332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Пенни Винченци » Греховные радости » Текст книги (страница 2)
Греховные радости
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:14

Текст книги "Греховные радости"


Автор книги: Пенни Винченци






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 75 страниц) [доступный отрывок для чтения: 27 страниц]

В самом начале 1894 года Фредерик I внезапно и неожиданно скончался от сердечного приступа; к моменту своей скоропостижной смерти он был уже не то чтобы совсем слеп к недостаткам сына, но пребывал в твердой уверенности, что у него самого в запасе еще достаточно лет, дабы успеть отточить способность Фредерика-младшего самостоятельно вести банк. Убеждение это оказалось единственной, но зато тяжелейшей его ошибкой: Фредерик II был в меньшей степени готов возглавить банк, чем те мальчишки-посыльные, что ежедневно носились с бумагами между банком и биржей на Уолл-стрит. Но самого Фредерика II это не особенно тревожило: узнав размеры активов банка, он счел невероятным, чтобы столь внушительным накоплениям могло что-то угрожать, и принялся швырять деньгами – иногда в самом прямом смысле слова, поскольку был по характеру заядлым игроком и играл не только на бирже, но и вне ее, – так что по прошествии всего лишь пяти лет в банке оставалось менее сорока процентов от первоначально унаследованных молодым Прэгером вкладов. Клиенты и партнеры один за другим уходили из «Прэгерса»; запасы средств на счетах банка таяли; проценты, которые банк мог позволить себе выплачивать по вкладам, сократились до опасно низкого уровня. Старшие партнеры не раз во всеуслышание заявляли за столом, во время обеденного перерыва: хорошо, что мистер Фредерик-старший не дожил до этих дней, иначе сердце его не вынесло бы всего того, что теперь происходит.

Но, ко всеобщему удовлетворению, делу помог неожиданный и крайне удачный случай. Молодой Фредерик влюбился в очаровательнейшую девушку по имени Арабелла Инглиш. Отец ее занимал высокое положение в банке Морганов, поэтому Арабелла разбиралась в финансах и была много наслышана о той трагедии, что разворачивалась в «Прэгерсе». Получив от Фредерика II предложение выйти за него замуж, она с огромным удовольствием и неподражаемой снисходительностью приняла его, посоветовав Фредерику поговорить на следующий день с ее отцом, а сама тем временем попросила отца, чтобы тот со всем тактом, на какой только был способен, но совершенно недвусмысленно заявил бы Фредерику, что если он действительно хочет жениться на Арабелле, то должен проявлять более ответственное отношение к собственному банку. Фредерик оказался настолько влюблен в мисс Инглиш, так стремился заручиться благословением ее отца, что, видимо, послушался бы старого мистера Инглиша даже в том случае, если бы тот посоветовал ему, ради улучшения дел в «Прэгерсе», ежедневно висеть по полчаса на окне шестого этажа вниз головой, цепляясь за подоконник только пальцами ног.

Последовавшие за этим разговором перемены оказались поистине революционными. Фредерик II стал приходить на работу каждый день, точно к десяти утра, и просиживал в своем кабинете до начала пятого – для того золотого времечка это считалось очень долгим рабочим днем; начал постепенно лучше разбираться в том, что происходило на рынке; обедал он теперь только с клиентами банка; читал – сразу же после завтрака – одни лишь финансовые газеты; и при тех достаточно скромных способностях, какие у него были, сумел в конечном счете стать почти первоклассным банкиром. Когда в 1903 году появился на свет Фредерик Прэгер III, юного наследника снова ожидало весьма значительное состояние.

Фредерик III оказался интересным ребенком; как и все Прэгеры, он был блондин, хорош собой, а унаследованное им от деда чутье в денежных делах сочеталось у него с прекрасным даром прирожденного политика. Все, кто окружал его, ясно увидели и оценили эти качества, когда еще в семилетнем возрасте он однажды попросил у присматривавшей за ним няньки четверть доллара, сказав, что хочет взять монетку в школу и опустить там в банку для пожертвований на благотворительные цели. Мама, объяснил он (говоря неправду, но глядя при этом широко раскрытыми, влажными и честнейшими глазами), слишком занята своими общественными делами, и ей не до таких мелочей; и нянька, разжалобившись – как это сделала бы любая нянька на ее месте – от подобного проявления материнского жестокосердия и эгоизма, тут же выдала ему целых пятьдесят центов. По дороге в школу Фредерик купил на эти деньги пакетик мятных леденцов; шофера он уговорил сделать остановку, сказав, что хочет купить себе на завтрак еще одно яблоко. Мятные леденцы были распроданы потом в школе ребятам по центу за штуку; к концу дня Фредерик не только вернул себе свой первоначальный капитал, но и увеличил его на доллар и пятьдесят центов. К середине четверти он подобным образом сколотил уже больше двадцати долларов. Сами эти деньги были ему не нужны; ему просто приятно было сознавать, что, если понадобится, он всегда способен сам что-то заработать.

Ко времени, когда ему исполнилось двадцать пять, молодой Фредерик уже вовсю занимался в банке операциями, примерно соответствовавшими «мятным леденцам» в этой сфере, и постоянно сталкивал между собой Найджела Хоффмана – одного из старших партнеров в банке, человека ярких способностей, который был начальником отдела, где работал Фредерик III, а также и его крестным отцом и с которым у Фреда сложились довольно тесные и близкие отношения, – и своего отца, отношения с которым были довольно напряженными и колючими, поскольку тот давно уже и с глубоким неудовольствием успел понять, что сын существенно превосходит его и в способностях, и в знаниях и умениях, и в деловом чутье. Сегодня молодой Фред обедал с Хоффманом и жаловался ему, что отец обращается с ним как с ребенком, не дает ему никакой самостоятельности; а назавтра сетовал за обедом отцу, что, дескать, Хоффман ожидает от него слишком многого. В результате подобной тактики Фред II изо всех сил старался уберечь сына от чрезмерных служебных нагрузок и по возможности ничем не занимал его; Хоффман же стремился предоставлять ему все больше свободы и самостоятельности. Поэтому, когда молодой Фредерик ошибался, он всегда мог свалить вину на Хоффмана; если же он добивался в чем-то успеха, то всегда имел возможность заявить, что заслуживает больших доверия и независимости, нежели дает ему отец. Для него это была беспроигрышная игра.

Ко времени когда Фред III, как его все называли, влюбился в Бетси Брэдли, работавшую в «Прэгерсе» стенографисткой, он уже пользовался в банке таким влиянием, что с ним не мог сравниться никто, в том числе и его собственный отец, который, сохранив от былого главенствующего положения одно только название, теперь проводил все часы, когда бодрствовал, на поле для гольфа или же в клубе за игрой в триктрак.

Завершив этот по-своему выдающийся переворот в банке, Фред III сумел сделать так, что «Фостерс лэнд» открыла у него свой счет, чем он очень сильно укрепил свой авторитет и в «Прэгерсе», и за его пределами. «Фостерс» была гигантской строительной компанией с активами порядка миллиарда долларов; ее до неприличия молодой президент Джексон Фостер, которого все звали просто Джикс, когда-то учившийся в Гарварде вместе с Фредом, позвонил ему однажды утром и преподнес столь бесценный подарок так легко и небрежно, вскользь, словно подарил ему всего-навсего пару запонок. Сфера деятельности «Фостерс лэнд» не имела ничего общего с тем, чем до тех пор занимался «Прэгерс»; но Фред настолько великолепно повел ее дела, что дружба между ним и Джиксом Фостером ни разу не омрачилась даже тенью каких-либо профессиональных разногласий. Когда Фредерик III купил Бетси особнячок, ставший их первым домом, и во всеуслышание заявил, что она для него – единственная девушка в мире, то матери его это не понравилось. Не то чтобы она плохо относилась к Бетси, скорее наоборот – Арабелла старалась держаться с ней как можно мягче и приветливее и буквально из кожи лезла вон, чтобы вызвать ее на разговор, побудить к откровенности. Однако она все же призналась Фредерику II, что ни в коем случае не допустит, чтобы их сын женился на этой Бетси, которая Фреду никак не пара, совершенно не подходит на роль его жены и только изломает ему всю жизнь.

Арабелла очень твердо поговорила с Фредом, высказав ему насчет его невесты примерно то же самое, что незадолго перед этим говорила и его отцу; молодой Фред в ответ холодно посмотрел на нее и заявил, что любит Бетси, что именно такая жена ему и нужна и что, если Арабелла намерена не признавать ее, ему придется серьезно подумать о том, чтобы вообще прекратить всякие отношения с родителями.

Трещину, возникшую во взаимоотношениях Фреда III с матерью, со временем удалось загладить, но полностью она так никогда и не затянулась; одним из долговременных ее последствий стало пробудившееся у Фреда неуемное стремление отыскивать, брать на работу и продвигать выходцев из менее состоятельных и «неаристократических» семей; он делал это отчасти ради того, чтобы досадить матери, но отчасти и руководствуясь искренним и глубоким убеждением, что те, кому знакомы чувство голода и нравы улицы, будут служить ему добросовестнее, усердней и с большей отдачей, нежели привыкшие потакать собственным прихотям отпрыски из привилегированных слоев. А это, в свою очередь, наложило отпечаток и на «Прэгерс» в целом, придав ему облик, стиль и репутацию более жесткого и агрессивного банка, чем другие его коллеги по Уолл-стрит. Но самая большая ирония, как любил повторять впоследствии Фред III, заключалась в том, что со временем Бетси проявила себя не меньшим снобом, чем ее свекровь; она тоже стала тратить массу времени на чтение книг по этикету, вошла в многочисленные благотворительные комитеты и организации – выбирая, впрочем, такие, в составе которых не значилась Арабелла.

Поженившись, молодожены стали вести на удивление тихий и спокойный образ жизни; Бетси воспитали в убеждении, что жена обязана всячески ублажать мужа, чем она и занималась в меру своих способностей и умений, с полной самоотдачей, поведя дом с твердостью и уверенностью, удивившими даже Арабеллу. Бетси оказалась женщиной деловой, резкой, жесткой; но одновременно и нежной, и душевной, а для родившихся в 1935 году Малыша Фреда и в 1938 году Вирджинии она стала еще и любящей, заботливой матерью. И для нее самой, и для Фреда, мечтавшего о большой семье, о том, как у них будет много детей, жестоким горем и разочарованием стало то, что при появлении на свет Вирджинии, когда Бетси чуть не умерла во время родов, врач настоял на удалении матки.

Исходя из того, что у них обязательно будет много детей, Бетси настояла на покупке нового дома. Ей нравился их дом на 80-й Восточной улице в Нью-Йорке, куда они въехали год спустя после смерти родителей Фреда и где жили сейчас. Однако тот, что Фред II выстроил неподалеку от Ист-Хамптона, – большой и просторный, но чем-то похожий на сарай-переросток – она никогда не любила; ей всегда хотелось обзавестись солидным загородным домом, притом таким, который бы во всем отвечал ее вкусам.

– Ну хорошо, найди то, что тебе хочется, – заявил в конце концов Фред. – Только не морочь мне с этим голову до дня переезда. Если надо будет что-то подписать, я подпишу; но, кроме этого, я не хочу ни с чем иметь дело. Договорились?

– Договорились, – ответила Бетси и немедленно отправилась предупреждать шофера, что сегодня он ей понадобится: нужно будет свозить ее на Лонг-Айленд.

– Завтра переезжаем, – сообщила она Фреду в один из сентябрьских дней. – Предупреди Хадсона, чтобы вечером он отвез тебя в Хамптон, а не сюда. Больше от тебя ничего не требуется. Все твои костюмы уже там. Думаю, тебе там понравится.

Фреду действительно понравилось. Дом в Бичезе [3]3
  Дословно: «На пляже», «На побережье».


[Закрыть]
гордо возвышался на высоких белых дюнах возле небольшой бухточки, по берегам которой океанский прибой намыл две неширокие, обращенные друг к другу полоски песка. Сам дом был весь белый, огромный и величественный, выстроенный в колониальном стиле; начинавшиеся сразу позади него просторные, казавшиеся безбрежными лужайки (усаженные белым делониксом – Бетси мечтала о таком обрамлении дома с того самого времени, как посмотрела «Унесенные ветром») переходили прямо в белые дюны. В доме было три больших зала для приемов, восемь спален, комната для игр и уютный кабинет; на участке вокруг особняка располагались теннисный корт, бассейн с просторными раздевалками, площадка, на которой маленький Фред мог играть в американский футбол, конюшня и огромный солярий с отапливаемой оранжереей – им пользовались в те дни, когда с Атлантики дул слишком резкий и неприятный ветер. Бетси отделала и украсила новый дом с большой сдержанностью (что было удивительно, особенно учитывая ее природную способность перебарщивать, проявившуюся в свое время в полную силу, когда по ее распоряжению были покрыты позолотой, в стиле Людовика XV, спальни в доме на 80-й Восточной улице); здесь же преобладали тона цвета морской волны, от бледно-голубого до зеленого, со всеми промежуточными оттенками; на медового цвета полированных деревянных полах лежали неброские ковры; мягкая мебель была обита ситцем, изобиловала в доме и плетеная мебель. Фред и дети, едва ступив в дом, сразу же влюбились в него; и уже под занавес самого первого дня их жизни на новом месте, в постели, нежно снимая с Бетси ночную сорочку, Фред заявил ей: этот дом в Бичез и то, как она его отделала и обставила, окончательно убедили его в том, что он женат на женщине, подходящей ему на все сто процентов и даже больше, и никаких дополнительных доказательств ему не нужно.

Вирджинии всегда нравился дом в Бичезе, она любила его, пожалуй, даже больше, чем другие члены семьи. В школьные каникулы она, Малыш и Бетси жили здесь, предоставленные самим себе; Фред приезжал только на уик-энды, и поэтому над ней не тяготела необходимость постоянно стараться чем-то угодить ему, добиваться его одобрения, делать что-то непременно лучше Малыша. Тут она могла расслабиться и побыть самой собой, понаслаждаться тихими радостями вроде прогулок вдоль моря, пополнить свою коллекцию морских ракушек, поиграть на пианино, почитать, спокойно проехаться верхом по берегу, не думая при этом о своей посадке, о том, как она держит поводья и не слишком ли медленно трусит ее пони. У Вирджинии было два пони; одного, которого звали Артур – маленького, серого, толстенького и спокойного, – она очень любила и чувствовала себя верхом на нем превосходно; другого, по кличке Нил, – норовистого гнедого, постоянно гарцующего и пританцовывающего, – она не любила и боялась; этот пони был словно создан для того, чтобы на нем красовались, и Фред, когда приезжал, всегда заставлял ее ездить именно на нем, требуя, чтобы она не отставала от Малыша, который скакал на столь же норовистом гнедом жеребце по кличке Кальпурний. Фред ехал обычно позади них на огромной гнедой охотничьей лошади, следя за каждым их движением и заставляя скакать как можно быстрее; это были не прогулки ради удовольствия, а сплошной кошмар. Вирджиния держалась в таких случаях в седле скованно, напряженно, стараясь убедить себя, будто бы и вправду управляет Нилом, и со страхом ожидала момента, когда Фред закричит: «Ну-ка, Вирджи, понеслись! Вперед, давай, давай!», – и буквально вся застывала, едва только Нил переходил на галоп: ее ужасала мысль, что она может свалиться, но еще больший ужас испытывала она от опасения, как бы пони не понес. Малыш обычно мчался впереди, нахлестывая плеткой Кальпурния и радостно крича от возбуждения что-то нечленораздельное; Фред скакал рядом с Вирджинией, требуя, чтобы она не отставала, и, несмотря на весь свой страх и ужас в такие минуты, Вирджиния не переставала ощущать, что отец недоволен ею и презирает ее. С подобных прогулок она возвращалась домой вся в поту, с серым от усталости лицом, ее трясло, нередко ей бывало физически плохо (но все равно она никогда не показывала Бетси пережитого страха, опасаясь, что та может рассказать потом об этом Фреду), и радовалась лишь тому, что на сегодня – а может быть, и на целую неделю вперед – все уже позади. На неделе же она нередко седлала Артура и отправлялась на прогулку вдоль берега океана, одна, медленным шагом или легкой трусцой; в таких случаях она испытывала истинное счастье и знала, твердо знала, что сидит на пони и управляет им гораздо лучше, чем во время верховых прогулок с отцом.

Малыша, которому с годами суждено было стать Фредом IV, с самого рождения называли Фредом Маленьким, и только в Гарварде он превратился уже просто в Малыша, хотя – тут ему повезло, так что его самолюбие и репутация никак не страдали от такого прозвища – ростом он был в шесть футов и четыре дюйма [4]4
  1 фут равен 12 дюймам, что соответствует 30,48 см.


[Закрыть]
и среди всех своих одногодков считался лучшим полузащитником. До сих пор, однако, он все еще не продемонстрировал никаких подтверждений того, что способен будет стать достойным преемником предназначенного ему банка; он был неглуп, обаятелен, обладал умением быстро схватывать, но необходимость усидчиво и напряженно работать вызывала у него отвращение; экзамены ему удавалось сдавать только при помощи испытанного временем метода – аврала в самую последнюю ночь; он постоянно перебирал лишнее со своего счета в банке и проводил массу времени не только на теннисном корте и спортплощадке, но и на танцах, вечеринках и в «Дельфийском клубе», где его немалые актерские способности находили прекрасное применение в студенческих капустниках и театральных вечерах. Весьма часто его можно было обнаружить в объятиях – а когда везло, то и в постелях – самых красивых девушек. Он унаследовал великолепную внешность своего деда: у Малыша были такие же густые светлые волосы, голубые глаза, какая-то удивительная, освещающая все лицо и очень заразительная улыбка; а еще от Фреда II ему достались ненасытное жизнелюбие и способность целиком и полностью отдаваться погоне за удовольствиями и наслаждениями, не задумываясь при этом об ответственности. Фред III, прекрасно помнивший отца и наслушавшийся в свое время разговоров и рассказов о том ужасающем состоянии, в которое поначалу вверг его отец «Прэгерс», изредка ловил себя на мысли, что Малыш как будто бы начинает повторять деда. Но его беспокойство на этот счет легко заглушалось любовью к сыну и гордостью за него – чувствами сильными и в самом прямом смысле слова слепыми. Вирджиния, которая по уму во всяком случае не уступала брату, но при этом безусловно больше и прилежнее трудилась, отличалась высокой ответственностью и моральной безупречностью, была бы счастлива умереть всего лишь за половину тех отцовских снисходительности и благоволения, что доставались Малышу.

Бетси постоянно укоряла Фреда за бесчувственность, превозносила до небес все, что делала Вирджиния, – но все ее усилия пропадали впустую. Даже внешность Вирджинии – а внешностью она могла бы поразить кого угодно: густые и темные, со слабым медным отливом волосы; идеальных пропорций лицо сердечком; прямой небольшой нос; красиво изогнутая линия рта и необычайно большие, золотисто-карие глаза («Прямо как у львицы», – сказала, вглядевшись в них, Бетси вскоре после того, как Вирджиния появилась на свет), – но даже и внешность ее не нравилась отцу. «Не повезло, – не раз говаривал он. – Малыш пошел в Прэгеров, а Вирджи чем дальше, тем становится все больше похожей на мою мать».

Легкость, с которой отец отметал все, что она делала, любое ее достижение и все ее таланты и достоинства, – легкость эта сильно задевала Вирджинию, и боль от этого она испытывала постоянно, каждый божий день, на протяжении всей своей жизни. Теоретически Вирджиния должна была бы возненавидеть и отца, и Малыша; но, вопреки всяческой логике, она любила Малыша больше всех на свете, благоговела перед ним и постоянно стремилась как-нибудь ему угодить. Малыш же по большей части совершенно не замечал ее страданий, что неоспоримо свидетельствовало: особой чуткостью он не наделен.

Фреду и раньше не часто приходили в голову тревожные мысли в отношении сына, но теперь они и вовсе перестали посещать его: Малыш влюбился в девушку, подходившую ему по всем статьям, и притом такую, которая в высшей степени благотворно влияла на него. Мэри Роуз Бруксон – ее отец занимался торговлей недвижимостью – была красива ледяной красотой, говорила на пяти языках и окончила два факультета: английской литературы и изящных искусств, причем оба с отличием; и она действительно способна была кого угодно обуздать и привести в чувство. По мнению Вирджинии, Мэри Роуз могла в лучшем случае вызвать по отношению к себе благоговейный трепет, в худшем же – была попросту невыносима; при всякой их встрече Мэри Роуз подчеркнуто старалась держаться так, чтобы Вирджиния чувствовала себя в ее присутствии непринужденно, и слегка снисходительно интересовалась ее успехами в учебе. Но Вирджиния видела, что Мэри Роуз и в самом деле благотворно влияет на Малыша, способна удерживать его от всяких крайностей; и что, если ей представится такая возможность, она сумеет стать Малышу отличной супругой, будет царить в их доме за обеденным столом, заведет нужные, полезные и правильные связи и знакомства. И несомненно, подарит ему нескольких отпрысков, которые достойно продолжат их аристократический род.

Нельзя сказать, чтобы будущее самой Вирджинии не было должным образом обеспечено; Фред III оформил распоряжение, от условий которого могла бы закружиться голова у любого достойного поклонника: один миллион долларов в акциях и ценных бумагах по достижении ею двадцати одного года, еще один миллион на правах бенефициария, [5]5
  Право на получение доходов с определенной суммы или из определенного источника (в данном случае – с миллиона долларов), но без права распоряжения самим источником дохода.


[Закрыть]
когда ей исполнится двадцать пять лет, и два с половиной процента в год со всех доходов банка по достижении ею тридцатилетнего возраста или же в случае, если банк перейдет по наследству к Малышу, – в зависимости от того, какое из двух последних условий наступит позже.

Когда Вирджинии исполнилось семнадцать лет, она выехала, в сопровождении отца, на один из тех специально устраиваемых ежегодных балов, на которых молодежь впервые официально «выходит в свет». Там она оказалась в числе двух или трех самых красивых девушек бала (даже Фред снизошел до того, чтобы сказать ей, что она очень недурно смотрелась). Но Малыш, который там тоже присутствовал, без малейших усилий с его стороны был признан самым красивым парнем вечера. Светловолосый, с голубыми глазами, с улыбкой, от которой у девушек начинали дрожать колени, и с плечами такой ширины, что, как выразился однажды какой-то острослов, любая из этих девушек могла бы спокойно вытянуться на них во весь рост. Малыш, естественно, попал в самый центр внимания и мамаш, и их дочерей. И хотя он напился и половину вечера провел в туалете, пытаясь отдать спиртное обратно, об этом никто так и не узнал; когда же Вирджиния тихо и незаметно уединилась в дамском туалете – ей стало нехорошо после двух бокалов шампанского, неудачно наложившихся на тот стаканчик, который ей дал Малыш для поднятия духа перед выходом из дома, сказав, что это пиво, – то получила за это резкий и суровый выговор от Бетси, узнавшей обо всем от матери другой дебютантки.

Ничто не в состоянии было поколебать восхищение Вирджинии своим братом, и, по крайней мере, хотя бы на это ее чувство отвечали взаимностью. Пусть Малыш и не понимал всех тех проблем, из-за которых переживала Вирджиния, но любил он ее так же сильно, как и она его; крайне важным для нее стало то, что он сумел сделать безоблачными и счастливыми самые первые дни и недели ее пребывания в колледже. Когда она впервые появилась в Уэлсли, он вылез из кожи вон, но взял ее под свою опеку, перезнакомил со всеми своими друзьями и позаботился о том, чтобы ей некогда было скучать. Вирджиния не была «звездой» среди студентов своего года, но пользовалась постоянным, хотя и негромким успехом; избавившись тут от ощущения, что за ней неотрывно следит тяжелый взгляд Фреда III, она чувствовала себя как никогда прежде счастливой и уверенной в себе.

Официальная помолвка Малыша Прэгера и Мэри Роуз Бруксон состоялась в конце августа. По этому случаю был устроен роскошный прием, и Мэри Роуз простояла весь вечер, повиснув на руке Малыша; в этой позе она чем-то напоминала хищницу. Вокруг только и слышны были разговоры о том, как они прекрасно подходят друг другу, какая это будет удачная пара, но Вирджинии чем дальше, тем все труднее было соглашаться с подобными оценками: Малыша отличали теплота, сердечность и обаяние, а Мэри Роуз всегда держалась как-то напряженно и подчеркнуто официально. Бесспорно, внешне она была чрезвычайно хороша, но какой-то холодной красотой: очень светлые, почти белесые волосы, бледно-голубые, порой кажущиеся бесцветными глаза, очень нежная и чистая кожа, сквозь которую на висках просвечивали тонкие голубые ниточки вен. Она была невероятно худа, но выглядела шикарно; одевалась она, как правило, очень скромно, даже строго, но в тот вечер на ней было темно-синее шифоновое платье от Олега Кассини, узкое в талии, с длинными рукавами и закрытой грудью; все говорили, что платье потрясающее, но, по мнению Вирджинии, подобный туалет скорее подошел бы пожилой женщине. На том приеме Малыша и Мэри Роуз сфотографировали, сделали потом очень большой портрет, и Бетси, оправив его в раму, повесила в гостиной на втором этаже в доме на 80-й Восточной улице; всякий раз, когда Вирджиния смотрела на эту фотографию, у нее портилось настроение.

Свадьба состоялась в июне 1957 года; венчание происходило в Ист-Хамптоне, в церкви Святого Спасителя, а само празднование – в доме Бруксонов неподалеку от Саут-Шора, на лужайке, накрытой огромным шатром кремово-персикового цвета; на Мэри Роуз было кремовое шелковое платье, в волосы ей вплели живые кремовые розы, и выглядела она очаровательно. Ее окружали десять крошечных девочек, все не старше шести лет, наряженных как цветы, так что каждая из них была сплошным каскадом кремовых и розовых рюшей и оборочек, единственной взрослой среди этого цветника была Вирджиния. Мэри Роуз настояла на том, чтобы она нарядилась точь-в-точь как эти девочки – вопреки мнению самой Вирджинии, которой хотелось одеться попроще; в результате на всех свадебных фотографиях Вирджиния, несмотря на улыбку, которой она ни на секунду не позволяла сойти с лица, выглядела все же выряженной и неестественной.

Шафер – Бинк Стратмор, парень, с которым Малыш в Гарварде делил комнату в общежитии, – незадолго перед этим сам был помолвлен и был настолько влюблен, что ему стоило величайшего труда оторваться от собственной невесты и выстоять рядом с Вирджинией даже те несколько минут, в течение которых новобрачных фотографировали; а Фред III, поднявшись, чтобы произнести несколько слов (надо сказать, делать это ему приходилось нечасто), начал долго распространяться о том, как гордится он Малышом, которого можно назвать просто идеальным сыном, и о том, как не менее горд он и Мэри Роуз, такой очаровательной, такой красивой и особенно такой умной, и если бы и нашлась когда-нибудь женщина, которая сумела бы убедить его, что ее можно пустить не только в комнату, где заседает обычно правление банка, но и ввести в само правление, то такой женщиной могла стать только она. «Но все равно в ближайшие сто и даже тысячу лет ничего подобного не случится», – закончил он под громкий хохот и аплодисменты.

Немного позже Фред взял Малыша под руку, подвел его к роялю, держа в свободной руке чечеточные ботинки, и попросил Вирджинию составить ему пару. Чечетку она танцевала изумительно; это было единственное достижение дочери, которым Фред III действительно искренне, по-настоящему гордился и в свое время настоял на том, чтобы Вирджиния научила и его. То, как она и Фред Прэгер отбивали «Ты лучше всех» в сопровождении Малыша, аккомпанировавшего им на рояле, стало одной из достопримечательностей Нью-Йорка, увидеть которую удавалось лишь немногим счастливчикам. Однако на этот раз Вирджиния отказалась – очень мило, непринужденно, но твердо. Фреду пришлось отстучать «Ты лучше всех» одному.

Впервые в жизни она не уступила ему, настояла на своем; и радость от этого слегка облегчила ту боль, которую она испытывала на протяжении всего этого долгого, преисполненного унижениями дня.

В колледж Вирджиния вернулась в подавленном состоянии. У нее было такое ощущение, что она навсегда потеряла Малыша; и она стала подумывать о том, что пора бы уже завести себе парня. Факультет изящных искусств она окончила с отличием и все лето провела на свадьбах своих друзей. К октябрю у нее появилась уверенность, что она смогла бы сама безошибочно совершить все венчальные и свадебные обряды; а однажды ей приснилось, будто бы она – организатор приема на пятьсот человек.

– И как тебе нравится квартира Мэри Роуз? – спросил ее Чарли Уоллес; дело происходило в воскресенье, в один из великолепных дней золотой осени в доме Хэмптонов, где был устроен небольшой прием с выпивкой. Поначалу Вирджиния не хотела на него идти: она еще раньше обещала Малышу сыграть с ним в теннис; но у нее разболелась голова, она вынуждена была отказаться от игры, а затем Бетси чуть ли не силой потащила ее с собой на этот прием.

– Ну, – состорожничала она, зная, что Чарли в приятельских отношениях с Мэри Роуз, – по-моему, очень приятная квартира. Очень приятная.

– Конечно. Но правда она молодец, что сумела первой заполучить Сейлу, раньше всех остальных?

– А кто такая эта Сейла? – немного рассеянно спросила Вирджиния. Мысли ее в это время были заняты совсем другим: ее мучил вопрос, сумеет ли она убедить себя в том, что Чарли с его отвисающим подбородком и манерой как-то по-ослиному смеяться – и при этом единственный в их окружении, кто то ли сам до сих пор не женился, то ли не нашлось желающих женить его на себе, – что этот Чарли может быть признан самым симпатичным парнем осени в штате Нью-Йорк, а возможно, и во всех Соединенных Штатах.

– Сейла дель Фуэго, – ответил Чарли и, по взгляду Вирджинии поняв, что ей это имя ничего не говорит, спросил: – Неужели она тебе не рассказывала? Обычно все, кому удается заполучить Сейлу, хвастают потом этим направо и налево.

– Чарли, ты говоришь загадками, – произнесла Вирджиния. – Кто такая эта Сейла дель Фуэго? Какая-нибудь новомодная штучка или что?

– Ничего подобного, – ответил Чарли. – Мэри Роуз сама не так проста, и какая-нибудь штучка ей и даром не нужна. А впрочем, кто знает, – добавил он, слегка дернув уголком рта, и Вирджиния тут же пришла к выводу, что все-таки Чарли симпатичнее, чем показался ей вначале. – Сейла – дизайнер по интерьерам. И притом потрясающий дизайнер. Она отделывала дом Банти Хэмпшира и квартиру Сары Марчмонт – ты ведь, по-моему, училась вместе с ее сестрой в колледже, верно? – да, а теперь она вроде бы будет отделывать и новый салон Кеннета; говорят, и миссис Бувье, мать Джеки, ты должна ее знать, ведет с ней переговоры. Ее проекты и эскизы печатают в каждом номере «Дома и сада».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю