Текст книги "Проклятие темных вод"

Автор книги: Пенни Хэнкок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Сколько раз… Буду рад перестать ездить с лекциями, если ты точно этого хочешь. Только скажи…

– Думаешь, если ты станешь чаще бывать дома – это будет так уж прекрасно? Особенно потому, что мы с тобой в последнее время полны решимости не понимать друг друга?

– Нет. Ты права. Наверное, это будет невесело.

Я поднимаюсь из-за стола, убираю тарелки, сгребаю объедки в корзину.

Входит Кит. Угрюмо смотрит на нас.

– В чем дело, Китти? – спрашивает Грег, раскрывая руки ей навстречу.

Девушка подходит, отец обнимает ее.

– В вас двоих, – говорит она. – Я-то думала, после моего отъезда все наладилось.

– Ох, Кит, – говорю я, – разве когда-то было лучше? Пока ты жила здесь?

– Вы всегда ссорились. А я всегда думала, что это из-за меня. Думала, уеду – и будет хорошо.

– Солнышко, – произносит Грег, – все родители ссорятся. И ты здесь совершенно ни при чем. С чего ты это взяла? Мы оба очень любим тебя. Да, Соня?

– Конечно.

– И друг друга обожаем.

Муж смотрит на меня и улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

– Но переехать не соглашаешься?

Дочь произносит слово «переехать» так, будто все уже решено. Ими же. Открываю было рот…

– Это не значит, – перебивает Грег, – что мы не любим друг друга, доченька.

– Ну а Гарри, – говорю я. – Похоже, это… всерьез?

– Мы отлично ладим. – Кит пожимает плечами. – О пап, я рассказала Гарри про твою акустическую гитару – ту, что ты привез из Испании. Но почему-то не нашла ее. Ты ее куда-то сплавил?

Чувствую, муж пытается встретиться со мной взглядами. Так, пора заняться пудингом.

– Попробуем лимонный пирог? Он из «Родоса». И, Кит, для тебя есть пирожное «Принцесса».

Дочка бочком пробирается ко мне. Обнимаю ее, и что-то исчезает, словно от меня отваливается слой оболочки. Мельком вижу ту маму, какой помнила себя раньше, – мать, которая недолго была довольна своей судьбой.

Покончив с пирожным, Кит возвращается и становится рядом, у раковины. Я очищаю противень от пригоревших кусочков. Снова думаю о Джезе: как он там? Эти мысли нагоняют тревогу. Парень сейчас недостижим для меня, и это неправильно. Он должен быть в теплой музыкальной комнате. Все идет как-то не так. Будто что-то ценное, настоящее выходит из-под контроля.

– Помнишь то лето? – спрашиваю Кит.

Она вытирает противни, которые я вымыла.

– Тогда все гнило. Было душно и сыро. По всей Восточной Англии зерновые портились на корню, стояла такая вонь… Появились жуткие комары. Кошек замучили блохи. А у тебя на голове завелись вши.

– Мама, ну зачем об этом сейчас? Вши… тьфу, гадость!

– Эй! Ты же учишься на медицинском!

– Да, и что? Прибереги воспоминания о паразитах для кого-то другого. Не моя это тема.

– Ну и ладно. Помню, через дорогу, на капустном поле, листья кочанов заплесневели. Смрад стоял ужаснейший! Я думала, на нашу землю пало какое-то проклятие. Все, что должно было спеть и плодоносить, жухло и хирело. Потом мы с тобой тоже заболели на неделю или больше.

– Не помню, – говорит Кит.

– Немудрено. Тебе тогда и шести не было.

– Все равно, к чему вспоминать то лето? Можно припомнить кое-что получше. Например, май, деревья, усыпанные цветами. Помнишь цветущую коровью петрушку вдоль живой изгороди? А васильки в саду в июне? Господи, я порой так скучаю по Восточной Англии! Там правда чувствуешь, как меняются времена года. А в городах это нереально.

Конечно, провинция – настоящий дом для Кит. Она познавала мир под необъятными небесами, посреди маковых полей. Первые отражения на ее чистой детской сетчатке – белые облака на фоне синего неба и зеленый свет, сочащийся сквозь густые кроны каштанов. Первые впечатления мы получаем задолго до того, как сознаем, что можем видеть, и они навсегда впечатываются в недра нашей памяти. Из них формируется истинный образ дома.

Мои первые «картинки»: река и ее грязь, кости и гладкие меловые камешки, вынесенные на берег, керамические дренажные трубы, изношенные детали машин и прибитые к суше бревна. Канаты и цепи, украшенные влажно-блестящими водорослями. Низкие серые небеса над высоченной стеной электростанции и ее темные монолитные трубы. Стальной угольный причал вытянул над рекой лязгающую бурую ручищу. Кит никогда не видела Восточную Англию так, как я. Для меня это было как изгнание.

В самом деле, отчего же я говорю именно о том единственном гадком лете? Почему хочу натолкнуть ее светлые воспоминания на нечто мрачное, что лучше было бы забыть навеки?

– Ты абсолютно права, – вздыхаю я, вытираю стол и включаю кофемашину. – Храни в сердце добрые воспоминания. Пожалуйста, дорогая. Это очень важно.

Позже, когда Кит и Гарри отправились наверх спать, Грег возвращается на кухню и включает CD гитариста Джона Уильямса. У меня сердце замирает. Муж садится за стол напротив, наливает нам в бокалы по большой порции коньяка, тянется над столом ко мне и берет за руку. Просяще улыбается бледными губами пожилого человека. Щетина у него седая. Длинные волоски торчат из ноздрей и ушей. Под кожей – паутинка тоненьких красных лопнувших вен. Он сжимает мою ладонь:

– Прости за то, что я наговорил.

– Что? За что тебя надо простить?

– За обвинение в пассивной агрессивности. Это ни в какие ворота…

– Да все нормально, – вздыхаю я. И убираю руку.

– Сядешь рядышком?

Я обхожу стол и сажусь на скамью возле мужа. Грег обнимает меня за плечи. Чувствую запах кофе и старой шерсти. Не сказать, что аромат неприятен, а сидеть рядом с мужем противно. Знакомые ощущения. Они сопровождают меня последние двадцать пять лет, это почти часть меня, так же как и запах Дома у реки, который не замечаешь, пока не уедешь хоть ненадолго.

Грег притягивает меня к себе и, несмотря на сопротивление, наклоняется, целует в губы.

Никогда не любила целовать Грега, а сейчас, когда мы в таком возрасте, это и вовсе нелепо. Отчего так? Все ли супружеские пары с годами чувствуют неловкость, когда целуются? Пробую отвечать. Чуть приоткрываю рот, муж проталкивает язык меж моих зубов. И что ощущаю? Всего лишь его язык у себя во рту. Совсем не похоже, что этому занятию можно самозабвенно предаться. Ни на что не похоже, потому что это – ничто. Легкий привкус коньяка и лимонного пирога… Накатывает страх: а вдруг меня сейчас вырвет… Отталкиваю Грега.

– Соня, у меня нет интрижки на стороне, если это вдруг пришло тебе в голову. Вовсе не поэтому я тут читал тебе нотации. Честное слово.

– Вот и отлично. Об адюльтере я, кстати, и не думала.

– Просто иногда такое чувство, будто ты не хочешь видеть меня рядом.

– Ерунда! С чего это вдруг у тебя «такое чувство»?

– Ну, сама посуди. Мы с тобой не спали уже три месяца. Я имею в виду: не просто делили постель.

– То есть не трахались.

– Если тебе хочется употребить именно этот глагол. Я бы сказал «не занимались любовью».

– Я просто проясняю тему разговора.

– Ладно. Мы говорим о сексе, Соня. Три месяца. А до этого – как долго? Шесть месяцев? Восемь?

– Да, только мы с тобой не из тех супругов, что готовы совокупляться в любой момент, когда не спят.

– Если ты о себе – да, это так.

– Что-что?

– Я-то делаю все, что могу. Потому что хочу, чтобы мы… чтобы мы занимались сексом чаще. Ты еще желанна для меня, дорогая.

– Как это «еще»? Хочешь сказать, после сорока четырех я уже буду ни на что не годна?

– Ладно-ладно, прости. Не надо было мне употреблять слово «еще». Я просто говорил о том, что мы уже много лет вместе. Да, в нашей жизни были трудности, но я думал, в последнее время дела идут на лад. Кит выросла. Я не потерял к тебе интереса. Некоторые мужья… Господи, Соня, некоторые знакомые мне мужчины – они пресытились женами и постоянно ходят налево, направо и прямо. Но я не такой. Ты – единственная. Всегда была ею. И всегда будешь. Потому-то я и хочу, чтобы мы переехали. Чтобы чаще были вместе. В нашем доме. Не в том, что на самом деле принадлежит твоим родителям. Прошу тебя, подумай хорошенько. Женева. Чистейший воздух. Горы.

А почему бы ему не отказаться от своей идеи?

– Идем в постель?

Я проснулась посреди ночи: приснился страшно истощенный Джез. Тело мальчика пожелтело, иссохло и сморщилось. Воняло гниющей капустой, на нем копошились вши и мухи, вгрызаясь в когда-то безупречную плоть. Придется выбраться из постели, оставить храпящего после соития Грега. Натягиваю кимоно и собираюсь отправиться наверх, в музыкальную комнату, но – как толчок – вспоминаю: мальчика там нет! Иду вниз. Надеваю поверх кимоно длинное шерстяное пальто и сапоги. Поворачиваю ручку входной двери и неслышно выскальзываю в ночь.

Глава пятнадцатая

Ночь с четверга на пятницу

Соня

Он смотрит на меня широко открытыми глазами. И молчит.

– Больше не придумал способов показать, как расстроен тем, что я упрятала тебя сюда? – спрашиваю.

Джез не отвечает.

– Поверь, пожалуйста: я этого не хотела. Приехали люди, которым твое присутствие не понравилось бы. Пришлось спрятать тебя, ради твоего же блага.

Зажигаю свечу. Смотрю на парня в свете дрожащего огонька. Я в смятении. Что-то изменилось. Лицо Джеза бледное и нездоровое, прямо как в том сне. Кожа чуть влажная. Чувствую, как начинаю злиться, но не могу понять на кого. На Джеза – за его вялость? На Грега – за то, что вернулся и вынудил меня так поступить с мальчиком? Или на кого-то еще?

Сажусь на кровать, наливаю воды и предлагаю юноше, но он отворачивается, отказываясь пить. Впервые с воскресенья Джез такой… неуступчивый.

– Поверь, мне тоже все это не нравится, но мы должны выдержать. Это ненадолго. Обещаю. Поешь, прошу. Вот, взгляни, я купила пирожные в «Родосе». Выбирай: «Принцесса» или это, с лимоном.

Он громко вздыхает и плюет в меня. Не один раз – плюет снова и снова. Так неожиданно, резко и яростно, что я не успеваю пригнуться.

Слюна течет по моей щеке. Вытираю ее рукавом пальто:

– Это уже совсем ни к чему. Я прибежала сюда посреди ночи убедиться, все ли в порядке: не холодно ли тебе, не страшно ли. Только поэтому и пришла, Джез, – проведать тебя. Не кусай руку дающую.

Мальчик не отвечает.

Я снова сажусь на кровать рядом с ним, убираю влажную челку с его лба, давая понять, что не злюсь за этот взрыв, хоть и было очень больно. Парень вздрагивает от моего прикосновения.

– Если не собираешься говорить, если не хочешь даже сказать, что не так, я не смогу помочь.

Сижу словно оглушенная, на этот раз не яростью, а безысходностью, разочарованием от мысли, что должна вот так держать здесь Джеза. Я хотела совсем другого: чтобы он вернулся в музыкальную комнату, начать все сначала. Показать парню, что желаю ему только добра. Что и не думала обратить все в кошмар. Точно так же, как не хотела, чтобы он плохо думал обо мне, считал, что я могу как-то навредить ему, причинить боль. А вышло наоборот. Это не я. Некая сила завладевает тем, что у нас есть, – и все портит. Это я предсказала на кухне, вспомнив то странное лето в Восточной Англии. Все, как тогда, когда наши с Себом отношения превратились в нечто постыдное.

– Все будет хорошо, ты же знаешь, – продолжаю я. – Просто замечательно. Нам с тобой всего лишь надо пережить этот недолгий период.

– Вы же везли меня домой.

– Конечно, – киваю, – так и было. Но, пойми, это пока невозможно. Так сложились обстоятельства. Ты ведь сам сказал: будет трудно объяснить все людям. Я подумала и решила: ты прав. Объяснить было бы просто невозможно.

– Хелен и Алисия ведь понятия не имеют, где я? Вечеринка-сюрприз была ложью.

– Джез, я не имею привычки лгать. Идея с вечеринкой, если помнишь, пришла в голову тебе, а не мне.

Мальчик начинает извиваться, пытаясь растянуть путы из скотча:

– Почему я связан? И под замком? Где я?

– Ш-ш-ш! Все хорошо. Ты по-прежнему совсем рядом с моим домом. Я бы не стала увозить тебя далеко. И никогда бы не бросила. Ты же знаешь.

Делаю паузу – жду, пока Джез не успокоится.

– Единственное, о чем сожалею: следующие пару дней обстановка будет, мягко говоря, не так шикарна. Меня вынуждают держать тебя в неподходящих условиях. Но это ненадолго.

Смотрю на парня: доходит ли до него хоть что-то из сказанного?

Он перестает дергаться и глядит на меня. На лице – сомнение: будто хочет поверить, но не позволяет себе сделать это.

– Обещаю.

От промозглости в гараже ноют кости. Здесь хуже, чем я думала. Даже под пуховым и шерстяным одеялами с бутылью горячей воды Джез дрожит. И хотя на мне поверх кимоно длинное, черной шерсти зимнее пальто, шарф и сапоги, я тоже не могу удержаться – стучу зубами. Губы так онемели, что трудно говорить. Надо как можно скорее принести сюда еще одно пуховое одеяло. Не дай бог, мальчик заболеет.

– Воспринимай происходящее как небольшое приключение типа вылазки в лес. Я, как всегда, принесу все, что захочешь. Только попроси. Смотри – вот акустическая гитара. Вот фонарик, если вдруг понадобится свет.

– Как я играть-то буду, если вы склеили мне запястья этим… Что это? Технический скотч?

– Поверь, я вовсе не хотела лишать тебя свободы. Просто беспокоилась, вдруг ты проснешься, запаникуешь и поранишься, пытаясь сделать что-нибудь необдуманное.

Мы не говорим о том, что я постоянно помогаю ему не испачкаться. Знаю, как это было бы унизительно для парня.

– Разрежу его, как только придешь в себя. Мне не нравится ограничивать тебя. Хочу, чтобы ты играл на гитаре, курил, мылся. Жаль, здесь нет водопровода. Я принесла мягкую мочалку обтереть лицо. В пластиковой канистре вода. Джез, я делаю все возможное, чтобы даже здесь тебе было комфортно.

Говорю, что освобожу мальчику одну руку, чтобы он мог попить. Достаю из кармана кухонные ножницы, срезаю скотч. Подношу стакан с водой к губам парня. И в этот момент он снова начинает бунтовать.<

> Резким ударом выбивает питье у меня из руки, стакан врезается в столбик кровати. Вижу, Джез так завелся, что даже сидя может дотянуться до меня. Неизвестно, как у него в руке оказался осколок стекла. Я отскакиваю, он резко бросается на меня. Уворачиваюсь, но парень все же хватает меня за запястье рукой, в которой зажат осколок стекла, и пытается удержать, оставляя длинную цепочку неглубоких проколов на моей коже. Повезло, что Джез все еще слаб от вчерашней вечерней дозы снотворного, да и в движениях ограничен: рука и обе ноги привязаны к кровати. Воспользовавшись этим, толкаю юнца обратно на постель. Становлюсь на него коленями. Мальчик кричит и снова пытается порезать меня стеклом в свободной руке, но слабость и потеря чувствительности от холода забирают у него последние силы. Я выкручиваю ему руку. Джез визжит, когда я отрываю от рулона в сумке полоску ленты и опять крепко приматываю его запястье к стойке кровати.

Стою и смотрю на него сверху вниз. Себ часто пугал меня: грозил, что бросит. А еще он мог быть грубым. Но никогда не бросился бы на меня так, как Джез сейчас.

– Джез, поверь… – Сглатываю. – Я не хочу тебя так вот привязывать. Мне больше нравится смотреть, как ты двигаешься, слушать, как ты играешь. То, что ты сейчас сделал, очень обидно.

Недолгое молчание.

– Все, что я делаю, – для твоего же блага, – говорю я, видя, что мальчик не собирается отвечать.

А потом вытаскиваю шарф из щели под окном и с большой неохотой плотно заматываю Джезу рот:

– Для твоего же блага.

На улице тьма кромешная и холод такой, что колет глаза. Несколько минут я привыкаю к темноте. В небе – ни звездочки. Прилив – в высшей точке, и река бьется всего лишь в паре футов от верха стены. Слышно непрекращающееся «бряк-бряк-бряк», будто кто-то хочет привлечь мое внимание к железному скелету угольного причала. Не совсем обычная для ветра ритмичность, хотя я понимаю, что всего лишь пугаю сама себя. Приказываю себе посмотреть. Ничего, только смутный, очень черный силуэт причала на фоне темной ночи. Бряцание на мгновение сменило ритм, будто кто-то или что-то там переместилось. Природа этих звуков неизменна: большой лист рифленого железа когда-то давно оторвался и хлопает на ветру; в штормовые ночи – особенно громко. Осторожно иду вперед. У стены ритмично плещет вода. И тут я отбрасываю все сомнения: слышу чье-то дыхание.

Замираю. Внизу, на воде, что-то есть. Так и тянет заглянуть за стену, проверить, кто там. Стая лебедей качается на волнах, сбившись в кучку от холода, – тусклое призрачное серебро в темноте. Чувствую теплый трепет облегчения. Слышала, что индусы почитают лебедей за то, что их перья не намокают. Так же как святой живет в миру, не будучи к нему привязан. Одна из птиц поднимает и расправляет крылья, демонстрируя их белую мускулистую изнанку, – я вдруг вспоминаю пластику танцоров в балете «Лебединое озеро». Но это видение тут же вытесняет другое: Джез, каким я его оставила, – руки привязаны к изголовью кровати. Вновь меня охватывает раскаяние за то, что мальчик теряет свою красоту, лежа там совсем один и слабея. Подхожу к двери в стене Дома у реки. Череда видений и воспоминаний: лебеди, танцоры балета, Себ, Джез – смешалась в голове.

На несколько мгновений замираю, едва отваживаясь дышать. Проскальзываю в прихожую, оставляю там пальто и сапоги. Тихонько спускаюсь в туалет. Закрываюсь. Жду. Стараюсь дышать тихо, но получается шумно и заполошно. Включаю холодную воду, подставляю под струю кровоточащее запястье. Кровь не останавливается, продолжает сочиться из ранок, окрашивая воду в розовый. Прислушиваюсь. Кто-то поднимается по ступеням! Скрип половиц, шаги на площадке. Закрывается другая дверь. Когда все стихает, гашу свет, сдвигаю защелку. Открываю дверь. Стройный силуэт шагает ко мне из темноты.

– Соня?

Это Гарри.

– Искал туалет. Никак не мог вспомнить, где он наверху.

– Будь как дома.

Мысленно удивляюсь сама себе: почему я выдала фразу, которой нет в моем лексиконе? И как абсурдно это звучит здесь, в темноте, возле туалета на первом этаже. Может, это просто воображение, но мне чудится, будто Гарри смотрит мне в спину, пока я поднимаюсь по ступеням в свою спальню, чтобы тихонько скользнуть под одеяло рядом с Грегом.

Глава шестнадцатая

Пятница

Соня

На следующий день, в пятницу, Грег объявляет, что купил нам всем билеты в Королевский оперный театр на генеральную репетицию «Тоски»; сначала прокатимся на «Клипере» вверх по реке, а затем – шампанское и «пострепетиционный» ужин. Кит вне себя от радости. Сварив кофе, они с отцом садятся рядышком и обсуждают сопрано, пока Гарри принимает душ. Все как в тумане, меня будто здесь нет. Я словно смотрю на них из параллельной вселенной. Не могу оставить Джеза одного. Тем более после нашей стычки ночью. Нужно убедиться, что у мальчика все в порядке и мы снова друзья. Бесчеловечно оставлять его в таких условиях. Я должна быть уверена: юноша понимает, что я испытываю к нему только нежность.

– Должна прийти Джуди, – жалуюсь мужу. – Не хочу оставлять ее в доме одну: она обязательно сделает что-нибудь не так.

Это полная чушь. Я еще ни разу не указывала Джуди, что делать. Она приходит убирать в Дом у реки уже больше пятнадцати лет, и я никогда не контролировала ее, как мама раньше.

– Но, милая, нам так редко выпадает шанс провести время вместе, немного развлечься, к тому же Кит приехала. И Гарри.

Крепко зажмуриваюсь – и вижу Джеза в промерзшем насквозь гараже. Связанного. С замотанным ртом. Такого одинокого. Мальчику нужна чистая одежда. Он негодует и обижается на меня.

– Оставь Джуди записку. И хоть разок отдохни от дел. – Муж подходит ко мне сзади, обнимает за талию (терпеть этого не могу) и утыкается носом в шею. – И выходить нам надо tout de suite, [16]16
  Тотчас, немедленно (фр.).


[Закрыть]– произносит он. – Давайте, шайка-лейка, хватайте свои пальто и шарфики, на реке сегодня будет чертовски холодно.

– Догоню вас на причале, – говорю я. – Идите, напишу пока Джуди записку.

– А я подожду вас, – выдает Гарри. – Кит, ты иди пообщайся с папой.

Парень болтается по дому, пока я играю великий спектакль написания записки домработнице: кончилась мастика для паркета; зеркала подождут, можно в этот раз не мыть; под раковиной появилось немного накипи… Фарс, да и только. Что, интересно, она обо мне подумает? Если б кое-кто не маячил за плечом, нацарапала бы что-нибудь на листке и бросила его в мусорное ведро, но приходится продолжать эту бессмысленную возню. А он будто не может встать подальше. Есть такие люди. Не ведающие физических пределов, они, будто зная наперед ваши намерения, как нарочно, всякий раз оказываются у вас на пути – на квадратном ли футе или на площади торгового зала. Иду к раковине налить себе воды – во рту пересохло, – Гарри делает шаг туда же и встает спиной к ней, сложив руки на груди. Щетина серой тенью лежит на его скулах, кожа под ней слегка покраснела, чуть заметен двойной подбородок. Наблюдая, как открываются и закрываются сухие тонкие губы Гарри, вновь задумываюсь о быстротечной юности Джеза, чувствую, как она ускользает… Бойфренд дочери что-то говорит, но мне это неинтересно.

– …Клуб любителей гребного спорта, там, за рекой. – Гарри машет куда-то в сторону кухонного окна. – Вы с Грегом там не состоите? Попробуйте, вы же все лето здесь. Хотя, наверное, вряд ли…

– У нас есть ялик – в лодочном сарае, вниз по улице. Но желания вступить в клуб никогда не было, – отвечаю холодно.

– О, я, кажется, понимаю.

– Вот как?

– Да. Такие общества – почти всегда бесполезная трата времени. Интереснее все делать самим. Хотя нам с Кит очень нравится теннисный клуб в универе.

Хочу добавить, что, хоть я и «все лето здесь», это не гарантирует ему приглашения. Но Гарри снова начинает говорить. Я с трудом улавливаю смысл слов, слетающих с его языка. Что-то о привязанности людей к своим домам и необходимости переезда. Эту тему я точно не хочу с ним обсуждать. Говорю, что мне надо найти для Джуди резиновые перчатки, наклоняюсь и начинаю копаться под раковиной, надеясь, что он поймет намек и уйдет. А он крепко стоит на кухонном полу, прямо по-хозяйски расставив ноги. Почему же так получается: я здесь, с этим парнем, а тот, с кем хочу быть, вынужден лежать замерзший, скованный в гараже?

Десять утра. Мы на причале. Билетер Шейла закуталась в шерстяной шарф, от резких порывов ледяного ветра ее лицо краснее, чем обычно. Грег и Кит – не большие любители болтать с местными, а мне нравится перекинуться с ней словечком. Говорю Гарри, что сама куплю билеты. Он наконец отстает от меня и присоединяется к Грегу с Кит в стеклянном зале ожидания в конце понтона.

– Следующий будет минут через десять, – сообщает билетерша, отрывая корешки.

Мимо нас вниз по реке проходит оранжевое спасательное судно, от поднятых им волн причал подрагивает и скрипит.

– Представляете, этого мальчишку до сих пор не нашли, – возмущается она. – Который день прочесывают реку.

– Какого мальчишку?

– Вы что, газет не читаете?

Шейла работает на причале с самого нашего знакомства. Живет в собственном доме в Вулвиче со стариком-отцом и несчетной стаей кошек. И жадно читает местную газету, никогда ничего не упуская.

– Когда река забирает малолетку, это хуже всего. Каково родителям-то! Что бы там ни писали в газетах, это самоубийство. А все марихуана проклятая! Сколько пацанов знакомых из-за этого пошли по наклонной! Да и купить эту гадость теперь можно везде, прямо у школ продают! Она вгоняет детей в меланхолию и такую глубокую депрессию, что не выкарабкаться. А этот покончил с собой, вот что я вам скажу. – Она качает головой, а после интересуется, как я поживаю.

– Замечательно, Шейла, спасибо. Лучше не бывает.

Мысленно радуюсь, что на самом деле Джез не утонул и не страдает от марихуановой депрессии, а жив-здоров и находится у меня. Пусть он временно лежит с кляпом во рту в гараже, но мой второй муж и дочь завтра уезжают, так что я скоро опять верну Джеза в его замечательную музыкальную комнату.

Мы с Шейлой обмениваемся еще парочкой любезностей, а потом я присоединяюсь к своим в зале ожидания. Подходит кораблик, новые волны бьются о причал.

«Клипер» сегодня заметно качает. Погода штормовая, и на моей любимой открытой палубе слишком холодно. Мы по большой дуге выходим на середину реки. Здания Кэнэри-Уорфа словно покачиваются в такт волнам, в их окнах отражается свинцовое небо.

Река мне знакома лучше, чем собственная шкура, но порой ее течение меня пугает. Сегодня – один из таких дней. Серая зыбь враждебна, наше суденышко опасно качается вверх-вниз. Не могу расслабиться. Не хочу смотреть на воду. «Клипер» набирает скорость и начинает резать носом волны.

По одному борту минуем Гринвич, по другому – высокие здания. Идем вверх по реке к причалу «Мастхауз террэйс», а потом – к Гринхаузу. Через двадцать минут швартуемся у причала в Кэнэри-Уорфе. Никогда не перестану удивляться, как долго добираться сюда по воде, хоть Кэнэри-Уорф и напротив Дома у реки. А до Куинс-Хауса, который вроде бы выше по течению на другой стороне Гринвича, всего пять минут пешком.

Мы снова отчаливаем. Грег болтает с Гарри. Старший купил младшему пива в баре, и оба поглощены друг другом: мужской разговор. Кит строчит кому-то эсэмэску, сосредоточенно склонившись над мобильным. Очень хочется подсесть к ней, поговорить о пустяках, – кажется, так коротают время вместе другие матери и дочери. Только вот не знаю, как начать. Грег монотонно бубнит: мол, движение по реке когда-то было оживленнее, чем на улицах, как вода темнела лесом мачт, лодки с трудом могли разминуться. А склад табака в Ваппинге в прошлом считался крупнейшим общественным зданием в мире.

– Автор проекта, можешь себе представить, строил тюрьмы Дартмур и Мэйдстуон.

Гарри задумчиво кивает. Трудно понять, интересны ли ему лекции Грега.

– Вон там, посмотри, казнили людей за преступления «на море». Там в полицейском участке вели «самый печальный на свете журнал». Хронология самоубийств и попыток. Да, невесело. История Темзы не всегда светлая. – Грег делает очередной глоток пива.

Зябко ежусь. Всякий раз, когда проплываю мимо опрометчиво возведенных в 1980 году жилых домов на другом берегу, становится не по себе: кажется, река не готова была одеться в такую безвкусицу. Склады, о которых рассказывает Грег, верфи, что в годы моего детства назывались «Вест-Индия док», и Собачий остров, «сотрудничали» с Темзой: принимали грузы, привезенные на баржах. Между зданиями и снабжавшей их рекой было что-то вроде взаимного уважения. Новые сооружения пребывают в высокомерном неведении о том, что находится под ними. Именно здесь пробегает трещина между ними и нуждами реки. Гарри явно не чувствует связи с Темзой, Грег постигает ее скорее умом, чем сердцем. Муж никогда до конца не понимал, почему я не могу уехать отсюда.

Вцепляюсь руками в края сиденья и думаю о тайнах, что река прячет в глубине, о сокровищах, что подбрасывает в отливы. Тамаса. Темная река. Сегодня Темза чернее, чем когда-либо.

Прибываем в Пул. Это полоска воды между Тауэром и Лондонским мостом. В бешеной толчее волн суденышко немилосердно качает.

Проходим под Блэкфрайрсом. Грег рассказывает Гарри, которого давно укачало, что этот мост назван в честь когда-то существовавшего здесь монашеского ордена. Скользим мимо Саут-Бэнка; вдоль деревьев тянутся цепочки крохотных голубых огоньков. Кит тянет Гарри за руку, они отходят от Грега и, приникнув к окнам, восклицают: «Какое милое зрелище!» Наконец, живые и здоровые, мы швартуемся на набережной Виктории.

Шагаем по Вилльерс-стрит, потом через Стрэнд к Оперному театру. Совсем скоро мы уже удобно устроились в его красно-золотистом бархатном чреве, насколько возможно далеко от темных вод Темзы.

Грег достал билеты на балкон первого яруса. Я исследую аудиторию, вдыхаю ароматы дорогой парфюмерии и, когда оркестр занимает места в яме, хлопаю, как и все. Раздвигается занавес – я отдаюсь музыке и действу, потому что до конца представления больше нечем заняться.

Опера для меня – своеобразное слабительное. Тоска страдает, как и я, от ревности, подозревает каждого, кто мог бы покуситься хоть на чуточку предназначенного ей внимания любовника. Как и я, она сделает для него все, даже убить готова; это женщина, мужество которой вызывает восхищение. Однако ни эти размышления, ни музыка, ни сюжет не помогают части моего рассудка успокоиться. Я жду момента, когда смогу вернуться к Джезу. Срезать с мальчика путы, окружить заботой.

Но сегодня судьба не благоволит ко мне. Едва объявляют антракт, я – впереди всех – сбегаю по лестнице и лицом к лицу сталкиваюсь с Хелен.