступила в строительный институт, Рита Меньшагина училась в институте торговли. Петрова приглашали на свадьбы, и тут случалось ему узнавать новое о своих недавних подчиненных. Он знал младшего лейтенанта – офицера своей роты, знал девушку-бойца из его команды, но вчера ему не приходило в голову соединять их имена. Служили рядом – и все тут. А теперь они представали перед ним по-иному: жених и невеста, муж и жена.

Потом и Петров уволился из армии, потому что время берет свое.

Три десятилетия прошло. Те, кого Егор Сергеевич знал девчонками, давно уже матери семейств, они вырастили детей, их сыновья отслужили военную службу. Три десятилетия – большая и, может быть, лучшая часть жизни, но дружба их, родившаяся на войне, жива. Она будет жить, наверное, пока они сами живы.

Есть дни в году, которые они всегда стараются провести вместе, и главный среди этих дней – 9 мая – День Победы. Еще задолго до него начинают звонить телефоны: «Где соберемся? Можно у меня. Можно у других девчат». Перезваниваются Елизавета Александровна Еранина (для подруг она по-прежнему Лиза Самойлович), Вера Петровна Алексейчик (Александрова), Маргарита Борисовна Коваленко (Менынагина), Валентина Васильевна Евстигнеева (Глазунова), Нина Васильевна Бутыркина, Ольга Дмитриевна Кошкина… Звонят друг другу, звонят товарищам по части.

Больше всех хлопочет Вера Петровна Алексейчик. Не то чтобы у нее было много свободного времени, занята по горло, наблюдает за большими стройками вокруг Ленинграда, каждый день в разъездах – то в Пушкине, то в Кронштадте, то в Петродворце. В Петродворце чаще всего. Всем им хорошо знакомы эти места, сколько мин здесь сняли! Теперь с Петродворцом связаны другие заботы – там строится новый городок Ленинградского университета. Инженер Алексейчик наблюдает за работами, контролирует их ход. Возвращается домой иной раз только к ночи, усталая, вымокшая, а завтра опять рабочий день, и вряд ли он будет легче. Но все равно надо связаться с однополчанами, напомнить о встрече, обсудить. Сейчас, через десятилетия, она по-прежнему заводила, и не верится, что недавно в тресте, где она работает, торжественно отмечали пятидесятилетие Веры Петровны.

Ольгу Дмитриевну Кошкину легко застать дома. Пенсионерка, ей ведь во время войны уже было за сорок. Без дела она не сидит и сейчас – работает с собаками, учит, воспитывает их, это страсть ее жизни.

К Маргарите Борисовне Коваленко дозвониться труднее. Хозяйственные дела тоже беспокойные – то поездки к поставщикам, то встречи с покупателями.

Нина Васильевна Бутыркина – старший мастер на заводе металлической фурнитуры. Служебный телефон ее известен, кажется, созвониться просто. Только цех у нее большой, разбросанный по разным этажам, и везде побывать надо. Ее цех считают лучшим на заводе, но ведь это дается нелегко. Звонишь-звонишь ей – «Нет на месте, убежала, не найти, она такая – сейчас была на первом этаже, а теперь, может, на четвертом». Как только умудряется, ведь на протезе! Но о протезе многие на заводе и не знают.

Валентину Васильевну Евстигнееву (Глазунову) тоже застать дома нелегко. Третий десяток лет работает красильщицей на комбинате «Красная нить». Как работает? «Да ничего, не ругают». Многого она о себе не скажет, но если будет дома дочка Таня, достанет из шкафа гору грамот. Все адресованы «лучшей производственнице, ударнику коммунистического труда В. В. Евстигнеевой». Хвастает у нее дел – и производственных, и общественных, да и домашних.

Сестрам Родионовым надо писать письма, они живут за городом.

Многие далеко от Ленинграда. Василий Ильич Хижняк начинал войну командиром отделения, а на памяти девушек стал командиром роты. Двадцать с липшим лет работал председателем колхоза в Кировоградской области на Украине. Колхоз большой и богатый. Далеко за горизонт уходят его земли. В селе Листопадове – молочные фермы, птицефабрика. Заглянуть зимой в сараи и гаражи – машин там, как на хорошем заводе. А в мае на Украине уже страда, все машины в поле. И председателю жарко в такую пору, всюду надо поспеть. Хижняк все же вырвется на встречу и прилетит хоть на денечек в Ленинград. Войдет, отдуваясь, в комнату с чемоданом – принимайте украинские гостинцы: варенье, мед, горилку. И улыбнется во весь рот, показывая щербины на передних зубах. Эти щербины – тоже память войны, конечно, пустяк, человек был пять раз ранен, а тут уголки двух зубов…

Был такой случай. Проверял он со взводом одну из фронтовых дорог. Каждая минута была дорога: вот-вот должны были пойти по дороге машины и нельзя было их задерживать. А тут у ефрейтора, шедшего впереди, отказал миноискатель. Хижняк подбежал: «Что такое? Давай быстро разберем прибор!» Все разобрал, одна маленькая гайка заела, И ключ не берет. Тогда лейтенант стиснул ее зубами, да с такой силой, что вот уголки зубов и обломал. Но отвернул гайку и миноискатель исправил. Выплюнул кусочки зубов, отдал прибор минеру. Тот вскоре нашел на дороге пять противотанковых мин. Сняли их, и тут же подошли машины, которые надо было пропустить без малейшей задержки – ехал маршал Говоров, командующий фронтом.

Долго будут сидеть однополчане за праздничным столом. Еще раз помянут тех, кого нет с ними. Память об ушедших жива. В одной из ленинградских школ пионерским отрядам присвоены имена Вали Корнеевой и Вани Ногаева. Красные следопыты разыскали могилы героев. Товарищи по батальону установили надгробия. Туда, на Чесменское кладбище, часто приходят боевые друзья и молодые солдаты, сегодня несущие службу, и пионеры. Украшают могилы живыми цветами.

Обо всем вспомнят за праздничным столом, поговорят и о детях. Подумать, Таня Бутыркина уже мастер на заводе, как мать, и коммунистка. А Валя Алексейчик пошла по материнским стопам, окончила строительный институт, теперь уже старший инженер. Елизавета Александровна Еранина рассказывает о внучке, совсем недавно родилась, чудесная девчонка. И друзья поздравляют Лизу – не только с внучкой. Недавно важное событие произошло у самой Лизы: ее наградили орденом. Работа скромная, парикмахер, дамский мастер, но если человек работает с душой, он везде будет замечен.

Сидят с ветеранами девичьей команды В. В. Дмитриев, бывший их сержант, а теперь полковник, и бывшие командиры рот М. Д. Засимук – теперь мастер в типографии офсетной печати, А. П. Щипунов – мастер Кировского завода, А. И. Лазарев, ставший доктором технических наук, и бывший старшина Л. С. Рыженькин, работающий теперь на электромашиностроительном заводе.

Сидят за столом ветераны. Не раз еще поднимут бокалы – за нашу победу, за нашу армию, за дружбу. А потом пойдут танцевать, и Елизавета Александровна Самойлович, пополневшая, но все еще красивая, вскочит первой и закружится по комнате. И тяжеловатый Хижняк тоже встанет, обнимет ее и напомнит:

– А ведь помнишь, что говорила, когда тебя ранило!

Она помнит… Когда мина раздробила ей ступню, плакала: «Застрелите меня, ребята, не хочу жить калекой». Хижняк подошел к ней тогда, наклонился к носилкам: «Да что ты, Лиза, мы еще вальс танцевать будем». И правда, танцуют. Даже через тридцать лет.

И Егор Сергеевич тоже пойдет – и с Лизой, и с Верой, и с Ниной, хотя, по правде сказать, танцевать-то по-настоящему не умеет. Но будет танцевать с ними, будет смотреть на них и вспоминать пережитое вместе – войну, девичью их команду, все то, что так свежо в памяти и чего никогда не забыть.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю